1

В последних числах июля небольшой особняк на одной из тихих улиц Бухареста внезапно ожил, засветился окнами, заскрипел заржавевшими петлями. Хозяин его, разбогатевший на транзитной торговле, еще в январе уехал в Париж, но, несмотря на вызванное войной вавилонское столпотворение в городе, на особняк этот никто доселе не посягал, поскольку владелец заломил за аренду совершенно сумасшедшие деньги. Однако к означенному времени нашлась-таки мошна, выдержавшая запрошенное без торговли; особняк был снят на полгода, и до приезда нового хозяина распоряжался в нем шустрый человечишка Евстафий Селиверстович Зализо.

Поначалу Варя наотрез отказалась переезжать. В Кишиневе ее двусмысленное положение было еще терпимым: кругом было полно русских семейств, а рядом находился Федор, который там, за рубежом, задерживаться не собирался, поскольку вместе с ними ехал штабс-капитан Алексей Николаевич Куропаткин, обещавший протекцию. И если для Федора Бухарест был лишь пересадкой, то для Вари он казался тупиком, в котором она оставалась без брата, без знакомств и даже без возможности по собственному желанию уехать домой, в Россию.

В Кишиневе она освоилась быстро. Роман Трифонович вел себя безукоризненно, был внимателен, ненавязчив и, хотя и позволил себе накупить уйму драгоценностей (носить которые она категорически отказалась), ни на чем никогда не настаивал. До ее отказа ехать с ним в Бухарест.

– Колеса мои заскрипели что-то, – вздохнул он. – Поглядеть надо, где застопорилось: то ли подмазать, то ли из грязи вытолкнуть, то ли подпрячь кого. Это только на месте решить можно, а потому не обойтись мне без вас, Варвара Ивановна. Никак не обойтись – дело под гору покатится.

Если бы он уверял, что дня не может прожить один, если бы умолял для себя, Варя не согласилась бы на еще одно и куда более позорное унижение. Но он беспокоился о деле, просил помочь, нуждался в ней, и Варя, поколебавшись, дала согласие. И через неделю засветился огнями заброшенный особняк румынского богатея.

Вскорости по прибытии в Бухарест Хомяков навестил Варю в отведенной ей половине, был угрюм и озабочен.

– Варвара Ивановна, нижайшая и обязательная просьба: будьте хозяйкой ужина. Ожидаю гостей, мне весьма нужных, которых надобно принять со всей любезностью.

– Сударь, это невозможно. – Варя встала, прошлась по гостиной, нервно теребя руки. – Вы представьте мое положение.

– Нет, уж вы сперва наше, – он резко подчеркнул последнее слово, – положение представьте. Нащупал я стену, в которую все дело уперлось. Крепкая стеночка, лбом такую не прошибешь. Такую только обойти можно, и тут уж я на вас уповаю. Плетите им, что хотите, только думать не давайте. Они ведь на меня как на мужика смотрят, а надо, чтоб мужик этот им своим показался. Вот какая задачка, Варвара Ивановна, задачка, которую без вас не решишь, так что готовьтесь любезной быть. Отменно любезной, без сучка и задоринки.

Поспорив немного, Варя сдалась. Не потому, что Хомяков был настойчив, а потому, что поняла его озабоченность и уже не могла, не имела права отказать в помощи. И хотя роль ее была оскорбительна, а положение двусмысленно, она решительно приказала себе обо всем забыть и стала готовиться к предстоящему приему.

Первым гостем оказался Алексей Николаевич Куропаткин, чему Варя очень обрадовалась. Куропаткин был умен, приветлив, дружелюбен, и их кишиневское знакомство быстро и без натуги переросло в дружбу. Следом прибыли экипажи с Александрой Андреевной Левашовой, князем Насекиным и Лизонькой с мужем – весьма напыщенным генералом из того сорта людей, что получают чины и ордена за умение своевременно говорить своевременные слова. О приглашении Левашовой с братом Варя знала, но появление Лизоньки было для нее полной неожиданностью. Она тут же вспомнила их последнее свидание, свою суетливую неуклюжесть и с ужасом ощутила, как начинает увядать ее живость сейчас. Но Лизонька рассыпалась в таких любезностях, что Варя сразу поняла: здесь, в Бухаресте, их роли поменялись местами.

– Я так рада, так счастлива видеть вас в этом противном городе, дорогая Варенька! Вы позволите мне называть вас столь дружески? О, мы же знакомы целую вечность, я помню вашу прелестную усадьбу. А здесь у вас – дворец. Шик, просто шик! О, Федор Иванович, очень, очень рада вас видеть.

Левашова была сама приветливость: расцеловалась с Варей и все время подчеркивала их особое семейное знакомство. Князь молча улыбнулся одними губами, но при этом поцеловал руку, что больно кольнуло Варю. Она сразу напряглась, ожидая язвительных намеков, но Насекин молча прошествовал к мужчинам. Зато генерал хрипло зарокотал, едва успев раскланяться:

– Слышали новость, господа? Светлейший князь Имеретинский демонстративно отказался от службы при государе и пожелал в строй. Положительно эти грузинские царевичи до сей поры ничему так и не научились.

– Может быть, князь хочет восполнить этот пробел на поле боя? – с улыбкой спросил Куропаткин.

– Вежливости там не научишься, – сердито сдвинул брови генерал. – Учтивость есть первейший признак истинного благоговения перед монархом, а не гусарская бравада. – Он вдруг понизил голос: – Кстати, та особа, присутствие которой было обещано вами, почтеннейший, – генеральская голова чуть отметила направление, где стоял Хомяков, – в свое время пострадала именно в связи с нарушением первейшего признака.

– Вы говорите о госпоже Числовой? – холодно уточнил Роман Трифонович. – Она прибудет несколько позже. Напомните, чтобы я не позабыл вас представить.

– Благодарствую, – генерал заметно сбавил спесь. – Я был бы искренне рад засвидетельствовать глубокоуважаемой Екатерине Гавриловне мое нижайшее почтение за то благородное терпение и достоинство, с которыми она несла свой крест.

Генерал спешил засвидетельствовать свое почтение бывшей танцовщице Числовой вовсе не из сострадания к ее недавней опале и ссылке, а потому, что она была «внебрачной супругой» великого князя Николая Николаевича-старшего и ныне вновь находилась в фаворе. Ее беспардонное поведение в Царском Селе возмутило императора, который тут же выслал ее в Лифляндию, потребовав от брата незамедлительного прекращения этой связи. Но к тому времени Числова успела нарожать детей, Николай Николаевич любил ее и после удачного форсирования Дуная упросил государя простить зарвавшуюся фаворитку. Устроив домашние дела, Екатерина Гавриловна незамедлительно прибыла в Бухарест, где ее частенько навещал Николай Николаевич. Это последнее обстоятельство и объясняло нетерпеливое желание генерала быть представленным, а там и попытаться завязать более близкое знакомство с женщиной, имевшей большое влияние на самого главнокомандующего. Все это отлично понимали, но делали вид, что верят в искренность генеральских чувств.

– Несчастная женщина, – вздыхала Левашова. – Разлука с детьми, с горячо любимым человеком – ужасно, ужасно. Сколько мук, сколько мук!

– Можно подумать, сестра, что ты говоришь о боярыне Морозовой, – желчно усмехнулся князь. – Тогда присовокупи к мукам и нагайку, которая всенародно была пущена в ход Николаем Николаевичем-младшим.

Князь говорил с бледной улыбкой, глядя при этом только на Варю. Этот холодный иронический взгляд лучше всяких слов давал понять, что Сергей Андреевич во всем уже разобрался: и в целях этого вечера, и в планах Хомякова, и в жалкой, двусмысленной роли самой Варвары. Она ощутила вдруг обессиливающую неуверенность, представив, что и остальные гости, поняв игру, включатся в нее со всей светской утонченной беспощадностью и что против этого союза бессильны и она, и улыбающийся Куропаткин, и сам Роман Трифонович.

– Это… Это чудовищно, на что вы намекаете, князь, – вспыхнула Лизонька.

– Грязные сплетни, – вельможно рокотал генерал. – Вы повторяете неприличную клевету, князь, и мне, право, странно слышать от вас этот пасквиль на всеми уважаемую даму.

– Возможно, генерал, возможно, – согласился князь. – Во всяком случае я расскажу о ваших сомнениях Николаю Николаевичу-младшему. Вполне вероятно, что я что-то напутал с той поры, как он мне рассказывал, и хлестал он не нагайкой, а стеком. Я плохо запоминаю детали, но обещаю вам уточнить их.

Онемел не только генерал, но и обе гостьи: Насекин совершенно изменил фронт атаки. При этом он и Хомяков оставались совершенно невозмутимыми; Куропаткин, подмигнув Федору, отвернулся, пряча улыбку, а Варя с трудом сдержала смех. И этот возникший в ней неудержимый, злой смех окончательно смыл с души все остатки не только неуверенности, но и волнения. Она отчетливо поняла, что сегодня и генерал, и дамы будут льстить и угодничать, ибо, по их представлениям, дом, в который должна была прибыть сама Числова, был домом всесильным. И сила этого дома олицетворялась в тяжелой, мужицкой фигуре его хозяина. И Варя была свято убеждена, что силу подкрепляют совсем не миллионы Хомякова, а его воля, энергия, ум, умение не просто вести дело, но и бороться за него со всею страстностью и мощью характера. Нет, она не ошиблась в его ослепительной улыбке, в его зеленоватых, с хитрющим прищуром глазах, умевших так презрительно и властно смотреть на всех и с такой любовью – только на нее. Это мгновение оглушающей тишины стало мигом ее прозрения: она поняла, что не только он любит ее, но что и она – она, столбовая дворянка Варвара Олексина! – тоже любит этого уверенного, властного, сильного и решительного человека так, как и должна любить женщина, – на всю жизнь.

Все это мелькнуло, осозналось, и тут же Варя приказала всему исчезнуть: отныне она была настоящей хозяйкой, верной и преданной помощницей своего любимого, и потому легко повела разговор о Бухаресте, театрах, музыке – о том, о чем и следовало говорить, чтобы вывести гостей из транса. И все потекло по заданному руслу, потекло мило и свободно: Варя непринужденно болтала с дамами, Куропаткин о чем-то тихо спорил с Федором, Хомяков невозмутимо курил сигару, а генерал изо всех сил делал вид, что прислушивается к дамской болтовне. Однако ему было неспокойно – не от обиды (по его понятиям, осадить его мог только тот, кто стоял выше), а от прозрачного намека князя на дружеские отношения с сыном самого главнокомандующего. Как бы ни была отныне могущественна Числова, вызывать неудовольствие племянника государя по меньшей мере неразумно, и генерал, повздыхав и помаявшись, поднялся и начал ходить по гостиной, суживая круги, пока не оказался возле Насекина.

– Позвольте вопрос, князь. Вы – человек осведомленный. Когда же наконец Румыния вступит в войну?

– Она уже в нее вступила, – пожал плечами Насекин.

– Да, так сказать, номинально. Я же имею в виду непосредственное участие в боевых действиях.

– Вы пренебрегаете газетами, генерал. Они трубят на весь мир, что князь Карл намеревается лично сокрушить Османа-пашу.

– Газеты всегда преувеличивают.

– Однако направление указано верно. Третьего штурма Плевны не миновать, так почему бы нам не поделиться славою с тридцатитысячной румынской армией?

Разговор, затеянный генералом, заходил в тупик: Насекин отвечал весьма сухо. В поисках продолжения генерал начал было говорить о молодцах-солдатиках, на что князь вообще перестал реагировать. Из неудобного положения вывел неожиданно громкий голос Федора: он спорил с Куропаткиным и, как всегда, не выдержал тона.

– Равенство есть идеал справедливого общества, Алексей Николаевич, всеобщее равенство перед законом. А для этого необходимо прежде всего уничтожить сословия. Есть же, наконец, английская форма правления, когда монархия остается, но как символ, как знамя.

– Вы считаете, что Англия – идеал равноправия?

– Для нас – да! – с вызовом ответил Федор.

– Насколько мне известно, учение социалистов требует большего, Федор Иванович.

– При чем тут социализм! – отмахнулся Федор. – Я говорю не о перестройке общества, а лишь об улучшении существующего порядка. Произвол, нищета, казнокрадство, темнота и безграмотность – вот болезни Отечества. Разве это не должно тревожить душу каждого честного человека?

– Кхе, кхе! – внушительно прокашлялся генерал.

Он решил, что пришло время реабилитировать себя в глазах присутствующих: Федор давал повод для отповеди. Однако князь опередил его, сознательно лишая возможности своевременно произнести своевременные слова.

