Осень 1877 года выпала затяжной и холодной, зима обещала морозы и снегопады, а русская армия была разута и раздета: по всей логике надлежало перейти к обороне, перезимовать и весною возобновить боевые действия. Внимательно следивший за ходом этой войны германский канцлер Бисмарк, исходя из этой логики, приказал убрать со своего стола карту Балканского театра военных действий.
– Она не понадобится мне до весны.
Гавриил считал, что он тоже не понадобится до весны. Он находился в офицерском госпитале для выздоравливающих; решительно отклонив предложение уйти в отпуск, написал письмо Столетову с просьбой использовать его хотя бы для обучения новых ополченцев. В ожидании ответа читал, отсыпался или гулял в одиночестве: он стеснялся своего исполосованного шрамами лица, понимал, что это глупо, и все же избегал офицерских компаний, особенно если в них слышались женские голоса.
В середине декабря Олексин получил письмо от начальника 3-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Павла Петровича Карцова: «Капитан Олексин Гавриил Иванович откомандировывается в распоряжение штаба Троянского отряда, для чего ему надлежит незамедлительно прибыть в город Ловчу». Гавриил тут же выехал и сразу был принят начальником штаба дивизии подполковником Сосновским. Поздравив Олексина с производством в чин капитана, а также с награждением орденами Георгия и Владимира за предшествующие дела, подполковник перешел к цели спешного вызова.
– Главнокомандующим принято решение преодолеть Балканы, когда противник, да и весь мир, этого не ожидает. Колонна генерала Гурко выступает на Софию, через Имитлийский перевал в скором времени пойдет Скобелев. Для обеспечения этих ударов формируется Троянский отряд, которому тоже предстоит переход через горы.
Подполковник Илья Никитич Сосновский был отменно здоров, его гладко подбритые щеки полыхали девичьим румянцем. Гавриил не питал к таким офицерам симпатий, а этот отличался еще и штабным кокетством, окружая противника легким движением аккуратно отточенного карандаша.
– Насколько мне известно, Троянские Балканы зимой непроходимы.
– Совершенно верно, капитан, – с непонятным удовольствием согласился Сосновский. – Генерал Левицкий так сформулировал нашу задачу: «Жертвы необходимы, и даже если вы все там погибнете, то и тем принесете громадную пользу для целой армии». Цитирую дословно, ибо смысл нашего марша – активная демонстрация.
«Воевал он доселе все больше за зеленым сукном, – неприязненно подумал Гавриил. – А демонстрировал на балах».
– Каковы наши силы?
– Если мы будем рассчитывать только на себя, мы не просто погибнем – мы погибнем бессмысленно, – сказал подполковник. – Мы должны рассчитывать еще на две силы: на помощь местных жителей и на гайдуков Цеко Петкова.
При упоминании Петкова Гавриил сразу понял, почему именно его откомандировали в Троянский отряд. Правой рукой воеводы был Стойчо Меченый – боевой товарищ Олексина по Сербской войне.
– Кто же обо мне вспомнил? – улыбнулся капитан.
– Сам воевода, Олексин. Вы назначены нашим представителем у Петкова и будете координировать совместные боевые действия. Но это потом, сначала мне нужна разведка. Как именно, где и какими силами противник охраняет перевал, где резервы и какова их численность? И самое главное: возможные пути обхода турецких укреплений. Чета Петкова организована по всем воинским правилам, хорошо вооружена, имеет опытного начальника штаба. Его имя – Здравко, фамилии я не знаю. С ним вам и предстоит работать. Завтра за вами заедет управитель Троянской околии Георгий Пулевский. Кстати, он обеспечивает помощь местных жителей. Генерал Карцов распорядился идти с полевой артиллерией, значит, понадобятся упряжные волы.
– С горными было бы проще.
– Горными пушками мы противника не удивим, а полевыми девятифунтовыми заставим призадуматься, не здесь ли русские наносят главный удар. Уж коли играть, так по-крупному, не так ли, капитан?
В это время главнокомандующий великий князь Николай Николаевич обсуждал с генералами Карцовым и Левицким детали предстоящего броска через Балканы. Левицкий, в последнее время заметно потеснивший старого Непокойчицкого, сыпал цифрами: расстояния, глубина снежного покрова, скорость передвижения и тому подобное. Он весь был сосредоточен на каких-то второстепенных деталях, но цифры нравились главнокомандующему; Карцов пропускал их мимо ушей, справедливо полагая, что сочинены они в кабинетах, а на Троянском перевале его ожидает нечто совсем иное. Когда Левицкий наконец замолчал, сказал осторожно:
– Ваше высочество, это прекрасный и дерзкий план, но я прошу учесть, что сроки его исполнения зависят не от штабных расчетов, а от природы, с коей бороться труднее, чем с противником.
– Если успеешь и перейдешь – честь и слава, – сказал Николай Николаевич, тыча пальцем в грудь генерала при каждом слове. – Если нет – демонстрируй, но молодецки, усердно демонстрируй. Природа? Знаю. Знаю, что пройти невозможно, но ты пройдешь. С Богом, генерал. Дай я тебя поцелую.
Сосновский и Олексин расстались совсем не столь торжественно. Оба почувствовали взаимную антипатию, и если Гавриил определил начальника штаба как жуира, то Илья Никитич про себя обозвал капитана ипохондриком и пожалел, что замену искать уже поздно.
Георгий Пулевский заехал за Гавриилом ранним утром.
– Я очень рад познакомиться с вами, господин капитан, – сказал он, крепко пожимая руку Олексину. – Видел вас под Старой Загорой, но кажется, здесь нам предстоит что-то потруднее. Знаете, как у нас зовется Троянский перевал? Магаре смърт – ослиная погибель. А в эту зиму холода таковы, что замерзли горные потоки.
– Генерал Карцов распорядился доставить на перевал девятифунтовые орудия.
– Тяжко, – вздохнул Пулевский. – Мы готовим дорогу от Княжевицких колиб.
Пара лошадей легко несла сани по накатанной дороге. Слегка морозило, воздух был чист и прозрачен, и Гавриил с наслаждением вдыхал его. По пути остановились в небольшом селении, покормили коней, поели сами и тут же тронулись дальше. Уже в сумерках показался полусожженный турками Троян, но Пулевский, не доехав, свернул налево.
– Разве мы не в Троян? – спросил Олексин.
– Мы – к отцу Макарию в Троянский монастырь Успенья. Вас ждут там.
– Мне нужно поскорее попасть к Цеко Петкову, бай Георгий.
– Воевода Цеко – старый друг отца Макария. – Пулевский был очень польщен, что Олексин употребил болгарскую вежливую форму обращения к старшему по возрасту. – У него в монастыре находили убежище не только мы с Цеко – я ведь тоже гайдук, капитан, но и сам Василь Левский. Монастырь Успенья всегда был нашей опорой в борьбе с османами. И сейчас монахи прокладывают дорогу в горах, заготовляют фураж и пекут хлеб на сухари для отряда генерала Карцова.
