Кого ни спроси из 40-й отдельной гвардейской Краснодарско-Харбинской дважды Краснознамённой бригады морской пехоты о прапорщике Александре Викторовиче Гоголеве, обязательно скажут, что уникальный был человек, а кто-то добавит, что таких разведчиков, как Гоголев, по пальцам можно пересчитать. Герой Донецкой Народной Республики (посмертно), кавалер ордена Мужества (посмертно), награждённый знаком отличия ордена Святого Георгия – Георгиевским крестом IV степени, медалями «За отвагу» и Суворова, медалью ЛНР «За боевые заслуги», Александр Викторович Гоголев сражался доблестно и погиб геройски, оставив о себе достойную память.

Путь в морпехи и обязательно – в разведку

Александр Гоголев родился 27 ноября, а ведь это на российском календаре День морской пехоты! Символично для морпеха, не правда ли? Но символичным для него это совпадение двух дат станет после 2014 г., когда он, Александр Викторович Гоголев, сержант контрактной службы инженерного батальона в Хабаровске, принял решение о переводе в Петропавловск-Камчатский в 40-ю отдельную Краснодарско-Харбинскую дважды Краснознамённую бригаду морской пехоты. С переводом не всё получилось быстро и гладко, но когда всё же перевели и Гоголев начал служить в бригаде, то её командование об этом ничуть не пожалело, потому что Александр, помимо прочего, оказался прекрасным спортсменом-рукопашником, он с юности занимался восточными единоборствами – карате-до сётокан и тхэквондо, в котором добился высшего по мастерству чёрного пояса (первый дан), причем не только занимался единоборствами сам, но и долго тренировал детей военнослужащих, имея за плечами институт физической культуры. Он и со своей будущей женой Надеждой познакомился на тренировках.

Она рассказывает:

«Мы с Сашей занимались одним видом спорта – тхэквондо. Это был 2002 г., я училась в 10-м классе хабаровской школы, а Саша служил сверхсрочную службу в одной из инженерных частей в нашем городе. Он родился в Томске, потом семья переехала в большое село Мельниково Томской области, откуда Саша призывался в армию, служил в Хабаровске, где и остался. Но до службы учился информационным технологиям в Томском приборостроительном техникуме, благодаря чему хорошо разбирался в компьютерах, любил с ними возиться, свой первый компьютер собрал сам из запчастей. И очень любил детей, причём эта любовь поражала. Есть в Хабаровске закрытый военный гарнизон в с. Князе-Волконское, и он там занимался с детьми восточными единоборствами. Туда на автобусе ехать почти час, но он ездил – и в мороз, и в жару, возился с ребятишками, не жалея своего личного времени после службы, обучая их тхэквондо. Ходила туда и я, занимались у одного тренера. В 2006 г. мы поженились. Я училась в педагогическом институте по специальности „Декоративно-прикладное искусство, народные промыслы“, а он поступил на заочное отделение Хабаровского института физической культуры, учёба тоже отнимала время, к тому же в 2008 г. у нас сын родился, но Саша свою тренерскую работу с детьми не оставлял, как и военную службу, она ему нравилась.

Мы не собирались уезжать из Хабаровска. Но всё решила возможность ему перевестись в морскую пехоту. Я побывала в гостях у друзей на Камчатке, и мне как-то сказали, что в местную бригаду морской пехоты постоянно набирают людей на службу. „Твой муж не хочет?“ Не задумываясь я ответила, что хочет – взяла на себя такую ответственность, потому что знала о стремлении Саши к чему-то более военному, настоящему, нежели служба в инженерных войсках, да ещё при штабных компьютерах. Тут же позвонила ему в Хабаровск: „Хочешь?“ Ответ был молниеносным: „Конечно, хочу! Бери отношение на мой перевод!“

Увы, в это время в армии начались сокращения, а мы, ко всему прочему, ждали получения квартиры в Хабаровске, да и в воинской части сказали, что перевод невозможен, пусть увольняется, прерывает контракт и поступает на службу на Камчатке заново. Обратились к юристам, но выхода из ситуации не нашли. Тогда я написала напрямую президенту страны, объяснила ситуацию. И сверху пришло „добро“! Писала я в декабре 2013 г., а в апреле 2014 г. Саша уже прилетел в Петропавловск, мы с сыном Ярославом прибыли следом 1 июня. Но прилетели уже не вдвоём, а втроём, потому что я была беременна дочерью Лизой. Две недели прожили у знакомых, затем сняли квартиру, и как раз пришёл контейнер с вещами. Всё складывалось хорошо, но на следующий день после того, как разгрузили контейнер, Саша отбыл в командировку на Курилы – там у морпехов проходили учения. Тогда мы сразу и поняли, чем морская пехота отличается от инженерных войск – частыми командировками, долгими папиными отсутствиями в семье».