– Мечтаете об идеальной державе, Федор Иванович? Я тоже, но мечта моя более радикальна: ликвидировать все виды доходов. Любыми средствами: выкупом поместий, акций, земель, предприятий или их насильственным отчуждением в казну – это детали, которые всегда можно оправдать государственной необходимостью. Важно все, решительно все – золото, драгоценности, земли, заводы и фабрики, рыбные ловли и саму рыбу, скот и недра земли – все сосредоточить в одних руках. А далее вы – сам Господь Бог. Вы – единственный кормилец целой страны, ценитель заслуг и талантов, вы – раздатель милостыни в виде жалованья, единовременного пособия или пенсиона. У вас в руках – все мыслимое реальнейшее могущество: средства для жизни всего населения без различия сословий, чинов и званий. И вы разом покончите со всеми неприятностями – с возмущениями рабочих, строптивостью интеллигенции, бунтами мужиков и опасной самостоятельностью господ промышленников: есть-то всем хочется. Поверьте, правительство, которое первым осуществит это на практике, будет самым гениальным и самым всесильным правительством мира. И что самое парадоксальное, созданное на этой основе государство – называйте его как хотите, дело ведь не в словах – будет государством абсолютного равенства и общественной гармонии, ибо все равны перед куском хлеба насущного.

– Все это уже было, было, было! – почти с отчаянием выкрикнул Федор. – Вы смеетесь над нами, князь? Так признайтесь, и посмеемся вместе. А если говорите искренне, то зачем же зовете нас назад? Государство, воспетое вами как идеал, существовало в России в прошлом веке, когда все, решительно все, вплоть до жизни каждого подданного, было сосредоточено в руках монарха. И только указ Екатерины 1762 года положил конец этому варварскому абсолютизму. Это – идеал прошлого, а где же будущее, князь? Или, по свойству своего ума, вы способны лишь думать о том, что было вчера, и бессильны представить, что будет завтра?

– Завтра будет вчера, – улыбнулся Насекин. – История – это манеж, в котором скачут по кругу все те же лошади. Меняются лишь жокеи: старея, они уходят на покой, и новое поколение с энтузиазмом начинает брать те же барьеры. А в центре этой коловерти стоит некто, и бич в руках этого «некто» всякий раз подстегивает нового жокея. Жокей пришпоривает лошадь, лихо берет уже взятый его дедами и прадедами барьер и гордо именует собственный подвиг прогрессом человечества. Так что моя идея, Федор Иванович, столько же в прошлом, сколько и в будущем.

Насекин говорил с обычной ленцой, бесстрастно и незаинтересованно, будто читал нечто всем давно известное. И нельзя было понять, говорит он серьезно или шутит, предлагает нечто наболевшее или иронизирует по поводу социальных утопий. И поэтому все некоторое время молчали: Федор хмурился, готовя новые аргументы; генерал растерянно соображал, Куропаткин улыбался, и только Хомяков оставался невозмутимым.

– Идея ваша блестяща, но, увы, неосуществима, Сергей Андреевич. В вашей схеме нет места для частной собственности.

– В этом весь смысл, Роман Трифонович. Бич – в одних руках.

– Не получится, – вздохнул Хомяков. – Разворуют: раз не мое, не соседа, так отчего же не украсть? А поскольку ценности накапливать смысла нет – капиталы-то вы запретили иметь, не так ли? – то нет и цели. И ворованное пропивать начнут, это уж не извольте сомневаться. И в третьем колене ваша идеальная держава выродится в скопище воров да пьяниц. Нет уж, Сергей Андреевич, вы уж, пожалуйста, в своей радикальной системе непременно местечко для частного почина оставьте, а иначе – сопьются. И саму державу пропьют. Вместе с бичом.

– Любопытно, – холодно отметил князь. – Аристократия рождает бунты, а буржуазия – теории.

– Естественно, – улыбнулся Хомяков. – Буржуазии думать приходится.

– Не дай бог вас к власти допустить: ведь, того и гляди, уничтожите нас, пожалуй.

– Уничтожим, – согласился хозяин. – Работать заставим.

– Не боитесь потерь при этом?

– Какие же потери, коли лишние руки к труду будут приложены? Тут не потери, а прямая выгода, даже если в руках этих и течет голубая кровь.

– Любопытно, – повторил князь, вздохнув. – Любопытны ваши заблуждения, Роман Трифонович. Умеете анализировать, думать, теории создавать, но все так, будто до вас и света Божьего не было. Будто появились вы на пустом месте, прикинули, как дом поставить, и начали котлован копать, не обратив внимания, что фундамент уже давно заложен.

– Какой же хозяин на старом фундаменте новый дом поставит?

– Он не старый, он – вечный, Роман Трифонович, – с необычайной ноткой утверждения сказал князь. – Вечный, как сам народ.

– Поясните, – вдруг вмешался Федор. – Аллегории кончились, князь.

– Видимо, придется. – Князь надменно улыбнулся. – Видите ли, вчерашние лавочники, ныне ставшие господами философами материалистического толка, утверждают, что мы, аристократы, паразитируем на теле народа. Им простительно это заблуждение: они учились на медные деньги и считают, что эти медные деньги и есть наивысшая ценность. Но если взглянуть непредвзято, не с высоты денежного мешка, а хотя бы из седла, то можно открыть и иные ценности, подсчитать которые на счетах, правда, невозможно – понятие долга, чести, верности Отечеству в лице государя, веры и рыцарства, – то мы с лихвой отрабатываем свой хлеб. Мы цементируем нацию: уберите нас, и нации не будет. Останется народ с названием таким-то, но народ с названием – это еще не нация.

– Насколько я понимаю, князь, вы изложили свое кредо, – сказал Куропаткин.

– Совершенно верно, капитан, – серьезно подтвердил Насекин. – Причем вполне своевременно, в качестве последнего прости. Через два дня я отбываю, так сказать, на ту сторону: еду к туркам с миссией Красного Креста. И сейчас у меня грустный период прощаний. С особым удовольствием я запомню сегодняшний вечер. – Князь, привстав, поклонился Варе: – Благодарю вас за него, Варвара Ивановна. При случае не откажите в любезности передать поклон вашей сестре. Она все еще в Москве?

– Право, не знаю, – сказала Варя. – Последнее письмо ее было столь тревожным, что я не удивлюсь, если она окажется за Дунаем.

– Всех Олексиных неудержимо влечет к себе война, – грустно улыбнулся князь. – Вот и мне еще осталось проститься с одним из ее неукротимых демонов.

– Кто же заслужил столь необычный титул? – спросила Варя.

– Естественно, Скобелев-второй.

– Михаил Дмитриевич в Бухаресте? – быстро спросил Куропаткин.

Князь помедлил с ответом. Ему не хотелось открывать чужую тайну, но не хотелось и выкручиваться.

– И да и нет, – нехотя сказал он. – Для вас, капитан, по всей вероятности – да.

– О, я знаю о генерале Скобелеве одну весьма пикантную тайну, – вмешалась Лизонька, умевшая одновременно слушать во все стороны. – Ты позволишь, дорогой?

Генерал милостиво улыбнулся молодой супруге. А Федор сразу насторожился и пересел к Куропаткину: ему вспомнилась сказочка, рассказанная капитаном Гордеевым.

– Вы, Алексей Николаевич, проделали со Скобелевым всю Туркестанскую кампанию, а известно ли вам, почему генерал избрал столь оригинальный цвет мундира в бою?

– Полагаю, чтобы отличаться от других генералов, – серьезно сказал Куропаткин, чуть тронув Федора за локоть.

– Вот вы и ошиблись, ошиблись! – очень оживленно воскликнула Лизонька, словно ждала именно этого ответа. – Увы, все значительно прозаичнее. Просто белый цвет незаметнее всякого иного. Да, да, не удивляйтесь. Нам рассказывали о его опыте… Он известен вам?

– Признаюсь, нет, – невозмутимо улыбался Куропаткин.

– Так вот, этот знаменитый белый генерал еще до того, как стать «белым», – Лизонька старательно выделила последнее слово, – приказал обрядить три чучела в мундиры разного цвета – темно-зеленый, белый и… какой-то еще, тоже темный. Затем приказал лучшим стрелкам стрелять в эти мундиры. И что же вы думаете? Именно белый мундир оказался неуязвимым! В него труднее всего попасть, потому что он незаметнее других. И с той поры так ни разу и не ранен. А все кричат о невероятной отваге. Боже, Боже, если бы люди знали, сколь предусмотрительны их кумиры!

– Вы надели сегодня белое платье с той же целью? – холодно осведомился князь. – Тогда все верно, вы добились желаемого.

Лизонька покрылась алыми пятнами, изо всех сил продолжая сиять ослепительной улыбкой. Левашова укоризненно покачала головой, а Федор весьма некстати рассмеялся, впрочем, тут же сконфузившись. Варя, внутренне торжествуя, хотела перевести разговор, чтобы охладить очередную эскападу Насекина, но объявили о прибытии новых гостей, и неловкость сменилась оживлением, потому что в гостиную входила сама Числова в сопровождении полного, брюзгливого вида господина. Это был бывший управляющий генерала Непокойчицкого, старый друг и доверенное лицо Числовой Гартинг.

Наступило время Вари; наступило то, о чем просил накануне Роман Трифонович, ради чего затевался этот вечер, а возможно, и сам их приезд в Румынию. Приди Числова часом раньше, она бы встретила не приветливую, уверенную в себе хозяйку дома, а плохо знающую роль статистку, случаем попавшую в героини. Но сейчас Варя была само обаяние, опиравшееся на осознанное достоинство: роли уже не было, Варя стала сама собой, но собой любящей и любимой тем, кого любила. Ей уже не нужно было искать темы для беседы, думать о манере поведения, тоне, жесте, улыбке: встав на свои места, все стало естественным, а желание нравиться Хомякову и ощущение собственного места в его не только жизни, но и деятельности придавало Варе особую живость и непосредственность.

– Само очарование, – сказала Числова Гартингу. – Мы так отвыкли от искренности, что я с наслаждением греюсь сейчас в лучах чужой любви. И где наш мужлан откопал этакую карамзинскую свежесть?

Гартинг передал Хомякову лестный отзыв Екатерины Гавриловны, опустив, разумеется, заключительную фразу. Но передал не тогда, а при случае, то есть именно в тот момент, когда и следовало передать: он был весьма опытным дельцом. А в тот вечер он и сам заулыбался, ощутив веяние тех чувств, о которых знал лишь понаслышке. И встреча, и последовавший за ней ужин прошли так, как Роман Трифонович и помечтать не смел, при всем своем умении не только строить, но и дотошно разрабатывать собственные планы.

После ужина Хомяков увел Числову и Гартинга в свой кабинет. Прочие гости, посидев немного, начали разъезжаться. Генерал был доволен, что его представили всесильной любовнице главнокомандующего; Левашова – утолив свое любопытство и пополнив арсенал светских знакомств непосредственным контактом с той же особой; Лизонька с трудом скрывала раздражение, болезненно ощутив второстепенность своего присутствия; а князь Насекин, непривычно посерьезнев, сказал на прощанье:

– Я искренне благодарен вам, Варвара Ивановна. Предчувствия мои дурны, а чувства смешны до слез. Признаюсь, что пришел с одним образом в душе, а ухожу с двумя. Очень близкими, родными – и непохожими. Прощайте, Варвара Ивановна.

– До свиданья, князь.

– Конечно, конечно. – Насекин вздохнул. – Я прошу, очень прошу при случае поклониться вашей сестре. Нет, не поклониться, а кланяться. Всегда.

Он и на этот раз поцеловал руку, но в этом поцелуе уже было признание. И от этого Варе стало хотя и светло, но грустно, и она вернулась в гостиную с этой непонятной грустью. Федор и Куропаткин расставляли шахматы – капитан оставался ночевать, намереваясь спозаранку отправиться на поиски Скобелева. Варя постояла подле них, вздохнула.

– Устали, Варвара Ивановна? – спросил Куропаткин.

– Князь. – Варя опять вздохнула. – Он странный сегодня, вы не находите?

– Я мало знаком с ним.

– Оригинальничает, – сказал Федор. – Каждый утверждает свое «я» на свой манер.

– Нет, Федя, здесь не то. Машу отчего-то вспомнил.

Она вышла отдать распоряжение, чтобы приготовили комнату Куропаткину, а возвращаясь, столкнулась с уходившими деловыми гостями.

– А вот и наша прелестная хозяйка, – ласково улыбнулась Числова. – Жду вас, дорогая моя, у себя в воскресенье, в пять часов.

Гартинг расплылся в улыбке, долго благодарил, Числова расцеловалась с Варей, и гости отбыли. Роман Трифонович вышел проводить до экипажа, а Варя ждала, когда он вернется. Ей необходимо было видеть его тотчас после отъезда этих людей, услышать, что он скажет. А он, войдя, сразу же взял обе ее ладони в свои и долго не отпускал, сияя глазами. И Варя, чувствуя, как краснеет, улыбалась и не отводила взгляда.

– Коли валит счастье, так пусть полной охапкой, а на половину мы с тобой не согласны, – вдруг тихо сказал он. – Так или нет?

– Да, – сказала она, плохо понимая, о чем он говорит, а слушая лишь голос и расцветая еще пуще от его голоса. – А что же эти… Господа эти?