К монастырю подъехали в темноте. Тяжелые ворота распахнулись тотчас же, сани миновали первый двор и остановились во втором.
– Приехали, капитан, – сказал бай Георгий.
Олексин не успел вылезти из саней, как кто-то высокий ловко подхватил его под руку.
– Я замерз в сосульку, ожидая вас, командир!
– Митко?
– Он самый, командир. Кажется, сегодня есть повод выпить доброй троянской ракии, бай Георгий? Нечасто у нас такие гости. Идите за мной, командир.
Митко повел Гавриила на антресоли второго этажа. У лестницы стоял монах с фонарем, вежливо поклонившийся капитану.
– Добре дошли, господин капитан. Заповядайте.
– Я провожу, отец дьякон, – сказал Митко. – Посвети бай Георгию.
На длинную террасу второго этажа выходили двери келий. Митко распахнул одну из них.
– Прошу, командир.
Пригнувшись, Олексин шагнул через порог. В небольшой келье за накрытым столом сидели трое мужчин. Двоих Гавриил узнал сразу, но с порога низко поклонился тому, кто сидел в центре: почтенному старцу с иконописным строгим и благородным лицом, в простой черной рясе, с серебряным крестом на груди. Он сразу понял, что это и есть архимандрит отец Макарий; справа от него сидел Цеко Петков в богато расшитом костюме, улыбаясь в густые усы, а молодой гайдук шагнул из-за стола навстречу.
– Рад видеть вас живым, Олексин.
– Здравствуйте, Стойчо.
Друзья обнялись, и Меченый подвел капитана к отцу Макарию.
– Позвольте представить вам, святой отец, моего друга капитана Олексина.
– Я много слышал о вас, капитан, – сказал игумен. – Слава опережает тех, кто обнажает меч за правое дело.
Пришел Пулевский. Отец Макарий благословил трапезу; все молча приступили к ужину, только Митко изредка подмигивал Гавриилу, совсем так, как когда-то в кафане. Наконец с ужином было покончено, воевода поднял последнюю чашу, отпил глоток, привычным жестом расправил усы.
– Если позволишь, отец Макарий, я начну разговор, которого ждет гость.
– Возблагодарим Господа и перейдем к делам.
– Завтра ты увидишь, капитан, голую вершину Троян. Турки называют ее Курт Хиссар – Волчья крепость: там их укрепления. Здравко давно присматривается к ним, наши разведчики облазали все вокруг. Мы ждем разведку, но Кирчо что-то запаздывает. Наверно, будет к утру. – Петков посмотрел на Меченого, но Стойчо лишь неопределенно пожал плечами. – Сколько турок сидит в крепости, сколько – в резервах, нам пока неизвестно.
– Можно ли обойти укрепления?
– Мы ищем пути.
– Большие морозы, большие снега, – сказал отец Макарий. – Старые тропы занесло, Трояны стали непроходимы, но мы проведем генерала Карцова.
– Генерал приказал готовить дорогу для полевых пушек, – уточнил бай Георгий.
– Это правильно, – согласился Петков. – В горах враг прячется за камень, нужна мощная артиллерия.
– Очень важно поскорее узнать, сколько турок обороняют перевал и где их резервы, – напомнил Олексин.
– Кирчо должен был доставить разведку. – Цеко Петков еще раз озабоченно глянул на Меченого: – Если не придет к утру, ты, Стойчо, пойдешь навстречу. Заодно доставишь капитана к Здравко, он давно уже ждет его.
– Здравко, – повторил капитан, пытаясь припомнить. – С нами в Сербии его не было.
Смешливый Митко неожиданно громко фыркнул и тут же смущенно забормотал:
– Простите, святой отец, не удержался. Это же так смешно: Здравко его ждет не дождется, а он говорит, что его в Сербии не было.
Меченый сдержанно улыбнулся:
– Здравко вы хорошо знаете, Олексин. Это – Збигнев Отвиновский, начальник штаба нашей четы.
Лицо Олексина было, вероятно, настолько удивленным, что Митко, не выдержав, вновь весело расхохотался и крепко хлопнул себя по бедрам обеими руками.
В то время, когда Митко весело смеялся в келье Троянского монастыря, Кирчо был еще жив. Задыхаясь и с каждым выдохом выплевывая на снег сгустки крови, он брел по заметенной, одному ему ведомой тропинке, падал, собрав силы, вставал, шел снова и снова падал.
Он не ожидал встретить турок там, где встретил. Где ожидал, шел осторожно, часто останавливаясь и прислушиваясь, перебегая, а то и переползая открытые места. Но здесь-то, на северном склоне, где гайдуки давно уже чувствовали себя полными хозяевами, он никак не предполагал, что его внезапно ударит в грудь пуля. Ощутив этот удар, он сразу же упал в снег – благо снег был рыхлым, недавним, – утонул в нем, и следующие пули не нашли его. Лежал, не шевелясь, ожидая, что турки подойдут поближе, на револьверный выстрел: он бы услышал их шаги. Но турки, свалив его первым выстрелом и выпустив еще несколько пуль, посчитали, вероятно, что он убит, и не пошли. Кирчо долго лежал, не ощущая боли, но чувствуя теплую кровь, что текла по груди: рубашка быстро намокала, прилипая к телу. Потом шевельнулся, ожидая выстрелов, но никто больше не стрелял: турки ушли. Тогда он сел и увидел рану: пуля ударила ниже правого плеча, пробив верхушку легкого. Он затолкал в рану лоскутья рубашки, кое-как перевязал и пошел. Он нес разведку воеводе и должен был дойти.
Поначалу казалось, что ничего страшного не произошло. Он был очень силен, да и кровь вроде бы не слишком текла из раны. Морозный воздух приятно освежал лицо, Кирчо никогда не задыхался в горах, но тут вдруг ощутил, что воздуха мало, стал дышать глубже и чаще, и тогда с каждым выдохом начала выбрасываться кровь. «Дрянь твое дело, Кирчо, – подумал он. – Надо отдыхать, иначе не хватит крови. Просто не хватит…» Сначала он садился после каждой полтысячи шагов, потом – после двухсот, а вскоре почувствовал, как тянет ко сну, когда он садится, и как все труднее вставать после отдыха. И невольно начал думать о ране, о пробитом легком, о том, что у него недостанет сил пробиваться по пояс в снегу, и, чтобы отогнать эти расслабляющие мысли, решил вспоминать по порядку всю свою недолгую двадцатитрехлетнюю жизнь.