Чёрный берет морского пехотинца Александр Гоголев носил с гордостью, а когда надел его впервые, испытал настоящий душевный трепет. Он понял, что попал именно на своё давно желанное место. Тогда и стала символичной одна и та же дата – его дня рождения и Дня морской пехоты – 27 ноября.

Старший сержант контрактной службы Александр Гоголев служил в батальоне морской пехоты старшим наводчиком гранатомёта. В 2017 г. с группой военнослужащих 40-й бригады он отбыл в командировку в Сирию. Вместе с ним отправился туда сержант контрактной службы Разлив. Он рассказывает:

«Улетали в Сирию в мае 2017 г. Летели через Новосибирск, Екатеринбург и Моздок. Я был командиром отделения, а Саша в моём отделении старшим наводчиком гранатомёта. Прибыли в Сирию на российскую авиабазу Хмеймим, и нас направили с разведвзводом охранять водонапорную башню в 18 километрах от аэропорта. Башня имела стратегическое значение, потому что питала водой город и аэродром. Располагалась она на высоте 3 тысячи метров, у нас и позывной был соответствующий – „Высота“. Наш блокпост – это 300 метров в длину и 200 в ширину, закрыт каменным забором с бетонными бойницами – у каждого своя отдельная бойница. Одной стороной блокпост выходил на отвесную скалу, другой – на рощу из деревьев. У меня гранатомётное отделение из шести человек, это два расчёта АГС-17. Кроме нас здесь находились разведчики, двенадцать человек с командиром взвода старшим лейтенантом, и два оператора беспилотника – парни из Моздока, они подчинялись напрямую Центру. При нападении боевиков мы активно отстреливались, а нас обстреливали из стрелкового оружия ежедневно. Нападать напрямую на блокпост игиловцы не рисковали, все подступы к нам были хорошо заминированы, стояли растяжки, поэтому просто методично обстреливали из автоматов. Метров на триста – четыреста подползали по два-три человека и открывали огонь. Мы отвечали, отгоняли их, прямых стычек не было. В спокойные часы занимались спортом. Я иногда наблюдал за тренировками Александра, он выполнял различные приёмы восточных единоборств – красиво и чётко у него получалось, нам тоже хотелось научиться, и Саня показывал нам некоторые упражнения. Боевым самбо мы на своём уровне морской пехоты владели – кто лучше, кто хуже, но это было другое, интересное, и моим парням и особенно разведчикам хотелось самим научиться.

Вечерами вспоминали дом, семьи. И говорили об Украине, о ребятах-ополченцах из ДНР и ЛНР, их борьбе с укронацистами. Саня не раз ронял фразы, что не прочь туда отправиться помогать ополченцам освобождать исконно русские земли от фашистов и разных сволочей-нациков. Мы же тогда не могли знать, что придёт и наш черёд воевать там плечом к плечу с этими ребятами, а кто-то и жизнь отдаст в этой борьбе.

Саня вообще был настоящим мужиком и очень справедливым, рассуждал и всё понимал правильно и, мне кажется, в глубине души догадывался, как, впрочем, и многие из нас, что за Донбасс придётся драться, поэтому и тренировал навыки самбо и единоборств, а также владения стрелковым оружием. Как показали дальнейшие события, это не прошло даром, пригодилось.

Почему он взял себе позывной „Восток“? Всё просто. У нас на посту было два гранатомётных расчёта, и по рации мы называли их „Восток“ и „Запад“. Саня как раз был старшим в расчёте „Восток“, поэтому так и оставил себе этот позывной».

Жизнь на «Высоте» была непростой. Продукты ребятам привозили раз в неделю, поднимали на гору насколько возможно, а дальше приходилось таскать мешки и ящики на себе по крутой дороге ещё с полкилометра. Воды не хватало. Местная вода сильно заизвесткованная, для питья почти непригодная, кто пробовал, тот быстро ощущал боль в почках и печени, поэтому пользовались привозной в пластиковых бутылках – по три полторашки на человека в неделю, экономили как могли. Стояла непривычная для камчатцев жара, поэтому всегда хотелось пить. И так – три месяца нахождения в Сирии.