– Ах эти! – глаза Хомякова утратили влажный блеск. – Подпряг, Варвара Ивановна, с Божьей, а паче того – с вашей помощью. Теперь у меня два компаньона: госпожа Числова да господин Гартинг. Прибыли соответственно на сорок процентов уменьшилось, да я в обороте не прогадаю. С такими присяжными сам черт не страшен! – Он склонился, бережно поцеловал обе ее руки, взгляд его вновь излучал нежность. – Спасибо. Наши, поди, в шахматы сражаются? Вели туда шампанского подать.

И пошел в гостиную, более не оглядываясь, а Варя еще стояла, сама удивляясь, как спокойно и просто принимает она его внезапные переходы от подчеркнуто вежливого до интимно ласкового обращения.

2

Скобелев пил вторую неделю. Начинал с утра, с раздраженного непонимания, почему в его постели оказалась женщина, кто она такая, о чем стрекочет и как ее зовут. Улыбаясь, лихорадочно пытался припомнить вечер. Как правило, ничего вспомнить не мог и торопился опрокинуть рюмку, чтобы обрести равновесие духа. Голова у него никогда не болела, потребности в опохмелении он не ощущал, но внутри было тревожно и скверно, а когда выпивал, все вроде вставало на свои места. Очень вежливо выпроваживал очередную незнакомку, и начинался день бесконечного застолья, шума, карточной игры, безудержной вечерней выпивки, где опять появлялись женщины, а утром все начиналось сначала. Первое время Млынов пытался образумить Михаила Дмитриевича, но потом махнул рукой, решив ждать, когда «сам» перебесится и потребует утром холодной воды. Но генерал окончательно закусил удила, швыряя деньги цыганам, кокоткам, подозрительным карточным партнерам, выматывающим душу румынским скрипачам и красивым ножкам, плясавшим по его заказу. Тут уж не могло хватить никаких средств, и Скобелев, не задумываясь, подписывал векселя и расписки под любые проценты; разобравшись в этом, Млынов пришел в ужас и срочно бросился разыскивать старика Дмитрия Ивановича Скобелева-первого, генерал-лейтенанта и командира не существующей более Кавказской дивизии.

– А как пьет? – спросил генерал, когда Млынов вкратце обрисовал ему скобелевский разгул.

– Много, ваше превосходительство.

– Дмитрием Ивановичем мое превосходительство зовут, знаешь, чай, нечего о сем на казенном языке объясняться. Я тебя спрашиваю «как?», а ты – «много». Это не ответ: для кого много, а для Мишки – в самый раз. Так как все-таки пьет-то?

– По-черному, Дмитрий Иванович, – подумав, определил Млынов.

– Вот это ответ, – старик вздохнул. – Ах сукин сын, гусар, лоботряс, прощелыга. С бабами?

– Каждый день – новая.

– Это – в меня, – не без самодовольства отметил Дмитрий Иванович: в его ругани было куда больше одобрения, чем порицания, что очень не нравилось Млынову. – Ну, это хорошо, скорее уморится. А ты чего прискакал? Уговаривать не пойду, я Мишку лучше тебя знаю. Стало быть, ждать надобно, покуда силы в нем кончатся.

Млынов явился не за советом, а за деньгами: старик был богат, но прижимист и, в отличие от сына, считать умел. Кроме того, он обладал редкостным упрямством, которое возникало в нем вдруг, без всякой видимой причины, и капитан опасался начинать разговор. Пока он раздумывал, с какой стороны подступиться к старому кавказскому рубаке, Дмитрий Иванович продолжал не без удовольствия сокрушаться по поводу беспутного сына.

– Лихой солдат и командир отменный, а перед юбкой устоять не может. Это у него еще смолоду: как лишнюю чарку хватит, так и глядит, где шелками зашелестело. Сколько раз говорил ему: «Мишка, поопасись, этак и карьеру сгубить недолго. Бабские шепотки нам, военным, самое зло». Какое там! Еще пуще глаза выкатывает. Упрям!

Последнее слово генерал произнес с особым удовлетворением, но Млынов уже не слушал его отцовских восторгов. Он поймал ниточку, за которую следовало тянуть, чтобы заставить папашу раскошелиться.

– Совершенно верно заметили, Дмитрий Иванович, – таинственно приглушив голос, сказал он. – Я ведь с тем к вам прибыл, чтобы предупредить. Известно, сколь предвзято относится к Михаилу Дмитриевичу его высочество главнокомандующий, а тут вот-вот долги всплывут.

– Долги? – нахмурился Скобелев-старший. – Опять влез? Много проиграл?

– Главное, необдуманно векселя подмахнул, – будто не слыша, продолжал Млынов. – Дошел до меня слух, Дмитрий Иванович, что все эти векселя собирается скупить некое лицо, дабы затем при удобном случае показать их его высочеству и тем самым…

– Кто скупает? Ну? Что молчишь? Какой мерзавец под Скобелевых копать надумал?

До сей поры Млынов импровизировал спокойно, приправляя правду общими многозначительными намеками. Но генерал потребовал конкретного имени; на размышление времени не было, и капитан брякнул, основываясь на чистой интуиции:

– Барон Криденер. Через подставных лиц.

– Ах колбасник, в душу мать! – рявкнул генерал, хватив кулаком по столу. – Ах немец-перец-колбаса! Ну врешь, не видать тебе скобелевского позора! – Старик сложил корявую дулю и почему-то сунул ее в нос Млынову: – Накося, выкуси!

Он бурно дышал и стал красным, словно помидор. Млынов начал опасаться, не хватит ли его удар, но генерал был могуч как дуб. Вскочив по-скобелевски легко, метнулся к дверям, развернулся на каблуках и оказался перед капитаном, уперев в бока могучие кулачищи.

– Сколько?

– Много, Дмитрий Иванович, – политично вздохнул Млынов.

– Сколько, я спрашиваю?! – взревел старик.

– Тысяч около десяти, если с процентами.

– Хорошо гуляет, стервец! – неожиданно заулыбался генерал. – Ай да Мишка! Ай да гусар! Молодец: знай наших, немецкая твоя душа!

– Завтра, коли прикажете, доложу точно до копейки.

– Сегодня! Через три часа, и чтоб к вечеру рассчитался: лично тебе деньги даю. А этого сукинова сына я все равно ремнем выдеру, нехай себе, что свитский генерал. Ступай, капитан, одна нога здесь, другая – там.

Заплатить скобелевские долги для Млынова было еще полдела: оставалось вырвать Михаила Дмитриевича из пьяного круга, вытрезвить, привести в чувство, заставить вспомнить о деле и тем самым вновь зажечь в опустошенной его душе угасший факел веры в самого себя. Здесь Млынов мог надеяться только на авторитеты, которые признавала самолюбивая и обидчивая скобелевская натура. Ни Драгомирова, ни Шаховского в Бухаресте не было, и верный адъютант, поразмыслив, поехал в русскую военную миссию, ведавшую перемещением русских войск, а наипаче – генералов.

В этот беспокойный для Млынова день Скобелев пил в номере старое монастырское. На нем был любимый бухарский халат, памятный по анекдоту, который он уже дважды начинал рассказывать незнакомому молодому человеку. Молодой человек, беспрестанно улыбаясь, торопливо поддакивал и бестактно льстил, но Михаил Дмитриевич витийствовал не по этой причине. Истинная причина сидела поодаль на диване, изредка вскидывая ресницы и обжигая генерала обожающим взглядом вишневых глаз.

– Уж к чему у меня способности, так это к языкам. В детстве гувернеры нахвалиться не могли. Да. Ну, потом – Париж, Дания, Италия, Англия… Прошу прощения, мадемуазель, что принимаю в халате: знобит. Да, о чем это я?.. А, о халате! Мне преподнесла его депутация уважаемых старцев-аксакалов. Кажется, в Фергане… Но это не важно. А важно, что вышел я к ним в полной форме, но со свирепого похмелья. Свирепейшего! В башке барабанная дробь, звон бокалов и обрывки вчерашней кутерьмы, а тут – седобородые. С этим вот самым халатом. Я к тому времени уже по-арабски читал, и вообще, а поди ж ты! Принял халат, сделал шаг вперед и гаркнул: «Господа саксаулы!..» – Он громко расхохотался. – Это вместо аксакалов – саксаулы! Вот какой камуфлет мыслей анекдотический. Господа саксаулы вместо господ аксакалов. – Генерал вдруг вздохнул и нахмурился. – В жизни этого не прощу. Гадость какая – стариков обидеть.

– Да что вы, ваше превосходительство, – затараторил молодой человек, стараясь не смыкать губ, дабы не прятать улыбку. – Как говорится, контите неглижабль!

– Неглижабль. – Скобелев посмотрел на заманчивую брюнетку, но та лишь томно ворохнула ресницами. – За милых женщин, друг мой. За украшение нашей грубой жизни, за венец творения, правда, с шипами, как и положено венцу.

За венец выпить не успели, так как в номер вошел Алексей Николаевич Куропаткин.

– Шел на ваш львиный рык как на маяк, – сказал он, сухо поклонившись с порога.

– Алеша?.. – радостно заорал Скобелев. – Алешка, друг ты мой туркестанский, откуда? Дай обниму тебя.

– Вы знаете, Михаил Дмитриевич, мою слабость: я никогда не обнимаюсь при посторонних. А поскольку обняться нам необходимо, то прошу вас, господа, незамедлительно покинуть этот номер. Живо, господа, живо, я не привык дважды повторять команду!

Гости ретировались мгновенно, но друзья с объятиями не спешили. Скобелев вдруг обиделся, а Куропаткин разозлился.

– Ну и зря, – надуто сказал Скобелев. – Брюнеточка страстью полыхала, а ты… В каком виде меня показал перед ней?

– В хмельном, – отрезал Куропаткин, садясь напротив. – Чего изволите дальше делать, ваше превосходительство? Хвастаться победами, ругать тыловых крыс или страдать от непонимания? Я весь ваш репертуар наизусть знаю, так что давайте без антрактов.

Скобелев усмехнулся, налил полный бокал, неторопливо выпил. Привычно расправил бороду, сказал неожиданно трезво и горько:

– Нет, Алексей Николаевич, ничего ты не знаешь. Война здесь – другая, не наша какая-то война. Здесь за чины воюют, за ордена, за царское «спасибо», а потому и продают. Меня, думаешь? Да плевать я на себя хотел: эка невидаль для России еще один талант под пулю подвести. Солдат продают, Алеша, силу и гордость нашу, то, на чем Отечество держится. И меня продавать заставляют. – Он скрипнул зубами, помотал тяжелой головой. – Как вспомню песню, с которой куряне в бой шли, так… Женихами шли! – вдруг со слезами выкрикнул он. – Верили мне, как… как своему верили, понимаешь? И осталась та вера на Зеленых горах…

– Так вернитесь за нею, – тихо сказал Куропаткин. – И за вами снова пойдут с песней. Не знаю, какой вы полководец, но вы – вождь. Прирожденный вождь, в вас какая-то чертовщина необъяснимая, за вас умирают радостно. Вы восторг в людей вселяете, упоение в бою, рядом с вами любому героем быть хочется. Лет этак двести назад вы бы ватаги по Волге водили и княжон персидских в полон брали не хуже Стеньки Разина.

– А может, и лучше, – не без самодовольства заметил генерал. – Ватаги бы водил, а войска больше не поведу. Все, Алексей Николаевич, закончен бал, лакеи гасят свечи. Не хочу я, чтоб моим именем солдат на бессмысленную смерть обрекали, а посему кончим этот разговор. Хочешь со мною пить – милости просим, а нет, так ступай задницу Криденеру лизать.

– Или – или? Отчего же такие крайности?

– А оттого, что я – гордый внук славян, как назвал меня Александр Сергеевич. И каждый русский должен всегда помнить, что он – гордый внук славян, а не половецкий холоп и не ганзейский купчишка. И доколе мы будем помнить это, дотоле и останемся русскими. Особливым народом, которому во хмелю море по колено, а в трезвости – так и вовсе по щиколотку.

– Жаль, наши славянофилы не слышат этой патетической речи.

– Плевать я хотел на славянофилов. Я уважаю всех людей, особенно если они – мои враги. А глупое славянофильство не уважает никого, кроме самих себя. Нет уж, ты меня, Алеша, с этими господами не мешай, я Россию со всеми ее болячками люблю, без румян и помады.

– Если любите, что же на поле брани ее бросили? – Куропаткин подождал ответа, но Михаил Дмитриевич угрюмо молчал. – Нелогично.

– Боль не признает логики, Алеша, – вздохнул Скобелев. – Потерял я право людьми командовать. Внутреннее право, понимаешь? Уверенность ту ослепительную, что непобедим ты, что каждое слово твое понимают, что с песней на смерть пойдут, коли прикажешь. С песней, – он еще раз тяжело вздохнул. – Вот ты сказал, что я вождь, и тут же Стеньку Разина вспомнил. Правильно вспомнил, потому что никакой я не вождь, я – атаман. У вождя идея должна быть, а у меня нет никакой идеи. У меня – азарт. «Делай как я» – вот и все, что я требую. А сейчас и этого требовать не могу, потому что не верю.