Он вырос в селе, где турки и болгары жили рядом. Конечно, у турок и земли было побольше, и воды хватало, и в вечерние прохладные часы, когда турецкие женщины выходили подышать воздухом, болгарам запрещалось покидать дома, но жили, в общем, мирно. А сосед – добродушный рослый турок с двумя такими же рослыми, крепкими сыновьями, – случалось, помогал в поле по-соседски, как и ему всегда помогала убраться с урожаем семья Кирчо: он, отец, мать и сестра. Естественно, о дружбе между семьями и речи быть не могло, и Кирчо с детства принимал все как должное, но ни обид, ни оскорблений, ни посягательств на имущество не было. Кирчо привычно ходил по солнечной стороне, зная, что тень принадлежит туркам, уступал им дорогу, низко кланялся при встрече и никогда не заговаривал первым. Таковы были условия жизни, и он безропотно принял их, как до него принимали эти условия его отец, деды и прадеды.
– Уссур!..
До сих пор он помнил этот крик. Даже сейчас, когда кружилась голова, когда клонило ко сну, дрожали ноги и с каждым выдохом вытекали на снег сгустки алой крови.
– Уссур!..
В 1876 году у них было тихо. Здесь не существовало подпольных комитетов, сюда не наведывались апостолы Василя Левского, и гайдуки далеко обходили село, где каждый болгарский дом соседствовал с турецким. До них доносились известия о восстаниях, вокруг полыхали селения и гремели выстрелы, но они ни в чем не провинились перед турецкими властями.
Но однажды утром над селом раздались крики болгарских женщин. Вся их семья сразу выбежала на улицу: беду издревле привыкли делить пополам, потому что только так можно было выжить. И еще не поняли, в чем дело и почему так страшно кричат женщины, как на улицу вышел сосед – турок. Всегда добродушно улыбающийся, он забыл тогда об улыбке. В руке его был остро отточенный ятаган, за поясом – пистолет. Следом шли вооруженные сыновья.
– Уссур!.. – крикнул он, увидев их.
Мать закричала, а отец безмолвно опустился на колени, сложив на груди руки и вытянув шею. Сверкнул ятаган, голова отца скатилась в апрельскую грязь, а братья уже тащили его сестру.
Так начиналось то, что турецкое правительство впоследствии пыталось выдать за стихийную самозащиту мусульманского населения, хотя само отдало приказ о массовых погромах и резне. Конечно, если бы семья Кирчо тогда не выбежала на улицу, их бы, наверное, не тронули: турки исполняли приказ, но не врывались в дома соседей. Но они выбежали…
– Уссур!..
Кирчо не встал на колени. Он никогда не мог вспомнить, как в его руках оказался кол. Он взмахнул им раньше, чем турок ятаганом: сосед, с проломленным черепом, рухнул рядом с обезглавленным телом отца. Последнее, что Кирчо помнил, был крик матери:
– Беги!..
Он спасся, хотя за ним гнались все турецкие парни. Сумел уберечься от их выстрелов, уйти от их коней и через три дня пробраться в горы. Неделю он блуждал там, кормясь у чабанов, пока его не свели с Меченым. Он неплохо отомстил за отца, и вот сегодня наконец-то турки рассчитались с ним.
– Уссур!..
Нет, они больше никогда не крикнут этого слова болгарам, и никогда болгарин не станет на колени. Кирчо нес разведку, и не сегодня, так завтра последняя турецкая крепость обречена пасть под ударами русских войск.
Кирчо уже не шел, а полз, разгребая руками снег. Он ясно понял, что ему не дойти до монастыря, но он должен был, обязан был пройти свою тропу и выйти на тропу Меченого. Только там Стойчо мог наткнуться на его тело и взять разведку, написанную Збигневом Отвиновским.
Ветер усиливался; голая, как череп, вершина перевала уже не проглядывалась за снежной завесой. Дышать стало совсем невмоготу, и Кирчо хрипел, с трудом втягивая воздух. А в груди клокотала и булькала кровь; он чувствовал, что задыхается, но должен был, обязан был проползти последние сотни шагов, чтобы выйти на привычную для Меченого тропу. Он сбросил с себя все, что мешало – ремни, одежду, оружие, – оставшись в одной окровавленной, заколодевшей на морозе рубашке. И туманно подумал: хорошо, что рубашка в крови, – Меченый скорее заметит ее среди ослепительно белого горного снега.
Он раньше почувствовал, чем увидел, что дополз до приметного корявого дерева: отсюда начиналась тропа Меченого. А сознание уже мутилось, воздух с трудом, с хлюпаньем и свистом, проникал в переполненные кровью легкие, но Кирчо ощутил облегчение. Больше не надо было ползти, надрываясь, с огромными муками отвоевывая каждый шаг: он дошел туда, куда хотел дойти. Завтра утром Меченый найдет его тело и разведку Отвиновского, передаст ее русским, и никакая Волчья крепость не спасет османов от разгрома. Кирчо оперся спиной о ствол дерева и хрипло рассмеялся: и в последнем своем бою он все-таки победил. И закрыл глаза: он заслужил спокойную смерть.
А снег валил и валил и с неба, и с гор. Кирчо не чувствовал холода – он чувствовал другой холод, изнутри, вечный холод смерти, – но в ускользающем, уже уходящем сознании мелькнула вдруг ясная мысль: снег. Снег заметет его тело, и утром Меченый, не заметив, пройдет мимо.
Он не мог этого допустить. И собрав все силы, хрипя и судорожно выкашливая густую кровь, встал, цепляясь за дерево. Вынул из шаровар пояс, зажал в левой руке бумагу, которую должен был доставить, захлестнул ее у запястья петлей и накрепко привязал к обледенелому суку. И сполз в снег, в кровь обдирая спину о шершавый древесный ствол.
Митко разбудил Гавриила затемно. За крохотным окном кельи бушевал ветер, стекла звенели от колючего сухого снега.
– Кирчо не пришел. Воевода приказал идти искать.
– Думаешь, турки взяли? – спросил Олексин, быстро одеваясь.
– Кроме турок, командир, есть еще и пропасти, – вздохнул Митко.
У Петкова были Меченый и бай Георгий. Все трое лишь молча кивнули капитану.
– Ешьте поплотнее и ступайте искать Кирчо, – распорядился Петков. – Если найдете, отправите Митко с разведкой, а сами пойдете в чету. Я с отцом Макарием и Георгием выеду в Княжевицкие колибы: туда к полудню должен прибыть подполковник Сосновский. В перестрелки не вступать.
Олексин никогда не видел воеводу таким суровым, но сразу понял, чего он опасается. Если разведка, которую нес Кирчо, попала к противнику, придется на ходу менять весь план похода, а времени уже не было.
– Кирчо скорее бы бросился в пропасть, – сказал Меченый.
– Найди, – отрезал Цеко Петков и протянул руку Олексину. – До встречи в чете, капитан.