Командировка закончилась в середине августа. Домой летели тем же путём, в каждом городе – Моздоке, Екатеринбурге, Новосибирске, Владивостоке – сидели по двое суток, поэтому Камчатку ждали с огромным нетерпением. Дождались, вернулись!

Старший сержант Александр Гоголев ещё несколько лет прослужил в гранатомётном взводе, затем стал командиром отделения в десантно-штурмовой роте. Про этот период его службы, впрочем недолгий, потому что вскоре его перевели в разведроту, рассказывает гвардии старший матрос контрактной службы Самурай:

«Я в армию пошёл для того, чтобы стать военным. Не просто отсиживаться на службе, а саморазвиваться, учиться обращаться с оружием, воевать. А Саня Гоголев, как потом я понял, таких людей ценил. Он видит, что человек старается, работает над собой, чего-то добивается, и начинает активно помогать, подсказывать, опекать, именно он меня в разведку и перевёл, как только сам туда ушёл.

В батальоне морской пехоты он себя зарекомендовал круто. Он такой настоящий сержант, я бы сказал, сержант-сержант! Он никогда не кричал. Разве что на тех, кто уж совсем нагло отлынивал, тупых лентяев, а так он всегда спокойно всё объяснял, всегда был готов поделиться знаниями и своим немалым опытом.

Это при нём я научился нормально, по-армейски подтягиваться. Каждый раз, когда заступали в наряд, а он был дежурным, заставлял прыгать на турник, который у нас висел в коридоре. Мимо проходишь, Саня стоит и показывает на турник, и ты идёшь, занимаешься. И он сам тоже занимался. Он очень спортивный, заряженный спортом мужик.

Десантно-штурмовая рота должна совершать прыжки с парашютом. Перед практическими занятиями по воздушно-десантной подготовке нам выдали листочки – методички, чтоб мы их прочитали. Там было много непонятных формулировок. Но одно дело текст читать, картинки разглядывать, и совсем другое – действительно потрогать своими руками купол парашюта. А Саня принёс нам два купола, разложил их, и мы с ними до двух часов ночи работали. Он объяснял, потом учил нас укладывать, рассказывал, как называются те или иные части парашюта. Всё это мы сверяли с методичкой, чтобы потом зачёт сдавать. На время парашют укладывали, Саня засекал. И мы до двух ночи, хотя должны в 22 часа отбиваться, занимались, причём увлечённо, с интересом. Нас это действительно увлекло.

Для того чтобы совершить первый прыжок, надо получить допуск, а для этого уложить парашют, потом показать свои действия в воздухе и т. д. Через день мы поехали совершать прыжки. И опять перед этим все моменты нам именно Гоголев показывал. Он всегда говорил, и мне это запомнилось, что „небо для сильных“. А я безумно боюсь высоты. Когда в самолёте или вертолёте нахожусь, мне всегда страшно, я думаю, что прыгать не буду. Но каждый раз вспоминаю эту фразу и прыгаю. У меня уже за десяток с лишним прыжков. Я признавал свой страх, а Саня говорил: „Да, это страшно, это всем страшно, но все прыгают“. Вот таким он был, мой первый командир отделения. Потом мы вместе и на фронте были».

Александр Гоголев, вплотную пообщавшись в Сирии с разведчиками, конкретно вынашивал мечту перевестись в разведроту. В 2020 г. Александра назначили на должность старшины разведывательной роты с присвоением воинского звания «прапорщик».

Сослуживцы говорят, что должность старшины Александра Гоголева несколько смущала, он мечтал о настоящей работе разведчика, но тем не менее свои должностные обязанности исполнял исправно и, мало того, даже с завидной инициативой.

Гвардии капитан Пион служил тогда командиром взвода в разведывательной роте. Он вспоминает:

«Саня был настоящим старшиной во всех смыслах этого слова: и хозяйственник, и заботливый папаша для бойцов. У него всегда всё было, что ни попроси – выдаст, если нет чего-то, достанет, найдёт. Решал любой вопрос, всё у него получалось. В том числе и сам мог руками делать: подбить, сколотить, прибить. В бригаде его ценили и уважали. Он ведь ещё и спортивным мужиком был, пример всем показывал. Народ знал, что у него чёрный пояс по тхэквондо, а это уважуха у морпехов, как в любом десанте. К тому же он был волевым и сильным человеком, мужиком. И очень честным, прямолинейным».