– В победу?

– В бессмысленную гибель солдат русских не верю! – яростно крикнул Скобелев. – Понасажали старичья в эполетах на нашу голову, а я не желаю кровью своих солдат их тупость оправдывать. Не желаю!

Он залпом выпил вино, расправил бакенбарды, пересел на диван, где до этого в томлении ждала вишневоглазая «причина», и взял гитару. Подстроив, негромко запел по-итальянски, но Куропаткин видел, что занят он не песней, а думами и что думы эти тяжелы и тревожны.

– А я-то, дурень, к вам стремился, – сказал он. – Мечтал, что пригожусь, что повоюем вместе, как в Туркестане воевали.

– За чем же дело стало? – спросил Скобелев. – Возьми газеты, читай вслух, где дерутся. И рванем мы с тобой, Алексей Николаевич, куда хошь – хошь в Африку, хошь в Америку. Наберем тысячу молодцов и покажем миру, что такое русская удаль.

Не распахнись дверь, может, и вправду уехал бы Михаил Дмитриевич Скобелев в чужие земли. Воевал бы за чью-то свободу или стал бы конкистадором, покорял бы народы государям и президентам или сложил бы где шальную голову свою. И не зубрили бы тогда гимназисты его биографию, не ставили бы ему болгары памятников, не называла бы Россия его именем улицы. Но дверь распахнулась, и вошел генерал-майор свиты его величества светлейший князь Имеретинский.

– Здравствуйте, господа. Не помешаю, Михаил Дмитриевич?

Из-за плеча Александра Константиновича выглядывала всегда неприветливая, хмуро озабоченная, но сегодня прямо-таки источавшая почти благостное удовлетворение скуластая физиономия капитана Млынова.

3

Если пользоваться терминологией Льва Николаевича, то Федор существовал во времени абсолютном – в полном соответствии с вращением Земли и собственными часами. Он ел, пил, спал, даже строил какие-то планы, но жить начал, точно очнувшись, точно вдруг шагнув из времени абсолютного во время относительное, где сутки наполнены не часами, а событиями, где минуты порою ощущаются как часы, а секунды отсчитываются биением собственного сердца.

– Я за вами, Федор Иванович, – сказал Куропаткин, появившись через несколько дней. – Коли не раздумали, собирайтесь, коляска ждет.

– Куда же? – ахнула Варя.

– Куда, Варвара Ивановна? – улыбнулся Алексей Николаевич. – А куда Скобелев пошлет, туда и пойдем.

– Значит, нашли все же Михаила Дмитриевича? – спросил Федор.

– Михаил Дмитриевич нас завтра нагонит, а пока у него – затяжная баня. Млынов его выпаривает, веничком хлещет, холодненькой водой обдает, чтоб стал наш герой как новенький. С новым отрядом, со старым начальником штаба, – Куропаткин поклонился, – и с новым ординарцем.

Больше Алексей Николаевич ничего рассказывать не стал, а рассказать было что. Князь Имеретинский, не обратив ни малейшего внимания ни на бухарский халат, ни на бутылки, ни на гитару, коротко поведал, что образована Ловче-Плевненская группа под его непосредственным командованием и что в состав этой группы входит отряд генерала Скобелева. Во время этого пояснения молчаливый Млынов быстро убрал со стола все, что там находилось, и расстелил карту.

– Мой отряд? – глухо спросил Михаил Дмитриевич, туго соображая не с похмелья, а от неожиданности. – Вы знаете его судьбу, ваша светлость. Остатки курского батальона да потрепанные сотни Тутолмина.

– Не совсем так, генерал. Ваш отряд – 64-й пехотный Казанский полк, батальон Шуйского полка, взвод сапер и прошедшая полевой ремонт Кавказская бригада полковника Тутолмина.

Скобелев растерянно глянул на скромно стоявшего в стороне Куропаткина, на молча торжествующего адъютанта, медленно провел руками по лицу, окончательно растрепав бороду.

– Простите, ваша светлость, что принимаю вас в таком виде…

– Вы в законном отпуске, – спокойно перебил Александр Константинович. – Отпуск будет утвержден государем до завтрашнего числа. С семи утра считаю вас вступившим в должность командующего отрядом.

– Все же позвольте выразить, – мямлил Скобелев, никак не ожидавший такого оборота. – Я самовольно покинул войска, за что готов понести наказание. Я не нуждаюсь ни в чьей защите, даже в вашей. Я болен, в конце концов.

– Сулейман отбросил Гурко к Шипкинским перевалам, – невозмутимо выслушав Скобелева, сказал Имеретинский. – Что же будет, если турки прорвутся через Балканы? Что нам делать с армиями двух пашей – Османа и Сулеймана? Оставить Болгарию и отступить за Дунай?

– Ни в коем случае!

– А что вы можете предложить, Михаил Дмитриевич?

– Брать Ловчу, – негромко сказал Куропаткин. – Немедленно брать Ловчу, чтобы не дать соединиться этим двум пашам.

Имеретинский впервые посмотрел на незнакомого молодого офицера. Куропаткин, шагнув, коротко поклонился:

– Разрешите представиться, ваша светлость. Генерального штаба штабс-капитан Куропаткин.

– Очень рад, капитан. Следовательно, у вас уже есть начальник штаба, Михаил Дмитриевич? В таком случае я беру Паренсова себе.

– Берите, берите. – Скобелев уже впился глазами в карту. – Алексей Николаевич прав, Ловча – основная задача.

– Вот и решайте ее, – улыбнулся Имеретинский. – Я даю вам полную свободу действий. А за собой оставляю тяжкую обязанность защищать вас с тыла.

– Воды! – вдруг крикнул Скобелев. – Что ухмыляешься, Млынов? Два кувшина со льдом, быстро!

Ничего этого Федор не знал и не узнал никогда, равным образом как и Скобелев никогда не узнал, чего стоило светлейшему князю Имеретинскому упросить императора не только закрыть глаза на очередную скобелевскую выходку, но и вручить Михаилу Дмитриевичу отдельный отряд, лишь формально подчинявшийся Александру Константиновичу. Даже знавший все и вся Паренсов отнесся к этому весьма неодобрительно.

– Вы взяли на себя тяжелый крест, ваша светлость. Скобелев обладает свойством доставлять массу хлопот своим непосредственным начальникам.

– Я лишен тщеславия, Петр Дмитриевич, а посему полагаю, что Михаилу Дмитриевичу удобнее всего работать со мной.

В генеральские сферы Федор не поднимался, Скобелеву был всего лишь представлен и тут же отослан по распоряжению капитана Млынова. Куропаткин умчался вперед вместе с генералом, а Федор ехал на позиции в компании неразговорчивого и придирчиво требовательного адъютанта. Лошади неспешно трусили по холмистой степи, капитан чаще ехал верхом, а Федор – в коляске с генеральскими вещами; беседа не ладилась, отношений никаких не возникло, и новоиспеченного ординарца это весьма тревожило. На второй день их практически безмолвного путешествия Олексин не выдержал:

– Простите, капитан, что нарушаю ваши думы, но хотел бы кое-что уяснить. Если соизволите, конечно.

– Что именно? – спросил адъютант, проигнорировав олексинскую шпильку.

– Я хотел бы представить круг своих обязанностей и как следует исполнять их, дабы не вызвать неудовольствия Михаила Дмитриевича.

– Круг безграничен, а исполнять их следует быстро, – Млынов с седла, сверху вниз, поглядел на обескураженного Федора, усмехнулся. – Погодите обижаться, Олексин. Лошадей кормить остановимся – поговорим.

Федор был склонен к обидам, а положение, в которое он попал по собственному желанию, казалось странным и несерьезным: будто взяли из одолжения. Началось с того, что никакой формы ему не только не дали, но и не предложили, и он, чувствуя себя в пиджачной паре белой вороной, сказал об этом Куропаткину.

– А зачем вам форма? – искренне удивился Алексей Николаевич. – В таком виде вы к любому генералу беспрепятственно проникнете, а нижнего чина дальше порога не пустят. Здесь – армия.

Это объяснило, но не успокоило: Федор все время ловил на себе насмешливые взгляды офицеров и казаков. Но главным все же оставалось полное отсутствие представлений о своих обязанностях; он побаивался хмурого адъютанта, но неизвестность пугала еще больше.

Однако напоминать Млынову о просьбе – чего так не хотелось Олексину! – не пришлось: вышколенный многолетней службой у стремительного Скобелева, адъютант ничего не забывал. На первой же стоянке, передав конвойным казакам лошадей, Млынов достал из коляски кое-какую снедь, жестом пригласил Федора закусить и сразу начал разговор. Правда, не совсем обычно:

– Смерти боитесь?

– Боюсь, – не задумываясь, сказал Федор. – Один раз пробовал.

– Это хорошо, – одобрительно отметил Млынов. – Следовательно, рисковать будете осмысленно. Михаил Дмитриевич требует немедленного исполнения приказаний, а это значит – по кратчайшему пути. Но при этом он не любит бессмысленной бравады, что и прошу всегда учитывать. И еще одно: в бою Михаил Дмитриевич слов даром не тратит. Не торопитесь скакать сломя голову, пока не поймете, что именно он приказал. Лучше пять раз переспросить, чем один раз напутать. Переспросите – рассердится, но объяснит; напутаете – завтра же распрощается с вами. Он человек по натуре добрый, но в делах суров до жестокости.

Слушая Млынова, Федор не столько старался уяснить, что ему говорят, сколько гнал от себя чисто фамильные образы, опережавшие всякие события: бешеную скачку под пулями, улыбку Скобелева, его похвалу, восхищение товарищей – гнал то, от чего ему необходимо было избавиться как можно скорее. Он не хотел более побеждать себя в воображении – он искренне желал испытаний собственного духа. Желал и ждал их с нетерпением и страхом, поскольку только действуя мог проверить, на что он еще способен и способен ли вообще. Пакет с рекомендацией полковника Бордель фон Борделиуса все еще хранился нераспечатанным: Олексин решил, что покажет его Скобелеву не до, а после. После того как заслужит право остаться его ординарцем.

Первое задание оказалось настолько простым, что Федор приуныл. По прибытии в расположение отряда Млынов передал генеральский приказ: найти батарею штабс-капитана Василькова и добиться, чтобы ее передали в распоряжение Скобелева.

– Разыщите генерала Пахитонова, – пояснил Млынов. – Это его артиллеристы.

Федор выехал скорее с неудовольствием, чем с энтузиазмом, поскольку ничего героического в поручении не содержалось. Он невесело размышлял, что с такого рода приказанием могли послать и простого казака и что его, Олексина, просто-напросто проверяют на третьестепенной чепухе. Досада, которую он незаметно для себя уже лелеял в душе, усугублялась тем, что его останавливали разъездные казаки, встречные офицеры, дежурные команды и просто часовые: господин в штатском, скачущий по ближним тылам, всем казался подозрительным. Приходилось предъявлять подписанную Скобелевым бумагу, в которой удостоверялось, что предъявитель сего «охотник из дворян Смоленской губернии Федор Олексин» действительно является ординарцем для особых поручений самого генерала Скобелева. Бумага действовала безотказно, но Федор все равно сердился и досадовал, что не уговорил Куропаткина обеспечить его военной формой.

– Кто вы и что вам угодно? – холодно осведомился у него и дежурный офицер генерала Пахитонова.

– Я личный порученец генерала Скобелева, а угодно мне видеть вашего начальника, – сухо сказал Федор, уже привычно протягивая бумагу. – Поручение у меня срочное, а решить его может только его превосходительство.

– Генерал Пахитонов занят.

– Это не имеет значения. Вы что, поручик, генерала Скобелева не знаете?

– Наслышан, – вздохнул офицер, все еще колеблясь, как ему поступить: пропустить личного порученца или сначала доложить о нем. – Видите ли, там совещание.

«Напор и быстрота», – сказал про себя Федор. Взяв бумагу у дежурного, он решительно отодвинул его и распахнул дверь в комнату, где толпились офицеры и плавали сизые облака дыма.

– Что ты мне девятифунтовые считаешь? – сердито спрашивал генерал. – Для бумаг они, возможно, годятся, а в дело? Опять обозы с места на место таскать будем? – Тут он увидел вошедшего и замолчал, хмуро глядя на него.

Федор понял, что это и есть Пахитонов, и по возможности кратко изложил просьбу Скобелева: выделить батарею Василькова в обмен на любую другую.

– Ловок Михаил Дмитриевич, ничего не скажешь, – с неудовольствием сказал немолодой полковник. – Вынь да положь ему лучшего бомбардира.

– Просит – значит, нужен, – вздохнул Пахитонов. – Скажите дежурному, пусть заготовит приказ об откомандировании. Я потом подпишу.

Сказав это, генерал вновь ворчливо накинулся на офицера из артснабжения, которому удобнее было доставлять на позиции именно девятифунтовые заряды, а не какие-либо иные.