Когда вышли, чуть просветлело, перестал идти снег, но ветер по-прежнему яростно рвался с гор в долины, сек лицо, не давал дышать. Митко шел впереди, по пояс проваливаясь в рыхлый снег и утаптывая дорогу. Гавриил никак не мог понять, по каким ориентирам гайдук находит заметенную тропу, не останавливаясь, безошибочно меняя направления. Еще вчера, узнав, что Збигнев Отвиновский умудрился вторично пробраться к Цеко Петкову, он хотел подробнее расспросить о нем. Но разговор складывался по-иному: отец Макарий, воевода и бай Георгий обсуждали с капитаном пути движения колонн генерала Карцова, рассчитывали продовольствие и фураж, места лазаретов и перевалочных пунктов, потребное количество саней, волокуш, волов и буйволов. Он отложил расспросы до утра, а утро встретило таким неожиданным ударом, что сразу стало не до Отвиновского. Лучший, опытнейший гайдук четы не пришел в монастырь, имея при себе решающую разведку.
Путь был тяжел, заснеженная тропа круто поднималась в горы; с непривычки Гавриил задыхался, но внимательно смотрел по сторонам, надеясь заметить хоть какой-нибудь след. Вокруг было пустынно, от яростной белизны слезились глаза, и следы Кирчо, даже если он и добрался сюда, давно уже были занесены пушистым, всю ночь валившим снегом.
Спутники молчали. Шедший позади Меченый изредка останавливался, тщательно обшаривая биноклем белое безмолвие склонов, заметенные деревья и черные обломки скал.
– Если услышите окрик или выстрел, сразу падайте в снег, – сказал он Олексину в начале пути и более не разговаривал.
Они поднялись довольно высоко, когда Меченый впервые дал капитану передохнуть. И вовремя: несмотря на мороз, Гавриил взмок и жадно хватал воздух пересохшим ртом. Воздух здесь уже был пореже и поморознее; Олексин еще не приспособился к высоте – кровь часто била в виски и кружилась голова. Опершись о палку, которой его снабдил Митко, капитан старался дышать глубже и реже, чтобы поскорее успокоилось сердце.
– Ты знаешь, каким путем он ходил в монастырь? – спросил Меченый.
– У Кирчо – свои тропы, – вздохнул Митко; сегодня ему было не до обычных шуток.
– Вы отдохнули, капитан? Пошли, нельзя остывать.
Ветер стал сникать, а тропа все круче забирала в горы. Митко старательно утаптывал снег, идти с каждым шагом делалось все труднее. Олексин, оступаясь и проваливаясь, упрямо шагал и шагал, хотя дышать было уже нечем и в голове тяжко стучали молоты. Меченый нагнал его.
– Посмотрите вперед: голая гора – вершина перевала. Вот там-то и расположен Курт Хиссар, где нас ожидают турки.
– Надо обойти, – задыхаясь, сказал Олексин. – Можно ее обойти?
– Нужно, – вздохнул Стойчо. – Если расселины забило снегом…
– Рука! – вдруг крикнул Митко. – Рука у дерева!
Из снега торчала голая рука, примотанная к обледенелому суку. Из-под захлестнувшей ее ременной петли виднелся конверт. Митко уже торопливо разгребал снег.
– Это Кирчо, – задыхаясь, бормотал он. – Кирчо, командир.
Меченый попробовал вытащить из-под петли конверт, но ремень был затянут намертво. Стойчо достал нож, разрезал ремень, бережно развернул смерзшуюся бумагу.
– Да, это Кирчо. Читайте, Олексин.
Он отдал донесение капитану и стал помогать Митко разгребать снег. Гавриил хотел помочь, но Меченый сурово повторил:
– Читайте, капитан.
– «Курт Хиссар: два ряда окопов, семь каменных укрытий для стрелков, – читал Олексин. – Правее его – редут Картал. Турки охраняют перевал шестью таборами и сотней султанской гвардии. Расположение: Курт Хиссар – три табора, два орудия. Редут Картал – один табор, орудий нет. Резерв – в деревнях Текке и Карнари – два табора и гвардейцы султана. Командир Рафик-бей: служака из солдат. Смел, опытен, но недальновиден и в бою, как правило, решений не меняет. Схему обороны прилагаю, обходные тропы ищу. Здравко».
Олексин опустил письмо и впервые увидел окаменевшее тело Кирчо. Мертвые, остекленевшие на морозе глаза смотрели в упор на капитана, изодранная, окровавленная рубаха ярким пятном выделялась на чистом снегу, а нелепо и страшно заломленная, вывернутая в плечевом суставе левая рука указывала ввысь. На Волчью крепость турок Курт Хиссар.
В соответствии с планом общего штурма Балканского хребта Западный отряд под командованием генерала Гурко на рассвете 13 декабря выступил в направлении на Софию. После неимоверно трудных десятидневных боев и маршей утром 25 декабря Кавказская казачья бригада первой вошла в Софию. В тот же день великий князь Николай Николаевич-старший телеграфировал военному министру Милютину:
«…ВОЙСКА ОТ СТОЯНКИ И РАБОТЫ НА ВЫСОКИХ БАЛКАНАХ И ПРИ ПОХОДЕ ЧЕРЕЗ НИХ ОСТАЛИСЬ В ЭТУ МИНУТУ – РАВНО ОФИЦЕРЫ И НИЖНИЕ ЧИНЫ – БЕЗ САПОГ УЖЕ ДАВНО, А ТЕПЕРЬ ОКОНЧАТЕЛЬНО И БЕЗ ШАРОВАР…»
Как бы там ни было, а жители Софии уже восторженно встречали разутое, раздетое, но победоносное русское войско. Отряд Гурко первым проломил забаррикадированную льдами, морозами и снегом дверь Балканского хребта; очередь была за отрядом генерала Карцова. Пока от него требовалась лишь демонстрация, чтобы сковать резервы противника и тем самым помочь отряду генерала Скобелева-второго прорваться Имитлийским проходом.
Первым эшелоном отряда, выделенным Карцовым для демонстрации, командовал подполковник Сосновский. Ему предстояло проложить дорогу основным силам, перетащить артиллерию, подготовить позиции на виду у неприятеля и ждать подхода остального отряда, навязав туркам огневой бой. До Княжевицких колиб эшелон добрался без особых трудностей по уже проложенной болгарами дороге; далее предстояло штурмовать кручи, снега и льды.
В ночь на 23 декабря никто не спал на биваке у Княжевицких колиб. Артиллеристы разбирали два девятифунтовых орудия, предназначенных к подъему на вершины. Стволы орудий укладывались в долбленые дубовые лубки, а передки, лафеты, колеса и прочее – на салазки. И в лубки, и в салазки впрягали волов и буйволов: пробовали, подгоняли упряжь, приноравливались. К каждой такой волокуше отряжалось по шестьдесят человек болгар, пехотинцев и казаков: волы должны были лишь удерживать тяжесть на крутых обледенелых склонах – тащить приходилось людям.
Монахи Троянского монастыря и местные жители под руководством саперов еще с вечера ушли торить дорогу: утаптывать снег, вырубать ледяные наплывы, убирать корни, камни и рухнувшие деревья. Казаки и пехотинцы получили патроны и сухарное довольствие на четверо суток; кругом трещали огромные костры, возле которых грелись русские и болгары, слышался смех, веселые голоса, гармонь.