«Гоголев тренировал бойцов по армейскому рукопашному бою, который во многом переплетается с восточными единоборствами, а ими Саня владел мастерски, – добавляет гвардии капитан Барс. – Штатным тренером он не был, но все ждали занятий именно с ним, потому что он мог показать неожиданные приёмы, вплетая их в приёмы по рукопашке. Когда мы готовились к каким-либо показательным выступлениям, привлекали к обучению молодёжи именно Гоголева, он ведь профессионал, постоянно отрабатывал сам все движения, смотришь – просто любуешься».

Никто из моих собеседников лично не видел, но некоторые из них говорят, что освоил Александр и ножевой бой, причём ко времени начала СВО уже владел ножом мастерски. Занимался сам, а на СВО применял нож в рукопашных схватках, слышала об этом и жена Надежда, которая всегда гордилась мужем и хорошо знала его спортивно-боевую физическую подготовку.

«Гоголев был разносторонним человеком, – продолжает Барс. – Как говорится, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Ему было всё интересно, всё хотелось попробовать, всему научиться. А если начинал учиться, то старался освоить дело до конца. Мы гордились, что у нас такой старшина».

«Он и с парашютом прыгал, – говорит гвардии младший лейтенант Беркут. – В разведроте и в батальоне все прыгали, даже военнослужащие-женщины. Прыгали и с вертолётов, и с самолётов. Прыжки у нас проходили часто. И на морскую десантную подготовку Саня ездил. Он вообще стремился освоить всё, что необходимо разведчику, его привлекала в службе только разведка. Боевая подготовка была у нас на первом месте, поэтому большую часть времени наши подразделения находились на полигоне в Радыгино. Жили в лесу, учились выживанию в экстремальных условиях. Поднимались на вулкан Авача, на одиночной отвесной скале Стеллера на Халактырке отрабатывали скалолазание, марш-броски совершали. Гоголев всегда с нами, зачастую – впереди, хотя был старше нас. Приезжали к нам московские спецназовцы, проводили занятия и остались нами очень довольны, говорили, что наша подготовка практически на их спецназовском уровне».

«Саша Гоголев постоянно был чем-то занят, без дела никто никогда его не видел, – продолжает свой рассказ гвардии капитан Пион. – Что-то получал для личного состава из обмундирования и белья, складировал, болел за дело, как старшина роты. Сумел приобрести горные лыжи для зимней горной подготовки, хотя, как говорили, такие лыжи нам не полагались. Но он смог достать, после чего мы тренировались на горнолыжной базе „Морозная“. Рюкзаки хорошие, горное снаряжение – всё у нас было, и мы не единожды поднимались на Авачу – и летом и зимой – и ночевали на склонах и у подножия. Он хотел живой работы и находил её, на все сто процентов подходил к нашей специфике разведчиков, сменив на этой должности предыдущего, такого же старательного и умелого старшину».

Командир разведывательного батальона гвардии подполковник Тула подытоживает всё сказанное о старшине разведывательной роты прапорщике Александре Гоголеве:

«Саша человек с большой буквы, мужик слова, мужик дела. Есть задача – он её выполнит. Когда он пришёл в разведывательную роту старшиной, я сразу обратил на него внимание, поняв, что это нормальный, адекватный мужик, а не какой-нибудь молодой пацан. И когда СВО началась, он сразу говорил: я не хочу старшиной, я хочу воевать. И он встал в строй и работал командиром группы. Он готовился к этому ещё в мирной службе. Ему говорили: „Товарищ старшина, твоя задача заниматься обеспечением“, а он упрямо твердил: „Нет, я должен стрелять, я должен совершенствоваться во всех тонкостях разведывательной работы“. И я однажды сдался, сказал ему: „Ладно, ходи в разведку“. И он постоянно ходил с оружием, тренировался, стрелял, развивался. Он такой: всегда стремился в бой, всегда хотел идти первым, и вскоре стал ходить на линию фронта командиром группы разведчиков. К концу 2022 г. встал вопрос о присвоении ему первого офицерского звания и назначении на должность командира разведывательного взвода, но не успели, Александр Викторович геройски погиб».