Поручение было формально выполнено: дежурный заготовит приказ, Пахитонов подпишет и… Но Федор не уходил. За такое исполнение Скобелев не стал бы ругать, но не стал бы и хвалить, а Олексину нужно, просто необходимо было сделать так, чтобы первое – пусть мелкое, незначительное! – приказание было исполнено не формально, а… Он еще не знал, как оно должно быть исполнено, но вдруг впервые ощутил, что отсутствие формы дает кое-какие права, на которые, возможно, не рискнул бы рассчитывать офицер.

– Извините, ваше превосходительство, мне этого недостаточно, – волнуясь, а потому и с особым нажимом сказал он. – Ваш дежурный – рохля, он три дня батарею искать будет.

– Не беспокойтесь, найдет.

– Все же разрешите мне побеспокоиться, ваше превосходительство. Михаил Дмитриевич стоит перед Ловчей, и ему дорог каждый час. Поэтому не сочтите за труд написать приказ батарее Василькова лично и вручить его мне.

Федору очень трудно было произнести это: он буквально преодолевал себя на каждом слове, потому что привычная, столь знакомая ему апатия жила в нем, готовая каждое мгновение выползти на свет из той щели, куда он загнал ее последними проблесками воли. Он до боли ощущал ее, эту проклятую апатию, это равнодушие ко всему и вся, он сейчас физически боролся с нею, со страхом ожидая, что суровое генеральское «нет» не только окончательно сломает эту попытку победить самого себя, но и навеки похоронит в нем все дальнейшие потуги. Поэтому и голос, и каждое слово его звучали с таким напряжением, что Пахитонов впервые с интересом посмотрел на скобелевского порученца.

– Вот, – неожиданно сказал он своему нерадивому офицеру. – Учитесь у скобелевцев добывать то, что вам приказано. Молодец! – Генерал улыбнулся Федору. – Так и передайте Михаилу Дмитриевичу, что Пахитонов вас молодцом назвал. – Он написал распоряжение и вздохнул. – У них – стальные орудия Круппа, а у нас – Васильковы. Так-то. Держите. И поспешайте.

– Благодарю, ваше превосходительство! – с огромным облегчением сказал Федор, взяв приказ.

С радостным ощущением победы он вошел в комнату дежурного, протянул ему приказ, но задержал в руке, позволяя лишь ознакомиться. Странная волна убежденности, что он поступает так, как надо, что сегодня его ожидает удача, а значит, следует и далее действовать, нажимать, добиваться, но не упускать ее из рук, вдруг поднялась в нем. Поднялась вполне ощутимо, до жара в щеках.

– Потрудитесь, поручик, немедля сообщить, где находится батарея Василькова.

– Это не так-то просто, господин скобелевец, – сквозь зубы процедил дежурный.

– Будете мямлить, к генералу пойду! – резко оборвал Федор, радостно ощущая, как весело бьется сердце. – Не теряйте времени, ежели не желаете получить неприятность.

К пяти утра следующего дня Олексин привел батарею Василькова. Попросив обождать распоряжений, без стука вошел к Млынову.

– Господин капитан, батарея штабс-капитана Василькова стоит у крыльца! – с порога выпалил он.

– Что? – Адъютант сидел на походной кровати, спустив голенастые ноги в сиреневых кальсонах. – Где, говорите, Васильков?

– У крыльца! – Федор, не выдержав, заулыбался. – Надо бы разместить да накормить: всю ночь шли.

– Молодец, – хмурое лицо Млынова посветлело; незаметно для себя он перешел на дружеское «ты» и обращения этого уже не менял.

– Генерал Пахитонов тоже назвал меня молодцом, о чем и приказал лично доложить Михаилу Дмитриевичу.

– С этим еще успеешь, – усмехнулся Млынов. – Иди спать, я о батарее позабочусь.

– Поесть бы, – вздохнул Федор. – Сутки крошечки не видел. Рюмку бы водки да щей котелок.

– Ступай к конвойным: и щей нальют, и водки поднесут.

Конвойные казаки Скобелева относились к Федору с неприкрытой насмешкой, и Млынов, зная об этом, отсылал туда Олексина не случайно. Он чувствовал его взлет и хотел закрепить его. Федор понял это, и на той волне, которая сейчас несла его, готов был идти куда угодно.

– К казакам так к казакам.

– Погоди, – улыбнулся Млынов. – Не вздумай сказать: «Здравствуйте, господа». Скажешь: «Здорово, станичники, как ночевали?» Поешь, ложись спать. До двенадцати.

Федор отправился к конвойцам, на ходу репетируя обращение, подсказанное всезнающим адъютантом, а Млынов, глянув на часы – было уже начало шестого, – пошел будить генерала.

– Олексин батарею Василькова привел, – сказал он.

– Нашел? – не понял Скобелев.

– Привел, Михаил Дмитриевич, привел. Молодец, а?

Скобелев одобрительно хмыкнул, но хвалить не стал:

– Погодим до боя, Млынов. Ступай, артиллеристов размести да накорми. А Василькова – ко мне завтракать.

Дождался, пока адъютант вышел, легко вскочил с койки, улыбаясь в растрепанную со сна бороду. День начинался радостно, и радость эту принес Олексин. Таких подарков Михаил Дмитриевич не забывал никогда.

4

20 августа начались перемещения частей, в тактическом смысле которых Федор не разбирался, но расспрашивать было некогда, да и некого: все офицеры скобелевского штаба работали, забыв покой и сон. Он получал задания – чаще всего от Млынова, – доставлял письменные приказы и устные распоряжения, провожал командиров до указанных пунктов, возвращался с докладом и почти тотчас же скакал с новыми поручениями. Это было похоже на хорошо продуманный дебют шахматной партии: Скобелев расставлял свои фигуры, еще не входя в соприкосновение с противником, но уже упреждая его возможные ходы. Вскоре скобелевцы охватили Ловчу со всех сторон, учитывая не только направления собственных атак, но и отрезая вероятные пути отхода аскеров командующего Ловчинским гарнизоном Рифата-паши. Еще не прозвучало ни одного выстрела, а войска, официально именовавшиеся Ловче-Плевненской группой светлейшего князя Имеретинского, уже заняли все удобные для штурма позиции. Собственно скобелевский отряд – исключая кавказцев Тутолмина – стоял у фонтана, нацеленный на сильно укрепленную высоту, названную солдатами Рыжей и прикрывающую Ловчу с юга; Кавказская бригада была заблаговременно брошена в глубокий обход и занимала позиции перед северными укреплениями турок не только для штурма, но и для перехвата отступающих. Ловча оказалась зажатой в клещи; оставалось лишь сжать их, чтобы раздавить скорлупу турецкой обороны.

Последнюю фразу Федор услышал из уст Тутолмина, когда доставил ему приказ и лично сопроводил на позиции: он старался исполнять поручения неформально. Последовательность, с которой Олексин, так сказать, «перевыполнял» полученные приказы, можно было бы посчитать привычкой, если бы не то чувство гордости, с которым он это делал. Как бы там ни было, а посылали Федора теперь не потому, что он оказывался под рукой, и хотя Скобелев еще ни разу не похвалил его, отношение штабных работников, офицеров отряда и даже конвойных казаков, которым часто приходилось сопровождать его, изменилось резко. Олексин стал своим, «скобелевцем»; он ощущал это и гордился.

– Завтра надавим – и хрустнет орешек, – сказал Тутолмин. – Отужинаете со мной, Олексин?

– Благодарю, господин полковник, увы. Тотчас же и назад.

– Не дай бог скобелевским порученцем быть. Какую ночь в седле?

– Не считал, полковник! – весело крикнул Федор, вскакивая на лошадь.

Он вернулся уже к вечеру, отдал лошадь конвойцам и заглянул в штабную палатку. Она разделялась пологом на две неравные половины: в первой – узкой – стоял стол дежурного и походная койка для отдыха ординарцев.

– Тутолмин на позициях, – тихо доложил Федор: за пологом слышались голоса. – Где Млынов?

– Вами интересовался. Обождите тут.

Дежурный офицер беззвучно скользнул на вторую половину, а Федор сразу завалился на койку. Хотелось есть, но еще больше – лежать: тело ломило от ежедневных скачек. Но не успел он прикрыть глаза, как из-за полога выглянул Млынов и жестом поманил его.

– Куда? – шепотом спросил Федор, садясь. Млынов еще раз махнул рукой и исчез, а из-за полога вынырнул дежурный.

– Идите, Олексин.

Федор осторожно прошел за полотнище и остановился у входа. Брезентовые занавески окон были подняты, но уже темнело, и на большом дощатом столе, устланном картами, горели две лампы. Возле стола в походном кресле сидел Имеретинский, а вокруг толпились генералы и штабные офицеры: Олексин узнал генералов Добровольского и Энгмана, полковника Паренсова, отрядного врача Сущинского и личного адъютанта светлейшего капитана Жиляя. Докладывал Скобелев, рядом стоял Куропаткин с раскрытой папкой, а Млынов ожидал Федора у входа и сразу приложил палец к губам.

– …ключом турецкой обороны является высота Рыжая, – продолжал Скобелев. – Высота сильно укреплена в инженерном и огневом отношении, и нам следует громить ее артиллерией, пока противник от нашего огня не откатится за обратные скаты. Тогда и только тогда нужно атаковать пехотою, но непременно в сопровождении артиллерии. Пока передовые части будут захватывать высоту, следующие за ними колонны обязаны на руках втащить пушки на вершину. Здесь необходимо сдержать пехоту и вновь обрушить на противника мощный артиллерийский удар.

– Задача? – спросил Паренсов.

– Задача одна, Петр Дмитриевич: уберечь солдат наших поелику возможно. Полагая это святейшей обязанностью любого командира, прошу вас, господа, довести до сведения каждого рядового. Каждого! – Скобелев внушительно потряс пальцем. – Первое: противник имеет отличное оружие и патронов не жалеет; значит, сближение с ним должно быть стремительным, ибо наибольшие потери мы несем именно во время сближения. Второе: располагая отличным вооружением, турки, однако, целиться не любят и бьют, как правило, положив винтовки на бруствер, то есть пули практически летят в одной плоскости. Задача каждого командира – суметь уловить эту зону поражения и миновать ее единым броском. И третье: огонь противника наносит максимальный урон частям стоящим или, упаси бог, отступающим. Коли кто попадет под обстрел, так уж извольте командовать только вперед. Только в атаку! Вы согласны со мной, Александр Константинович?

Имеретинский, привычно спрятав улыбку, молча кивнул. Потом спросил вдруг:

– За высотой – река Осма. Она проходима?

– Не везде, ваша светлость, – ответил Куропаткин. – Река десять сажен ширины, глубиною от пол-аршина и выше. В местах брода болгары обещали поставить условные знаки.

– Сколько артиллерии у Рифата-паши?

– Шесть орудий.

– Небогато, – усмехнулся генерал Добровольский.

– Да, но мы не знаем, какие у турок орудия, – холодно уточнил Куропаткин. – Данные о количестве доставили болгарские перебежчики, но в системах они не разбираются.

– Вы совершенно правы, Михаил Дмитриевич, – сказал Имеретинский. – С атакой спешить не будем, пока не сомнем противника артиллерией. Ежели понадобятся батареи из общего резерва, сообщите через капитана Жиляя: он останется здесь. Я буду у генерала Энгмана.

– Слушаюсь, ваша светлость.

– Следовательно, приказ о штурме может исходить только от вас, Михаил Дмитриевич, – продолжал князь. – Если вопросов нет, предлагаю господам командирам выехать к своим частям.

– Млынов, Олексин вернулся? – отрывисто спросил Скобелев.

– Так точно, Михаил Дмитриевич. – Федор шагнул к столу. – Тутолмин на месте.

– Проводишь генерала Добровольского. Запомни дорогу: будешь на связи с правой колонной.

Сопровождать генерала Добровольского пришлось уже в темноте, и Федор, как ни пытался, никаких ориентиров запомнить не смог. Обратно возвращался один, все время стараясь держаться левее, чтобы не угодить к туркам, окончательно запутался и приехал уже под утро. О том, что заблудился, он никому говорить не стал, рассчитывая, что при свете дорогу к Добровольскому найдет без посторонней помощи. Кроме того, он устал до невозможности, на сон оставалось не более трех часов, и, доложив дежурному, сразу же завалился спать.

Проснулся он от грохота: в пять утра все пятьдесят шесть орудий Скобелева одновременно открыли огонь по укреплениям Рыжей горы. И хотя батареи расположены были поодаль, земля ощутимо вздрагивала, а брезент палаток полоскало от тугих ударов потревоженного воздуха. Федор наспех привел себя в порядок и поспешил к штабу.

– Чего вскочил? – удивился Млынов. – Спал бы до семи, раньше вряд ли понадобишься.