Стрелковый батальон подполковника Бородина готовился к походу с особой тщательностью, без обычного балагурства. Стрелки выступали первыми и налегке; скорым маршем, без дорог и троп должны были подняться на последний кряж перед перевалом, чтобы упредить турок и не позволить им оборудовать там позиции. Стрелков вели проводники из четы Цеко Петкова только им ведомыми путями. Сам воевода лично осмотрел солдат.
– На каждые пять человек нужно иметь длинную веревку. Если кто сорвется, четверо вытащат.
Веревок в запасе не оказалось, но выручили казаки, отдав свои арканы. Ровно в четыре утра стрелки молча тронулись в путь. Вскоре кончилась протоптанная дорога, проводники, по пояс проваливаясь в снег, шли впереди, держа перед грудью посохи. За ними гуськом, в три цепочки, ломились сквозь сугробы солдаты.
Через два часа двинулись основные силы первого эшелона. Даже на проторенной и расчищенной дороге крутизна была такова, что разделенные на двадцатки болгары, казаки и пехотинцы, протащив груженые лубки на два-три аршина, без сил падали на снег. За веревки, привязанные к волокушам, тут же хватались следующие двадцать, и все повторялось. Здесь каждый шаг стоил неимоверных усилий, каждый аршин брался с бою; несмотря на семнадцатиградусный мороз, люди работали в одних рубахах, и рубахи были насквозь мокры от пота. Древние Трояны, помнившие еще попытки римских легионов и византийских армий покорить их, впервые за все времена огласились дружным стонущим напевом русской «Дубинушки».
Митко доставил разведку Отвиновского еще накануне. Силы и расположение турок стали известны; вечером следующего дня в Княжевицкие колибы прибыл генерал Карцов. Выслушав доклад подполковника Сосновского и соображения воеводы, сказал:
– Пока не найдете обходных путей, демонстрируйте. Фронтальной атакой противника из этого логова не выбьешь, только солдат погубим.
– Я должен вернуться в чету, генерал.
– После того как ваш гайдук приведет сюда охрану, воевода. Я не могу отпустить вас без конвоя, когда турки уже переполошились от нашей «Дубинушки», а мои солдаты для этого мало пригодны.
– Я дам охрану, – тихо сказал отец Макарий, доселе безмолвно перебиравший четки. – Дьякон Кирилл поведет пятнадцать иноков.
– Они умеют стрелять? – спросил Карцов.
Отец Макарий и Цеко Петков молча улыбнулись. Генерал заметил это и тоже улыбнулся.
– Простите, святой отец, я запамятовал, что в Болгарии любой монах умеет стрелять по туркам.
Цеко Петков и Митко в сопровождении вооруженных иноков Троянского монастыря вышли в ночь. За истекшие сутки первый эшелон продвинулся всего на семь верст, и до перевала было еще далеко. От стрелков тоже пока не поступало известий, но Карцов не беспокоился: стрельба не доносилась, а это означало, что батальон Бородина все еще штурмует обледенелые горные кряжи.
Воевода сам указывал, куда идти, и через несколько часов они добрались до овчарни – сложенного из плитняка четырехугольного загона без крыши. По плану Сосновского, тут предполагалось открыть лазарет, и Петков оставил дьякона Кирилла с монахами, приказав соорудить навес и очаг. Перекусив и отдохнув, воевода и Митко продолжили путь и к утру достигли основной стоянки. Здесь были утепленные шалаши и землянки, где зимовала чета. В одной из землянок их встретили Олексин, Меченый и Отвиновский. У горящего очага молодая женщина готовила завтрак.
– Нашли обход? – первым делом спросил Петков.
Меченый хотел что-то сказать, но Отвиновский опередил его:
– Нашли. Для уточнения я снова отправил человека.
– Любчо, подай еду и ступай к себе, – сказал Меченый.
Любчо молча поставила на низенький столик жареное мясо, хлеб, вино и тут же вышла.
– Кого ты отправил к перевалу, Здравко? – спросил воевода, садясь к столу.
– Я обманул вас, воевода, – тихо сказал Отвиновский. – Три дня назад из разведки не вернулся Бранко. А сейчас турки перекрыли все дороги, и мы не смогли найти обходных путей.
– Ты думаешь, Бранко не выдержал пыток?
– Нет, – угрюмо ответил Меченый. – Просто турки почуяли неладное.
– Ешьте, – помолчав, сказал воевода. – Потом будем думать.
Завтракали в гнетущем молчании. Под конец Петков спросил отрывисто:
– Когда Любчо рожать?
– Месяца через четыре, – ответил Стойчо.
– Отправишь в Лом-Паланку. У меня не было сына, так пусть будет внук.
Закончив трапезу, воевода тяжело поднялся, молча взял чашу с вином. Все встали, опустив головы.
– Вечная память тебе, Кирчо, и тебе, Бранко. Кровь за кровь.
– Кровь за кровь, – глухо отозвались гайдуки.
Они выпили вино и сели за стол. Отвиновский развернул подробную схему Троянских Балкан с обозначением всех троп и турецких укреплений.
– У нас есть одно соображение, воевода. Не обходной маневр отряда генерала Карцова, а обходной маневр нашей четы. Нам не нужны дороги, но нам необходима отвлекающая атака Курт Хиссара. Если генерал Карцов согласится на нее, мы проберемся в леса против редута Картал. И ударим оттуда, когда русские предпримут генеральный штурм. Капитан Олексин согласен с этим планом.
Петков долго разглядывал схему. Сказал, не поднимая головы:
– Пиши подробную записку, Здравко. Тебе, Митко, придется еще раз сходить к подполковнику Сосновскому. – Он посмотрел на Гавриила. – Условьтесь о сигналах, капитан, будет так.
– Если атаку возглавит подполковник Сосновский, я не поручусь за ее исход, – помолчав, сказал Олексин. – Для такой задачи он слишком любит жизнь.
– Будет так, – сурово повторил воевода.
Когда Олексин узнал, что начальник штаба Цеко Петкова – Збигнев Отвиновский, он не только удивился. Засыпая на жесткой монастырской постели, он думал, как встретятся они: ограничатся ли одним рукопожатием или улыбнутся друг другу. Его отношения с Отвиновским в Сербии были настороженно-холодноватыми, но чем дальше отступало волонтерское прошлое, тем со все большей теплотой он вспоминал сдержанного поляка. Он понял истинную цену мужской дружбы, научился отсеивать мелочи, которые когда-то так его раздражали; тем более что Отвиновский первым шагнул к нему, первым обнял и первым прижал к груди. Правда, ни разу не улыбнувшись.
С той поры, сутками работая вместе, они так и не поговорили. Отвиновский был привычно сдержан, не любил душевных излияний, а Гавриил не хотел расспрашивать. Да и времени прошло достаточно, и то, что когда-то казалось важным и необыкновенным, уже утратило всякую новизну и исключительность. Дел было по горло, спали урывками, ели на ходу, и все помыслы их занимала предстоящая операция.