Спать Олексин не мог. Лихорадочное ощущение первого боя искало выхода в каких-то немедленных действиях, но никаких поручений он не получал. Скобелев занимался с Куропаткиным, пехота ждала своего часа, штабные офицеры рассылали связных, принимали донесения, из которых что-то докладывалось немедленно, а что-то решалось самими. Тогда дежурный казак вскакивал на коня и, нахлестывая его нагайкой, мчался с очередным приказом. Но Федор был личным порученцем самого Скобелева и слонялся, не находя места. Первый бой в его жизни начался и разворачивался без него, и он со страхом подумывал, что никакого участия от него и не потребуется, а если потребуется, то он, чего доброго, непременно напутает, потому что дорогу, которую ему велел запомнить Скобелев, он напрочь потерял еще ночью.

– Чего ты здесь маешься? – спросил Млынов, выйдя из штабной палатки. – Поднимись на горку, что левее: Михаил Дмитриевич ее Счастливой назвал, с нее – все как на ладони.

На возвышенности, уже получившей в документах наименование «Счастливая», был приготовлен наблюдательный пункт, толпились офицеры, свободные, пока работала артиллерия. Федор запыхался на подъеме, а когда отдышался и, выбрав место, огляделся, перед ним предстала вся панорама артиллерийского боя.

Первое, что бросалось в глаза, была гора Рыжая, выглядевшая сейчас огненной, поскольку на ее скатах беспрерывно рвались снаряды: батареи стреляли поочередно, чтобы не давать противнику ни секунды передышки. Огненные всплески разрывов, клубы дыма, комья земли извергались точно из жерла действующего вулкана, тугие удары воздушных волн, рев и грохот больно били в уши.

– Зажали мы турок! – с восторгом прокричал Федору капитан Жиляй. – И удрать не могут!

Рыжая и рвавшиеся на ее гребнях снаряды закрывали саму Ловчу, лежавшую в низине Осмы, но за невидимым городком различались заросшие кустарником высоты. Там тоже вспыхивали огоньки разрывов, и Федор понял, что артиллерия Тутолмина громит сейчас расположенные перед нею редуты Рифата-паши. Адъютант Имеретинского был прав: артиллерия зажала противника с двух сторон, методически расстреливая его укрепления, сея панику среди аскеров и растерянность у командования, которое при этом двухстороннем обстреле никак не могло понять, откуда русские нанесут решающий удар. Определив, где Тутолмин, Федор посмотрел направо: туда он вел ночью генерала Добровольского. Сначала он заметил огоньки выстрелов, сообразив, что правая колонна тоже открыла огонь, а потом скорее угадал, чем увидел, войска, стоявшие в боевых порядках. Он попросил бинокль у Жиляя, вгляделся и с облегчением вздохнул: теперь он знал, куда скакать, если Скобелев пошлет его с приказом. Правда, как он ни шарил биноклем по местности, дороги так и не обнаружил – она проходила за возвышенностью и не просматривалась, – но направление уже было известно.

Вскоре на Счастливую поднялись Скобелев – как всегда, в белом кителе, с Георгием на шее, – Куропаткин, Млынов и незнакомый Федору немолодой полковник-артиллерист. Генерал долго осматривал в бинокль Рыжую и высоты правее.

– Прекрасно работают! – перекрывая грохот, сказал полковник. – Точно и слаженно.

– Слаженно, да не точно, – недовольно отозвался Скобелев. – Второй час по одному месту – это, по-твоему, точно?

– Дальность не позволяет, Михаил Дмитриевич.

– Дальность?.. Млынов, передай Василькову, пусть выдвинется как можно ближе к туркам.

Млынов молча побежал к батареям.

– Помилуйте, Михаил Дмитриевич, а коли турки ружейный огонь откроют?

– Какой огонь, когда они головы боятся поднять. Артиллерия не только огнем, но и колесами должна маневрировать. Что, непривычно, артиллерист? Привычно, полковник, только на маневрах воюют.

Федор видел, как из общей линии батарей отделилась четверка орудий. Впереди размашистой рысью ехал командир – без мундира, в нижней рубахе; ездовые нещадно гнали лошадей, сзади с грохотом поспешали зарядные ящики и фуры.

– Васильков выехал, – с удовольствием отметил Скобелев. – Сейчас он им покажет кузькину мать.

– Что это он – без мундира, без сабли? – удивился полковник.

– Обет дал, – невозмутимо пояснил Скобелев, вновь берясь за бинокль. – Алексей Николаевич, что это турки на огонь не отвечают, а?

– Сам удивляюсь, – мрачно отозвался Куропаткин. – Не могли же мы все их пушки подавить.

– Не могли, – подтвердил артиллерист. – Они хорошо в землю зарываются, умело. Пока расковыряешь…

– Хитрит Рифат-паша, – задумчиво сказал Скобелев. – Не хочет орудия обнаруживать. Ничего, заставим. Как только Васильков пристреляется, подбросьте ему еще парочку батарей. Посмотрим, паша, у кого нервы крепче: у вас или у меня. Сколько ему лет?

– Сорок пять, что ли.

– Не «что ли», а докладывать точно! – строго сказал Скобелев. – Я должен знать, с кем воюю, а посему приказываю изучать врага досконально, вплоть до имен его любовниц. Теперь вот извольте гадать, почему он на наш огонь не отвечает. То ли страх, то ли выдержка, то ли расчет – что у него на уме?

Рифат-паша ответил около семи утра, но совсем не так, как можно было предполагать. Оставив без внимания пятьдесят шесть орудий, громивших его укрепления на Рыжей горе, он обрушил не только артиллерийский, но и ружейный огонь против стоявших в колоннах войск Добровольского. Аскеры залегли в кустах и кукурузе вдоль правого берега реки, винтовки их были куда дальнобойнее русских, и Добровольский сразу начал нести ощутимый урон. Его четырехфунтовые пушки ничего не могли поделать: снаряды их рвались у подножия возвышенностей правого берега Осмы, не достигая турецких ложементов.

– Что он стоит? – гневно крикнул Скобелев. – Олексин!..

Федор рванулся вниз, не дожидаясь приказа: он был уверен, что знает этот приказ. Вырвав поводья у казака, вскочил в седло, с места дав шпоры. Дороги искать было некогда – да он и не знал этой дороги! – и Федор помчался напрямик.

– Куда это он? – обескураженно спросил генерал.

– К Добровольскому, – пожал плечами Куропаткин.

– Под пулями? Идиот, его же убьют сейчас. Млынов, выясни, кто еще знает дорогу к правой колонне.

– Обождите, Михаил Дмитриевич, авось проскочит, – сказал Куропаткин.

– «Авось»? – заорал Скобелев. – Опять «авось»? На «авось» девки рожают, а не бои выигрывают. Вот Рифат-паша на «авось» не воюет: он точно мое слабое место нащупал. Так двинул по сопатке, что искры из глаз. Ей-богу, коли в плен возьмем – расцелую и саблю верну, как Петр Великий учил. А этот… Жив он еще?

– Скачет, – сказал Млынов, не отрываясь от бинокля.

– Хотел бы я знать, с каким приказом! – продолжал бушевать Скобелев. – Ведь не спросил даже, зачем его окликнули! Может, я воды хотел попросить, а он… Идиот!

– Посмотрим, – вздохнул Куропаткин.

– Посмотреть посмотрим, но на этого Олексина я смотреть больше не желаю. Чтоб духу его к вечеру не было, если живым останется.

Федор мчался, приникнув к напряженно вытянутой, дергающейся при каждом рывке, мокрой от пота лошадиной шее. Он схватил не своего коня, подседлан конь оказался по-казачьи, и Олексин до ужаса боялся, что лошадь может споткнуться. Путь пролегал по отрогам возвышенности, был усеян камнями, промоинами и ямами, Федор не привык к укороченным стременам и чувствовал себя в седле неуверенно. Может быть, от этого, а может, и от твердой внутренней убежденности, что пуля его не тронет, он не обращал внимания на обстрел (хотя слышал его и чувствовал всем телом).

Но – пронесло, и он на том же бешеном аллюре вылетел из-за поворота, оказавшись перед фронтом изготовленных к бою колонн. Солдаты и офицеры стояли в строю молча. Санитары оттаскивали раненых и убитых, и ряды снова смыкались.

– Где генерал? – прокричал Федор, сдерживая распаленную скачкой лошадь. – Где ваш командир?

Ему что-то сказал офицер, которого он миновал. Но Олексин уже увидел Добровольского и закричал ему на скаку:

– Вперед! Что вы под пулями стоите? Вперед, в атаку!

Он хотел резко осадить коня, но тот с ходу дал осечку. Федор вылетел из седла, тут же вскочив на ноги.

– Вперед!

– Вы привезли приказ? – спокойно осведомился Добровольский.

– Приказ! – крикнул Федор. – Именем генерала Скобелева!

– Атака! – секунду помедлив, сказал Добровольский. – Господа офицеры!

Трубы пропели сигнал, ударили дробь барабаны. Офицеры вырвали сабли из ножен, и колонны дружно, как на параде, шагнули навстречу турецкому огню.

– Бегом! – кричал Федор. – Сближение опаснее всего! Бегом!

Все его военные знания основывались на том, что он вчера слышал от Скобелева. Он не понимал, что бежать еще преждевременно, что обвешанные амуницией и оружием солдаты выдохнутся во время бега и у них недостанет сил на штыковой удар. Сам он бежал впереди всех в английском костюме для верховой езды, коротких сапожках со шпорами и нелепой каскетке; именно этот наряд и вселял в него полную уверенность, что турки в него целиться не станут, поскольку он – не военный, а потому и не испытывал никакого страха. Позади него, все убыстряя шаг, грузно топала пехота. Возвышенности правого берега Осмы были сплошь в кустарниках да кукурузе; турок нигде видно не было, но из зарослей безостановочно вспыхивали огоньки выстрелов.

– Быстрей!.. Быстрей!..

На Счастливой все молчали, с некоторой растерянностью осознавая случившееся. Вопреки диспозиции, колонна Добровольского начала атаку раньше взятия Рыжей горы. Бой грозил перевернуться с ног на голову, но Скобелев был не из тех генералов, которые слепо действуют по единожды принятому решению: он умел подчинить общей идее любую случайность. Поэтому Куропаткин, записывая в дневник боевых действий происшедшее, с академическим спокойствием отметил:

– Восемь двадцать пять. Правая колонна генерала Добровольского начала атаку Осминских высот.

– Прекрасно начала! – крикнул Скобелев. – Жиляй, доложи его светлости об инициативе Добровольского и перебрось две резервные батареи прикрыть его правый фланг.

– Что прикажете? – спросил Куропаткин, пряча дневник. – Играть атаку?

– Зачем? Все батареи – на линию Василькова: громить Рыжую и берег Осмы. Ну, Рифат-паша, не ожидал ты такого афронта? – Скобелев весело расхохотался. – Проверим, что ты за полководец: сейчас мы тебе окончательно карты спутаем. Млынов, расчехлить все знамена! Оркестрам беспрерывно играть марши!

– Парад? – с долей иронии спросил полковник-артиллерист.

– Парад, полковник. Увидев мои знамена, Рифат-паша не станет рисковать резервами. А пока разберется, Добровольский успеет зацепиться за берега.

На Счастливую в сопровождении Жиляя поднимался светлейший князь. Поздоровавшись, спросил, что происходит.

– Генерал Добровольский упредил турок с фланговым ударом, – спокойно пояснил Скобелев. – Сейчас он займет Осминские высоты и нависнет над городом.

– А если неудача?

– Ваша светлость, если у вождя хоть на мгновение мелькнет мысль о неудаче, он обязан немедля прекратить бой. Это – теоретический постулат. А на практике, смотрите: Добровольский пошел на штурм. Далековато, правда, еще до турок, но его офицерам виднее. Через час-полтора он вышибет противника за Осму.

Аскеров с береговых возвышенностей вышибли куда быстрее: не получив подкреплений, они сопротивлялись вяло, стремясь поскорее уйти от русских штыков. Их командир оставил огневой заслон, под прикрытием которого основная масса его солдат успела перебежать на другой берег через мост у отрогов Рыжей горы. Заслон был частично уничтожен, частью пленен, и лишь немногим удалось перебраться через Осму. Задохнувшиеся от бега и рукопашной, русские солдаты падали на гребнях высот, готовясь огнем отбивать возможные контратаки.

Федор сидел в кукурузе, вытирая каскеткой мокрое лицо. Его не ранили ни пулей, ни штыком, хотя он все время бежал впереди и дважды чудом увернулся от аскеров.

– Разрешите представиться: поручик одиннадцатого батальона Василенко.

Федор оглянулся. Чуть ниже на скате стоял молодой офицер в расстегнутом мундире: нижняя рубашка была – хоть выжми.

– Олексин, – задыхаясь, сказал Федор. – Ординарец генерала Скобелева.

– Вас просит Добровольский.

Командиру правой колонны пришлось пробежать изрядный кусок, подниматься на кручи, продираться сквозь кустарник, и выглядел он весьма усталым.

– Исполнили, – сказал он Олексину. – А что это вы все впереди бежали?