Обходной марш, на который рассчитывал генерал Карцов, требовал дорог, а значит, и времени; это Олексин понял сразу. Настороженные турки умело заслонили все удобные пути, привычно закопавшись в каменистую мерзлую землю и с избытком обеспечив себя боеприпасами. Оценив это, начальник германского Генерального штаба фельдмаршал Мольтке предрек гибель всему русскому отряду, заявив:
– Тот генерал, который вознамерится перейти Троян, заранее заслуживает имя безрассудного, потому что достаточно двух батальонов, чтобы задержать наступление целого корпуса.
У турок было шесть батальонов, а отряд Карцова представлял собой лишь усиленную дивизию. По всем военным канонам выходило, что германский фельдмаршал прав: русские обречены были на неудачу, а их командир – на бесславное имя безрассудного генерала. Но у Карцова была третья сила, которую не учитывал начальник германского Генерального штаба и стойкость которой на собственном опыте ощутил представитель русского командования капитан Олексин, – вооруженный народ Болгарии. Этой силе не нужны были дороги – ей необходимо было лишь отвлечь внимание противника. Заставить его поверить в безрассудство русских командиров.
– Что же, это разумно, тем паче что Рафик-бей не любит менять решений в бою, – сказал Карцов, когда подполковник Сосновский доложил о решении Петкова. – Однако неприятель поверит в наш штурм только в том случае, если все – от нижнего чина до старшего офицера – будут биться с упорством. Значит, о том, что это – демонстрация, не должен знать никто. Пишите приказ на генеральный штурм.
– Капитан Олексин просит начать атаку к ночи.
– Обоснуйте как-либо необходимость ночного штурма в приказе. И атакуйте до рассвета, пока Цеко Петков не проведет своих молодцов у турок под носом. Что же касается настоящего удара… – Карцов подумал. – Трех дней Петкову хватит?
– Сигнал – костер в ночь на двадцать седьмое.
– Значит, с зарею двадцать седьмого – штурм. Сообщите этот срок ординарцу Петкова.
Сосновский всегда был образцом строевого послушания, но на сей раз лишь задумчиво покивал головой. Молча собрал карты, молча поклонился.
– Присядьте. – Карцов походил по комнате, поглядывая на понурого начальника штаба. Потом сел напротив. – Понимаю ваше состояние, Илья Никитич.
– Я двадцать лет… – голос Сосновского дрогнул. – Капитан Олексин – опытный офицер, но обманывать собственных солдат…
– У вас есть иной план?
– Нет. И, вероятно, не нужно, план превосходен. Я ведь не в нем сомневаюсь, Павел Петрович, я в праве своем сомневаюсь. Я двадцать лет… – Подполковник вдруг спохватился: – Господи, дались мне эти двадцать лет! Только ведь я семьями дружен, у доброго десятка в кумовьях, детей крестил. Для Олексина – демонстрация, да так, чтобы турки поверили, а для меня… – Он замолчал. Чуть дрогнувшей ладонью расправил усы, встал, сказал тихо: – Все будет исполнено, Павел Петрович.
– Я знаю, что все будет исполнено, – вздохнул Карцов. – Садитесь, Илья Никитич. Неблаговидная роль вам выпала, однако что же делать, друг мой, что?
– Зачем же, Павел Петрович? – застенчиво улыбнулся Сосновский. – Хотите, чтобы я сам сказал, что случаются обстоятельства, когда офицер обязан не помышлять о собственной совести? Знаю я об этом, Павел Петрович.
– Простите меня, Илья Никитич, – тихо сказал Карцов, помолчав. – Бога ради, простите. Не для своей славы обмана требую – для славы и чести Отечества нашего. Простите.
Он встал, поклонился подполковнику и вышел. А Сосновский долго сидел неподвижно, машинально поглаживая стол и не замечая, как по круглым, румяным щечкам его текут слезы. Потом достал платок, решительно вытер лицо и начал писать приказ на генеральный ночной штурм турецкой крепости Курт Хиссар.
В сумерках 23-го чета выступила со стоянки, двумя лентами обтекая турецкие позиции. Шли без дорог, то грудью проламывая снег, то скользя по обледенелым склонам. Первую колонну вел сам воевода, вторую – Меченый. Гайдукам предстояло низинами миновать занятые турками горы, чтобы противник этого не заметил, иначе весь маневр, вся предстоящая операция, в том числе и отчаянная ночная атака передового эшелона, становились бессмысленными. Поэтому, с величайшей осторожностью приблизившись к турецким постам, воевода и Меченый положили своих людей в снег.
Передовой эшелон – стрелки 10-го батальона, спешенные казаки Донского полка и три роты 9-го Старо-Ингерманландского пехотного полка – спешно подтягивался, готовясь к штурму.
– Помилуйте, господа, атаковать без артиллерии сильно укрепленную позицию – это, знаете ли, чересчур смело, – недоумевали офицеры, получив приказ о ночной атаке.
Артиллерия к этому дню прошла половину мучительно трудного пути, на котором замертво падали волы, а у людей от невероятного напряжения шла кровь из ушей и горла. Именно этим отставанием и обосновал Сосновский атаку в ночной темноте. И пока солдаты и офицеры готовились к ней, а четники Цеко Петкова недвижимо мерзли в снегу, артиллеристы полковника Потапчина вместе с болгарами продолжали, захлебываясь кровью, волочить орудия, радуясь каждому пройденному аршину.
Точное время штурма оговорено не было. Сумерки уже сгустились, в низине, где лежал Гавриил, стало совсем темно, а стрельба еще не слышалась. Он уже порядком одеревенел, когда донесся первый залп.
– Начали штурм?
– Не спешите, – шепнул лежавший рядом Отвиновский. – Турки еще не втянулись в бой: воевода на слух определяет, сколько магазинок ведут огонь.
Турки ответили частой пальбой, завязалась перестрелка, издалека донеслось: «Ура!» Но Петков еще не давал знака, и все по-прежнему неподвижно лежали в снегу.
А «ура!» нарастало. Стрелки отвлекли на себя огонь противника, не дав ему возможности оценить силы, и под их прикрытием донцы и ингерманландцы начали штурм крутых обледенелых склонов. Хриплое «ура!» накатывалось на укрепления, турки, поверив в реальную опасность, сосредоточили на атакующих весь огонь.
– Вперед! – шепнул Отвиновский.
Темные тени гайдуков беззвучно обтекали гору, вершина которой светилась от частого ружейного огня. Цеко Петков точно выбрал время: аванпостам турок уже было не до наблюдения, а грохот заглушал топот ног, хруст снега и тяжелое дыхание четырех сотен людей.
Русские атаковали по крутому склону, откуда ветер давно сдул рыхлые снега. Карабкаясь наверх, солдаты сапогами и прикладами пробивали наст, чтобы упереть ногу. Убитые, раненые и просто сорвавшиеся кубарем катились вниз, сбивая тех, кто поднимался следом. На высоте пяти тысяч футов воздух, сухой и колючий при двадцатиградусном морозе, оказался настолько разреженным, что дышать было почти нечем. Надсадный хрип вырывался из глоток, солдаты и офицеры обливались потом, давно побросав шинели и атакуя в одних мундирах. От неимоверного напряжения не только ружья, но и сабли точно налились свинцом.
– Это безумие! – задыхаясь и поминутно сплевывая идущую из горла кровь, сказал командир стрелков Бородин, сорвавшийся со ската к ногам хмурого Сосновского. – Даже если мы и взберемся на эту чертову гору, у солдат не хватит сил на штыковой удар. Отзывайте части, атака немыслима.
– Возьмите резервную роту и повторите штурм, – сухо сказал подполковник.
– Мы погубим солдат!..
– Исполняйте.
Турецкий огонь и ледяные кручи остановили первую атаку на половине горы. Залечь было негде, и солдаты скатывались вниз. В скалах остались лишь стрелки, пробравшиеся туда ранее, да кое-кто из атакующих – в основном донцов, – сумевших вцепиться в лед. Стрелки еще вели разрозненную пальбу, но казаки ждали подкреплений. Напряжение боя упало, и опытный Цеко Петков тут же уложил гайдуков в снег.
– Ждем второй атаки, – тихо пояснил Отвиновский.
– Сколько нам идти? – задыхаясь, спросил капитан.
– Версты четыре.
– А прошли?
– Десятую часть.
– Значит, нашим придется атаковать всю ночь?
– Игра стоит свеч, Олексин.
– Ну, эта игра стоит жизней, – буркнул Гавриил.
Отвиновский промолчал. Такая игра действительно оплачивалась жизнями, но выхода не было. Турки умело приспосабливались к местности, а здесь, на Трояне, их позиции можно было взломать только с флангов. Олексин понимал это, но гибель людей, верящих, что они и вправду могут именно в этом месте ворваться в укрепления противника, угнетала его.
Через час Сосновский повторил отчаянную атаку обледенелого склона, крутизна которого местами достигала шестидесяти градусов. Вновь со стонущим «ура!» лезли солдаты, вновь скатывались вниз и вновь начальник штаба с непонятным упорством слал наверх новые резервные роты. И опять турки отбили их; опять замер бой и гайдуки попадали в снег.
– Я не понимаю вашего упрямства, – задыхаясь, говорил Бородин. – Объяснитесь, если не желаете, чтобы я считал вас…
– Считайте кем угодно, – вздохнул Сосновский. – Ровно через час – атака.
Еще четыре раза русские бросались на штурм: в последние атаки их вел Сосновский. Осунувшийся, почерневший как после тяжелой болезни, он лез вперед всех, и слезы замерзали на некогда круглых, а теперь дряблых, мешками обвисших щеках. Уже роптали офицеры, уже в голос, не стесняясь, ругались казаки, но подполковник был непреклонен.
– Вперед! – визгливым, пронзительно неприятным голосом кричал он. – Именем Отечества!
Он искал смерти, боялся ее, плакал, но упрямо лез первым. Он очень любил жизнь, и жизнь баловала его, пожаловав карьерой, красивой и состоятельной женой, тремя детьми, благосклонностью начальства и дружбой офицеров. Но в эту страшную ночь безумного ледяного штурма благосклонная судьба предъявила подполковнику Сосновскому счет без всяких условий: он должен был, обязан был посылать товарищей своих на бессмысленную гибель. И при этом не имел права погибнуть в первой атаке: на эту льготу он мог рассчитывать только в конце. И теперь упорно карабкался вверх, рыдая и визгливо крича перехваченным от ужаса горлом:
– Вперед! Вперед! Вперед!
Пули жужжали вокруг, с шорохом вспарывая синий ледяной наст. Скатывались вниз убитые и раненые, а Илья Никитич был по-прежнему цел и невредим. Но только когда противник отбил последний, шестой по счету, безумный натиск русских, он отдал приказ прекратить атаки. И жалко улыбнулся Бородину:
– Вы просили объяснений, Федор Алексеевич? Извольте. Это была всего лишь демонстрация: пока мы катались по этой горке, четники Цеко Петкова обошли турок. – Он неожиданно захохотал хриплым, лающим смехом: – А я, представьте себе, жив. Жив курилка!
Бородин молчал, странно глядя на подполковника. На усах смерзлась кровь.
– Сына убили, – сказал он наконец. – Мальчишка, сопляк семнадцати годов. Под пулю угодил в последней атаке.
Подбородок у него задрожал, он резко повернулся и пошел куда-то, загребая снег усталыми ногами.
На последних сотнях сажен до вершины, на которой предполагалось установить орудия, полковник Потапчин приказал запрягать в каждую волокушу по сорок восемь волов, которым помогали по две роты пехотинцев подошедшего второго эшелона и все отряженные бай Георгием болгары. И опять волы лишь удерживали тяжесть на крутизне: тащили ее по-прежнему люди, без сил падая на снег после каждого стоившего неимоверных усилий аршина. Но каких бы трудов это ни стоило, а к вечеру 26 декабря Потапчин доложил Карцову, что орудия доставлены, собраны и готовы к открытию огня. Одна неожиданность уже ожидала противника; дело оставалось за второй неожиданностью.
Четникам Цеко Петкова надо было не только просочиться в считаных шагах от передовых секретов турок, не только спрятаться от них, отдохнуть и изготовиться к бою. Им предстояло взобраться на почти отвесный горный кряж, пересечь его и по столь же крутому обрыву спуститься вниз, в леса, примыкающие к правому флангу противника – редуту Картал. На кряже не было турецких секретов, и все же осторожный и многоопытный воевода приказал идти ночью. Это и имел в виду Карцов, спрашивая у своего начальника штаба, хватит ли Петкову трех дней на подготовку.
Даже бывалым гайдукам, большинство из которых выросло в горах, этот ночной подъем давался с огромным трудом. Шестеро четников сорвались при восхождении, но только один вскрикнул: остальные пятеро безмолвно приняли смерть на дне пропасти. Две ночи в две очереди чета брала подъем и переваливала через кряж. И когда спустился последний, снизу дернув за веревку, оставшийся на кряже Митко зажег костер, сушняк для которого четники волокли на себе вместе с оружием и боеприпасами.
Подполковник Сосновский с нетерпением ожидал этого сигнала, еще в сумерках приказав своему ординарцу не спускать глаз с кряжа, левее Курт Хиссара. В полночь там вспыхнуло далекое пламя.
– Огонь! – закричал ординарец. – Вижу костер!
– Слава Богу, – с облегчением вздохнул Сосновский. – Идите спать, прапорщик. Через час подниму: пойдете в головной батальон.