– Я еще не добежал…

Федор отвечал не генералу, а своим мыслям, вспомнив вдруг собственные слова, которые сказал Маше после гибели Владимира. Теперь он начал свой забег снова, начал вторично, но останавливаться на этом не собирался. Он должен был, обязан был «добежать», добежать до самого себя. Добровольский не вслушался в ответ, а поручик Василенко понял его по-своему.

– Олексин прав, ваше превосходительство. Пока турки не опомнились, не худо было бы нам через речку перемахнуть.

– Каким образом, поручик? Против моста у них минимум две пушки на картечи: сметут как метлой.

– Брод, – сказал Федор: он еще не отдышался и говорил отрывисто. – Болгары обещали броды обозначить.

– Что брод, – с неудовольствием проворчал Добровольский: ему очень не хотелось вновь бросать своих солдат под пули. – Тот берег как блин: ни кустов, ни укрытий.

– Там – мельница, – пояснил Василенко. – Если мы в ней закрепимся, ваше превосходительство…

– Ну, попробуйте, – без энтузиазма согласился генерал: если бы не подчинение Скобелеву, он ни за что бы не рискнул, но Скобелев ценил самостоятельность. – Отберите полсотни охотников, больше не надо. И только в том случае, если брод найдете. Только в том случае, поручик.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – обрадованно сказал офицер. – Идемте, Олексин.

Пока поручик собирал охотников, Федор внимательно осматривал берега Осмы, ища оставленные болгарами знаки. Но ничего особенного определить не мог: на противоположном берегу лежало несколько лодок, и больше решительно не было никаких предметов. А они непременно должны были быть: Олексин знал, как вдумчиво и тщательно готовится к бою Куропаткин. Он еще раз всмотрелся, разглядывая каждую лодку, и вдруг увидел то, на что прежде не обратил внимания: одна из лодок лежала носом к реке.

– Возьмите револьвер, там нельзя без оружия, – сказал поручик, устраиваясь рядом. – Нашли брод?

– Видите лодку носом к нам?

– Вижу. Спасибо болгарам. – Поручик отцепил саблю, аккуратно положил ее на землю. – Ну, пошли, Олексин? – Не дожидаясь ответа, вскочил. – За мной, ребята! Бегом и – точно за мной!

С бродом Федор не ошибся: воды было чуть выше колен. И хотя сильное течение кое-кого – и Федора в том числе – сбило с ног, турки, не ожидавшие этой атаки, опомнились, лишь когда все уже были на низменном левом берегу. Встречный залп прозвучал нестройно, но мощно и неожиданно; Олексин кожей ощутил прожужжавшую у щеки пулю и сразу же упал на землю.

– Ранены? – спросил офицер.

– Ложись! – закричал Федор. – Надо под пули нырнуть! Ложись!

Подобной команды не было в практике армии, но Олексин кричал столь убежденно, что солдаты сразу упали на землю, и даже поручик, чуть помедлив, нехотя опустился рядом.

– Это что-то новое, Олексин, – проворчал он. – Перестреляют как куропаток.

– Как только снизят прицел, вскочим и – рывком к мельнице. Они и винтовок поднять не успеют.

На Счастливой не успели еще оценить внезапного броска стрелков Добровольского через Осму, как вдруг все стрелки, точно по команде, упали на землю.

– Неужто одним залпом? – растерянно предположил Млынов.

Скобелев молчал, напряженно всматриваясь в бинокль. Он не верил, что один ружейный залп может уложить полсотни солдат, и хотел понять, почему это произошло, куда стремились стрелки и какую выгоду от этого мог получить бой в целом.

– Может, офицеров убили? – спросил полковник-артиллерист.

Группа вскочила одновременно, явно по команде, оставив на земле несколько то ли убитых, то ли раненых. Вскочила и на одном дыхании рванулась к мельнице, стоявшей недалеко от моста у Рыжей горы. Турки не успели сообразить, не успели вскинуть винтовок, как горсточка солдат уже скрылась за каменными стенами мельницы.

– Да они пуль испугались! – презрительно заметил Жиляй. – Какой позор для русского мундира – перед врагом по земле ползать!

– Молодцы! – громко сказал Скобелев. – Ну, получил Рифат-паша подарочек: мост-то теперь под ружейным огнем. – Он рассмеялся. – Млынов, узнай, кто скомандовал упасть под пулями. Георгия ему за то, что солдат спас и задачу выполнил. Алексей Николаевич, готовь общую атаку, – он щелкнул крышкой часов. – Ровно в двенадцать – сигнал!

А уволенный со службы и внезапно представленный к награде в течение нескольких часов боя Олексин сидел под стеной. Уже при входе в мельничный двор турецкая пуля рикошетом попала в голову, содрала кожу, но кость не пробила. Голова кружилась, все плыло перед глазами, и Федор с трудом улавливал слова бинтовавшего его солдата.

– Ничего, барин, потерпи, контузия это. Спасибо тебе солдатское, господин хороший, что уберег нас: кабы не ты – ни в жисть бы нам до этой мельницы не добежать. Ни в жисть!..

– Добежал… – с трудом ворочая языком, сказал Федор. – Добежал я, братец. Добежал!..

5

Взятие Ловчи и полный разгром ее гарнизона были высоко оценены не только армией и государем, но прежде всего русским и болгарским народами, уже уставшими от топтания на месте и бессмысленного кровопускания. Александр II для доклада вытребовал самого светлейшего князя, намереваясь услышать рассказы о преданности и героизме. Но сдержанный Имеретинский, вкратце обрисовав ход сражения, все эмоции сконцентрировал в последней фразе:

– Героем дня был генерал Скобелев.

Несмотря на царское неудовольствие, фраза эта, попавшая в официальную реляцию и подхваченная газетами, обошла весь свет: к Скобелеву стучалась не только народная любовь, но и мировая слава.

Перед третьим штурмом Плевны русская армия была усилена 32 тысячами румын. В предвкушении победы император соизволил лично наблюдать за битвой, а общее командование возложил на румынского князя Карла. Фактически руководить сражением обязан был командир IV корпуса генерал Зотов, но так как вместе с Александром прибыли и военный министр Милютин, и главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, то не только единоначалие, но и просто четкое управление войсками было утрачено еще до первого залпа.

Генеральный штурм был назначен на 30 августа. День этот был Александровым днем – тезоименитства императора всероссийского, а посему о дне штурма знали все еще до приказа – и солдаты, и офицеры, и сам Осман-паша. Знал и готовился со всей присущей ему решимостью, волей и пониманием психологии противника.

– Русские будут атаковать Гривицкие редуты, – сказал он на военном совете. – Дайте им бой, отступите и заприте их там перекрестным огнем. И пока они будут радоваться этой победе, бросьте все таборы к Зеленым горам.

Наступление решено было предварить мощным четырехдневным артиллерийским обстрелом турецких укреплений. Канонада приятно воодушевляла высоких гостей, но особых результатов не дала. Однако это было еще полбеды: беда заключалась в фанатическом упорстве русского командования штурмовать по тем направлениям, которые были укреплены наилучшим образом и по-прежнему представляли собой грозную силу.

Первыми эту силу испытали на себе румынские войска. Они атаковали злосчастные Гривицкие редуты, уже обильно политые кровью костромичей в первом штурме и солдат генерала Вельяминова – во втором. Союзники трижды предпринимали штурм и в конце концов, понеся тяжелые потери, ворвались-таки в редуты. В числе потерь значился и веселый капитан Вальтер Морочиняну, ценою собственной жизни поднявший румын в последнюю атаку. Следовало немедленно использовать успех, подбросить резервы обескровленным колоннам, но князь Карл жалел свою, молодую необстрелянную армию, Зотов – свою, обстрелянную, и в результате противник отошел в полном порядке, тут же накрыв редуты сосредоточенным огнем.

Уже казалось, что сражение проиграно, что мощная канонада и кровавые штурмы не дали результатов, что Осман-паша прочно удерживает все позиции, усмехаясь в черную бороду и умело оперируя резервами. Казалось. Впрочем, в итоге «показалось» и неприятелю, причем столь грозно, что турецкий главнокомандующий приказал начать выводить обозы из Плевны. Осман-паша поверил в свое поражение, но русское командование так и не смогло понять собственной победы.

Ловче-Плевненскому отряду сама судьба указала наступать с юга – по тому самому пути, которым во время второго штурма атаковал маленький, по сути, сторожевой отряд Скобелева. Тогда Осман-паша был открыт с этого направления, но он был умен и дальновиден, и, прекрасно зная тупое постоянство высшего командования, никогда не забывал об «Ак-паше». Скобелева ждали не только регулярные части, не только артиллерия, но и два мощных редута, выросших у самых плевненских предместий.

С вечера 29 августа начался дождь. Он шел до утра без перерыва, глинистая почва размокла, дороги стали непроезжими. Все складывалось против, но перенести день ангела императора на другой, более подходящий для штурма день было невозможно. И пока именинник принимал поздравления, тысячи русских солдат и офицеров в насквозь промокших мундирах шли под картечь и пули, с трудом волоча облепленные грязью сапоги. Но приятный звон хрусталя в главной штаб-квартире надежно заглушал и стоны раненых, и хрипы умирающих.

В тяжелом, мокром тумане Владимирский полк шел на третий гребень Зеленых гор. Внезапно он был встречен таким огнем, что залег и смешался. А полыхающий беспрерывными залпами чертов туман не рассеивался, солдаты скользили и падали на крутых склонах, офицеры теряли подчиненных.

– Господа офицеры, ко мне! – кричал Скобелев, появившись на белой лошади среди бестолково метавшихся групп. – Ваша честь – там, на третьем гребне! Так ступайте же за нею!

Офицеры собрали солдат, молча под проливным дождем двинулись вперед. Скобелев обождал, пока они не скрылись в тумане, вытер мокрое лицо, вздохнул.

– Понял Осман-паша, чего наши стратеги до сей поры сообразить не могут: вот дверь в Плевну. За честь почту когда-либо руку его пожать.

Возвращался генерал другой дорогой, поскольку не очень-то был уверен, что в этаком тумане офицерам удастся быстро собрать расстроенные роты. Он ехал медленно, вглядываясь в молочную завесу, и вскоре действительно наткнулся на группу солдат, сидевших под обрывом. При виде выросшего из тумана генерала солдаты вскочили, вперед шагнул офицер.

– Капитан Гордеев, ваше превосходительство. Собираю отставших.

– А, Гордеев. – Скобелев натянуто улыбнулся. – Кажется, ходить в атаку несколько хлопотнее, чем болтать языком?

– Ваше превосходительство, – Гордеев подошел вплотную, понизил голос. – Вы были несправедливы ко мне в Туркестане и остаетесь несправедливым здесь. Я не давал повода…

– Повод дают коню, Гордеев. Офицеру вручают честь, кою он обязан беречь.

– Клянусь этой честью, что не сойду с того места, до которого дойду живым. Даже несмотря на ваш приказ, генерал.

– Вот тогда я признаю, что был не прав. Ступайте, капитан, и постарайтесь, чтобы выбранное вами место было ближе к Плевне, чем к штабу.

– Вам придется признать себя неправым, ваше превосходительство.

– С радостью сделаю это, Гордеев!

Скобелев дал шпоры, поднял коня и с места бросил его в карьер.

К часу пополудни скобелевцы сшибли турок и прочно закрепились на третьем гребне Зеленых гор. Перед русскими лежала низина с разбухшим от дождя ручьем, глинистый, размякший, растоптанный отступившими подъем и два заново отстроенных редута с глубокой траншеей между ними и ложементами впереди. Где-то вверху уже начал редеть туман, но клубы его, перемешанные с пороховым дымом, сползали в низину: густая серая мгла разделяла сейчас солдат Скобелева и аскеров Османа-паши. Оставалось лишь нырнуть в нее, пройти под огнем семьсот шагов, выбить противника из ложементов и ворваться в грозные, ощетиненные картечью и залпами редуты.

– Задачка, – вздохнул Куропаткин. – Солдаты потеряют офицеров в тумане, опять кутерьма начнется.

– Музыкантов сюда, – велел Скобелев. – Расчехлить знамена, играть марш, наступать в строевом порядке. Музыка организует, Алексей Николаевич, а знамена заменят офицеров. Распорядитесь и – с Богом. В три часа общая атака.

Скобелев нашел способ борьбы с туманом, свято веря: боевой дух его войск настолько высок, что преодолеет огневой заслон, но против грязи, осклизлой крутизны и топких берегов Зеленогорского ручья он был бессилен. В три часа загремели оркестры, взметнулись знамена и первый эшелон – все те же Владимирский и Суздальский полки – пошел на штурм редутов, тогда именовавшихся Каванлык и Иса-Ага, а после этих кровавых дней названных Скобелевскими. Скатились к ручью, с трудом преодолели его и залегли в лощине, прижатые жестоким огнем. Вслед был тут же брошен Ревельский полк, солдаты рванулись в атаку, скользя, падая, с трудом вытаскивая ноги из размытой глины. И эта скользкая крутизна остановила их порыв быстрее, чем ожесточенная стрельба турок. До первых турецких ложементов осталось несколько десятков шагов, но сил уже не было: солдаты падали в грязь, атака захлебывалась.