– В болгарах я был уверен, – сказал Карцов, узнав о сигнале. – В семь утра – общая атака. Первым через Троян шагнет русский солдат.
К моменту, когда рокот барабанов и призывные звуки труб далеко разнеслись по горам, чета Петкова сосредоточилась на опушке леса. Перед нею расстилался заснеженный пологий склон, на вершине которого отчетливо виднелся правый угол редута Картал. Здесь у турок не было артиллерии, но снег оказался глубоким и рыхлым, и воевода понимал, что атаковать будет нелегко и что залповый огонь турок способен не только нанести значительный урон, но и сорвать атаку. Кроме того, редут седлал дорогу на Карнари, где стояли турецкие резервы; следовало не допустить их, отрезать от редута, зажать на узкой горной дороге. Поэтому еще до боя он выслал в обход редута сотню четников во главе с Меченым.
– Держи дорогу. Если османы не примут боя и отойдут, ударишь по редуту с тыла.
Внезапный грохот орудий потряс морозный воздух: заняв высоты, полковник Потапчин начал обстрел Курт Хиссара. Под прикрытием огня роты ингерманландцев и спешенные донцы начали атаку, и в редуте Картал сразу задвигались турки.
– Пора, воевода, – сказал Отвиновский.
– Еще не пора. Меченый должен успеть перерезать дорогу, а турки – втянуться в бой.
Прошел час мучительного ожидания, наполненного грохотом орудий, далекими криками «ура!», стрельбой и тревогой, прежде чем воевода отдал приказ. Четники дружно выбежали из леса, но бег их сразу замедлился, едва они вырвались на простор. Они уже не бежали, а ломились через глубокий рыхлый снег.
Цеко Петков, Олексин и Отвиновский стояли на опушке, наблюдая за атакой. Гавриил каждое мгновение ожидал встречного залпа, но турки пока не стреляли, то ли подпуская поближе, то ли не ожидая опасности с этой стороны. Так продолжалось недолго: противник начал частый, но бессистемный огонь. Пальба не остановила атакующих и даже не принесла существенного вреда, но через некоторое время огонь турок стал прицельным, залповым, и стреляли явно по команде. Гайдуки не выдержали его и упали в снег.
– Здравко, подними их, – не оглядываясь, сказал воевода. – Ты должен ворваться в редут. Должен!
– Я понял вас, воевода.
Чуть пригнувшись, Отвиновский побежал к залегшей цепи. Гавриил видел, как пули вспарывали снег вокруг него, но поляк продолжал тяжело и медленно бежать по истоптанному снегу. Поравнявшись с четниками, он остановился, что-то сказал им и, вынув из кобуры револьвер, не оглядываясь, побрел через сугробы навстречу залпам. И упал через несколько шагов. И почти тотчас же послышалась стрельба левее, за редутом. Гавриил рванулся вперед.
– Останься здесь, капитан, – негромко сказал Цеко Петков.
– Там гибнут мои друзья, воевода!
– Они не гибнут. Они побеждают: Меченый атакует редут с тыла.
Услышав стрельбу, Отвиновский, а за ним и гайдуки вскочили и, уже не ложась, пошли к редуту, стреляя на ходу. Пальба гремела вокруг: русские части, перегруппировавшись, вновь шли на штурм. «Ура!» слышалось все яснее и яснее.
– Вот теперь пора, капитан, – сказал воевода. – Бери резерв.
В резерве стояло два десятка четников. Гавриил сбросил полушубок, привычно сунул запасной револьвер за ремень, взяв два других в руки.
– За мной, юнаки!
Только выбравшись из леса, капитан понял, как трудно было атаковать юнакам Цеко Петкова. Он тяжело бежал по уже умятому снегу, и каждый шаг стоил пота. Ноги проваливались в запорошенные ямы, скользили на обледенелых камнях, тонули в рыхлом снегу. Да, если бы не отчаянная ночная атака первого эшелона, турки не оставили бы на этом голом скате никого в живых. Но теперь они были уже сбиты с толку, все их внимание переключилось на Курт Хиссар, и Рафик-бей наверняка снял из редута лучших стрелков. И получил подряд три неожиданности: прицельный огонь русских полевых орудий, атаку с правого фланга и внезапный удар Меченого с тыла.
Встречный огонь перестал быть залповым: турки метались в редуте между тылом и флангом, стреляли вразнобой, много, но неприцельно. Отвиновский упрямо шел вперед по пояс в снегу, а с другой стороны доносилось «ура!», и пушки Потапчина безостановочно громили укрепления Курт Хиссара.
Противник уже не мог опомниться. Карцов бросил все силы на последний решительный штурм; неприятель сдал ложементы, но встретил атакующих залповым огнем. Солдаты падали один за другим; видя это, командир Ингерманландского полка граф Татищев приказал остановить атаку и затребовал у Карцова резервы. Однако те солдаты и казаки, что ворвались в ложементы, не ушли, поскольку турецкие пули их почти не беспокоили. Пока подтягивались резервы, ингерманландцы и донцы, отступившие из-под огня, по собственной охоте, в одиночку и группами, перебегали в эти ложементы и постепенно накапливались в них. Прибывшие резервы еще только разворачивались, когда грянуло внезапное «ура!», и собравшиеся в ложементах русские дружно рванулись в атаку. Их вели унтер-офицеры Семен Колесов, Исай Куклев и Василий Кислов; они же первыми и ворвались в Курт Хиссар. Справа тут же ударили болгары, и к часу пополудни дело было кончено. Отрезанные четниками от тыла, турки в панике бежали без дорог, гроздьями срываясь в пропасти.
– Не давать им передышки, – сказал Карцов. – Отдыхать будем в Долине Роз.
Русские наступали по всем дорогам, ведущим с Троян в Забалканье. Впереди шли стрелки, огнем добивавшие бегущих турок, не позволяя им останавливаться. Спешенные донцы и гайдуки Петкова двинулись напрямик по крутому заснеженному склону, скатываясь в вихрях поднятого снега. И уже не «ура!», а веселый хохот сотен глоток обрушивался с ледяных вершин в солнечную долину.
Отвиновский, Олексин и группа гайдуков спускались по тропе в обход Карнари. Спустились без помех, по дороге обстреляв сунувшихся было на их тропу турок.
– И все же мы первыми в истории с боем прорвались через Троян, – с торжеством отметил Гавриил.
– Оглянитесь, Олексин, – вдруг тихо сказал Отвиновский.
Войска уже спустились в долину, но весь южный склон, все дороги и тропы были усеяны тысячами людей. Вслед за победоносной русской армией шли женщины и мужчины, старики и дети. Народ Болгарии, изгнанный полчищами Сулеймана, возвращался на свою родину.
– Меня всегда мучил вопрос, за что меня убивали и за что убивал я. Теперь я знаю ответ, Олексин: вот за это. За то, чтобы женщины и дети вернулись к своим очагам.
В светло-голубых, всегда холодных глазах Отвиновского Гавриил с удивлением заметил слезы.