– Все резервы – в бой! – крикнул Скобелев.

Либавский полк и два стрелковых батальона, посланные на помощь, вдохнули новые силы в атакующих. Последние шаги были пройдены, и перед редутами начался рукопашный бой. Из редутов выкатывались новые и новые цепи, тысячи людей, скользя и падая, остервенело дрались на скатах. Русские гнулись, подавались назад, снова отбрасывали аскеров и снова пятились; они еще держали строй, не давая разорвать его, они еще верили в победу.

– Чуть! Еще чуть, ребята! – кричал Скобелев.

– Они не выдержат! – крикнул всегда невозмутимый Куропаткин. – Прикажите отступить, пока их всех не перекололи. Резервов больше нет!

– Нет? А мы с тобой, Алексей Николаевич, на что тогда? Мы и есть последний резерв. Коня!

Этот «последний резерв Скобелева» затмил собою Аркольский мост Наполеона. И до сей поры экскурсоводы города Плевена, приводя группы на восстановленные Скобелевские редуты, не просто рассказывают о подвиге русского полководца, а неизменно повторяют гордую фразу: «В эту страшную минуту Скобелев послал на помощь изнемогавшим полкам последний резерв – самого себя!»

Он первым доскакал до войск: лошади Куропаткина и Млынова завязли в топях Зеленогорского ручья. Появился вдруг, с саблей в руках – мокрый, с растрепанной бородой, в неизменном белом сюртуке, заляпанном грязью.

– Последний рывок, ребята! – прокричал он, отбиваясь от наседавших турок саблей. – Не приказываю – прошу: за мной!

И смяв конем аскеров, прорвался, дал шпоры, поднял лошадь и одним прыжком послал ее через глинистый откос редута. Лошадь свалилась на защитников; Скобелев с трудом удержал ее на ногах, рубя саблей растерявшихся турок. Он не оглядывался: знал, что солдаты пройдут за ним сквозь любые заслоны. И когда проткнутая штыками лошадь начала валиться, а его самого стали быстро и весьма бесцеремонно стаскивать с седла, то ни секунды не сомневался, что стаскивают его свои. Только тогда он опомнился и уже стал различать лица: до этого в глазах стояло что-то однообразно вражеское, сине-красное.

– Целы, ваше превосходительство?

– Никак ты, Васильков?

На сей раз хмурый бомбардир был в грязном, изодранном мундире. На левой щеке чернела рваная рана, кровь текла по усам.

– Без пушек, правда, зато лучших фейерверкеров привел, если их в свалке не убило. А пушки, ваше превосходительство, у турок отбить придется: свои сюда не протащишь.

В редуте были захвачены два годных орудия и снаряды. По счастью, фейерверкеры уцелели в штыковой, но их командиру Скобелев решительно приказал уходить в тыл.

– Ты мне еще нужен будешь, Васильков. Война этим редутом не кончается.

В самом редуте боя уже не было: он шел в траншее, стрелковых ровиках, на подступах ко второму редуту и в садах Плевны. Скобелев хотел задержаться, чтобы оценить, как складывается обстановка, но Млынов привел коня, и офицеры чуть ли не силой выпроводили генерала в тыл. За командира остался Куропаткин.

В то время, когда скобелевцы отбивали беспрестанные контратаки турок, а Осман-паша приказал выводить обозы и готовить прорыв на Софийское шоссе, Александр II сокрушенно вздохнул:

– Неудача.

– Скобелев удерживает Зеленые горы, ваше величество, – рискнул возразить Милютин.

– Надолго ли? – отрывисто спросил Николай Николаевич-старший. – Если его сомнут, турки ринутся к Свиштову. Нужно озаботиться безопасностью государя: сражение проиграно. Пусть Скобелев пока сковывает противника, резервов ему более не давать. Все резервы – на защиту путей отступления.

– Опять неудача! – еще раз вздохнул император. – А так счастливо начинался день!

Через несколько минут после этого горестного вздоха скобелевцы под командованием подполковника Суздальского полка Мосцевого ворвались в редут Иса-Ага – последнее турецкое укрепление перед Плевной. Брешь была пробита во второй раз: оставалось, подтянув свежие силы, лишь вкатиться в город, защищать который противник не имел ни веры, ни возможности. Но командиры этих свежих сил уже получали приказы на отвод своих частей: прикрывать направления возможного бегства державного именинника и его гостей.

Вскоре из Скобелевских редутов притащили обожженного и сильно контуженного Куропаткина. Командуя захваченными турецкими орудиями, он успел крикнуть: «Первое, пли!..» – когда вражеская граната попала в зарядный ящик. Сильнейший взрыв потряс воздух, капитана подбросило выше валов. Он чудом упал на ноги, успел крикнуть: «Второе, пли!..» – и потерял сознание. В командование редутами вступил генерал Добровольский, смертельно раненный через несколько минут. Его заменил генерал Тебякин, впоследствии тоже раненный, но успевший организовать массированный артиллерийский огонь. Турки откатились к первым плевненским домам, и бой затих. Затих на какое-то время, но скобелевцы сумели использовать это затишье. Расчищая заваленные трупами редуты, они складывали мертвых аскеров друг на друга головами к Плевне, строя дополнительное прикрытие от ружейного огня турок.

Первые обозы уже тронулись из Плевны к мосту, когда Осман-паша прислушался:

– Если я слышу, как скрипят колеса, значит, русские прекратили штурм?

– Русские атакуют только со стороны Зеленых гор.

– Слава Аллаху, они не поверили в мое поражение. Остановите обозы.

Скобелев был у Зотова. Вопреки обыкновению, он не шумел, не требовал, не доказывал – даже не объяснял, что его солдаты, вторые сутки бессменно ведущие бой, по собственной инициативе просочились сквозь турецкие цепи, завязав перестрелку в городе, что, обреченные на смерть и понимающие это, они отвлекают противника, чтобы успеть подтянуть резервы. Он только просил.

– Ваше высокопревосходительство, хотя бы полк. Свежий полк.

– У меня нет более полков, Михаил Дмитриевич, голубчик, поверьте мне наконец. Все резервы – в руках его высочества главнокомандующего: он держит дорогу к переправам.

– Стратеги…

– Я попрошу генерала Крылова с зарею атаковать турок, – помолчав, сказал Зотов. – Это поможет вам вывести из боя войска.

– Какие войска? – с горечью спросил Скобелев. – Мертвые не выходят из боя, генерал. Они в нем навсегда. Навеки.

– Это единственное, что я могу сделать для вас, Михаил Дмитриевич.

Скобелев молча поклонился и вышел. Несвойственная его натуре апатия вдруг охватила его, парализовав и силы, и волю. Уже в сумерки прибыв на позиции, он выехал на скат перед ручьем. За противоположным подъемом, заваленным телами убитых, виднелись редуты. Они молчали, а редкая перестрелка шла за ними, на окраине города. Там аскеры добивали его солдат, и он ничего уже не мог сделать, чтобы спасти их.

– Раненых подобрали?

– Всех, Михаил Дмитриевич, – ответил из-за плеча Млынов.

– Как там Куропаткин?

– Оглушен и обгорел. Кости целы. Правее вас – в темном на лошади. Видите?

На левом фланге турецких войск смутно виднелась черная фигура. Всадник стоял впереди стрелковой линии одиноко, положив руки на луку седла.

– Не ты разгромил меня, Осман-паша, – тихо сказал Скобелев. – Свои турки постарались. Природные.

Он вдруг согнулся, плечи его судорожно затряслись. Млынов тронул коня, поравнявшись, осторожно коснулся плеча.

– Михаил Дмитриевич…

– Оставь! – Скобелев резко дернулся. – Если утром Крылов начнет атаку, попытаемся своих отвести. Сейчас нельзя: сомнут их в темноте.

Осман-паша упредил обещанный удар Крылова: его аскеры начали бешеный штурм Скобелевских редутов еще затемно. Он двинул не только резервы, но и таборы с тех направлений, на которых русские прекратили наступать: практически против Скобелева были брошены все боеспособные части. Левый фланг еще удерживал Эстляндский полк, справа дрались спешенные кавалерийские части, в центре еще неколебимо стояли редуты, но долго так продолжаться не могло.

– Олексин, доберись до редутов. Хоть ползком. Прикажи отступать, как только Крылов начнет атаку.

Лощина Зеленогорского ручья простреливалась турками, сумевшими все же потеснить левый фланг Скобелева. Федор перебегал, прыгая через трупы. Свалился в редут, когда там только-только отбили очередную атаку.

– Шестая, – отметил пожилой фельдфебель. – Из докторов, что ли, будете?

– Нет, я с поручением. Где командир?

– Ваше благородие, тут с поручением! – крикнул фельдфебель.

Подошел капитан в заляпанном кровью и грязью мундире. Осунувшееся лицо было в глине, и Олексину показались знакомыми лишь проваленные, безмерно усталые глаза.

– Вы, Олексин? Вот где пришлось свидеться.

– Гордеев?..

– Что принесли – помощь или обещания?

– Помощи не будет. Генерал приказал отступать, как только Крылов начнет атаку.

– Отступать. – Гордеев спиной сполз по глинистой стене бруствера в красную от крови лужу. – Мои солдаты были в Плевне: двое сумели вернуться. Нет, он действительно Бова Королевич, так и скажите ему, Олексин.

– Сами скажите, капитан.

Гордеев отрицательно покачал головой. Потом усмехнулся.

– Что такое честь, Олексин, думали когда-либо? Впрочем, вам ни к чему: вы впитали ее с колыбельки. А мне пришлось думать. Для вас честь – гордость рода, а для меня – гордость Родины.

– Мой род неотделим от Родины, Гордеев.

– Я не о том. Если бы мы воевали за очередной кусок, я бы не вернулся в армию. Но мы воюем за свободу, Олексин. Пока – за чужую, и то слава богу. Честь Родины – нести свободу народам, а не завоевывать их, вот я о чем. Извините, мысли путаются: двое суток не спал. Умереть не выспавшись – это уже смешно, не правда ли?

– Странно вы шутите.

– Странно, Олексин? Страна у нас странная, вот и шутим мы странно. У нас – восторженная история. Не по сути, а по способу изложения. И во всех нас таится этот подспудный восторг, а кто не скрывает его, тот – вождь, трибун, идол, за которым мы идем очертя голову, ибо в лице его всю свою восторженную историю воочию видим. Помирать – так с музыкой: вот наш девиз. И он это очень хорошо понимает.

– Вы о Скобелеве говорите?

– Я о восторге говорю. Сегодня его Скобелевым зовут, завтра другой придет – суть не в этом, Олексин. Суть в том, что коли есть идея в войне, то восторг наш природный сразу на фундамент опирается. И тогда нам никто не страшен, никто и ничто. Кажется, бой завязывается, слышите? Уши мне заложило… – Гордеев встал. – Все правильно: атака. Забирайте солдат, Олексин, знамена и – прощайте.

– А вы?

– Генералу скажете, что Гордеев умер там, докуда дошел. Слушай приказ! – крикнул капитан. – Всем покинуть редут и спасти боевые знамена. Живо, ребята, живо, пока турки не опомнились!

Уже в логу, пропуская мимо солдат, тащивших раненых и два батальонных знамени, Федор оглянулся. И вздрогнул: на бруствере редута открыто стоял капитан Гордеев, скрестив на груди руки – с правой на темляке свисала сабля. Он смотрел вперед, на Плевну: оттуда со штыками наперевес бежали турки…

– Скорее, ваше благородие, отрежут! – крикнул Олексину ожидавший его фельдфебель.

Когда Олексин перебрался через ручей и, перебегая, вышел из зоны обстрела, он еще раз оглянулся. Сквозь моросящий дождь с трудом проглядывались глиняные откосы редута. На брустверах его виднелись лишь синие куртки аскеров…

Третий штурм Плевны стоил России тринадцати, а Румынии – трех тысяч жизней. Русская армия прекратила бессмысленные попытки сокрушить Османа-пашу и стала переходить к правильной осаде, постепенно стягивая кольцо. Руководить блокадой было предписано герою Севастопольской обороны генералу Тотлебену. В кровавой истории Плевны наступал новый этап.

Немногим позднее государственный секретарь Половцов записал в своем дневнике:

«Слава Скобелева растет ежедневно. Когда он едет по лагерю, все солдаты выбегают из палаток с криками „ура!“, что до сей поры делали для одного государя. Скобелев умен, решителен и безнравственен – таковыми были кесари и Наполеон. Белый китель и белая лошадь дразнят турок и восхищают солдат. Николай Николаевич-старший его ненавидит, и в последнее Плевненское дело письменно запретил посылать ему подкрепления, а получи он их и удержи редуты, так и Плевна была бы нашей…»