Итак, в своём повествовании мы подошли к началу специальной военной операции на Украине. Наш герой прапорщик Александр Викторович Гоголев был к этому времени хорошо подготовлен как воин, как разведчик морской пехоты.

Бои за город Попасная (ЛНР), март – май 2022 г.

19 марта 2022 г. сводная разведывательная рота разведбатальона 40-й бригады морской пехоты прибыла в город Стаханов Луганской Народной Республики. Прапорщик Александр Гоголев, позывной «Восток», являлся старшиной роты, командовал ротой старший лейтенант Оса, командиры разведывательных взводов – старшие лейтенанты Жетон и Псих.

На следующий день, 20 марта, батальон морской пехоты 40-й бригады с приданными ему разведчиками получил задачу выбить противника из города Попасная и полностью овладеть им. Кроме морпехов 40-й бригады в боях за Попасную участвовали и другие подразделения Российской армии, а также два отряда ЧВК «Вагнер».

21 марта морские пехотинцы выдвинулись к Попасной. У разведчиков в этот день пошёл на выполнение задачи взвод под командованием старшего лейтенанта Жетона. Старшина Гоголев оставался в Стаханове.

«Он хотел участвовать в активной фазе, настаивал на этом, но до поры его на передок не отпускали, – рассказывает разведчик, гвардии старший сержант контрактной службы Доля. – Он и сам понимал, что ему выходить ещё не время. Мы же тогда только заехали, всю службу обеспечения роты надо было отлаживать практически на пустом месте, поэтому у Востока старшинских обязанностей было, что называется, выше крыши. И он рьяно взялся за дело. Почти с первых дней у нас не было перебоев с питанием, пайками, хлебом, спальными принадлежностями, боекомплектом – Саня быстро нашёл контакты с другими старшинами, и они сообща что-то искали, доставали, менялись. Когда всё постепенно отладилось, Саня начал ходить на задачи. Оса знал его подготовку и возможности, поэтому разрешал ходить, но с условием, что обеспечение роты не пострадает. И оно не страдало, это точно, не припомню случая, чтобы мы оставались голодными или без БК[12]».

Уже в первый день боёв у морпехов случились потери. На мине подорвался танк, и надо было выручать и выводить из-под огня экипаж. Вызвались пойти старший сержант Руслан Жуматович Кусаев (позывной «Куса») и старший матрос Мурад Асадуллахзаде (Асадул). Пробивались к танкистам с боем. Ещё до службы в морской пехоте, воюя в Чечне, Руслан Кусаев успешно прошёл квалификационные испытания на право ношения крапового берета – высшей формы отличия военнослужащих подразделений специального назначения внутренних войск МВД России, поэтому вёл бой умело, прикрывая и своего товарища Мурада. Но противник наседал, не давая возможности морпехам пробиться к танку. В результате они смогли вывести экипаж, но при этом Кусаев, прикрывая выход, погиб, а Мурад получил тяжёлое ранение, но смог выползти. Тело Руслана ещё некоторое время не могли вынести из-под огня. Позже скончался и Асадуллахзаде Мурад Гадио-оглы. Гибель товарищей долго переживалась сослуживцами, это были первые потери, и тогда морпехи осознали, что участвуют в реальных боях, здесь всё серьёзно и смерть ходит рядом.

С каждым днём тяжесть боёв за отдельные дома и улицы Попасной нарастала. Теперь прапорщик Восток уже не просто ходил на выполнение задач, но и руководил разведгруппами, которые, по сути, выполняли роль штурмовых подразделений.

«Был тяжёлый бой, – продолжает рассказывать гвардии старший сержант Доля, – мы наступали всем батальоном, но в какой-то момент появилась угроза утраты занятого нами рубежа. Начальник разведки Тропа сформировал группу из разведчиков, чтобы выдвинуться на помощь штурмовикам и закрепиться на проблемной позиции. В состав группы вошёл и Восток. Выдвинулись споро, завязали стрелковый бой, в котором, к сожалению, погиб наш товарищ пулемётчик Максим Максимов, позывной „Добрый“. Он ещё подавал признаки жизни, поэтому Восток и старший матрос Старый подхватили тяжелораненого и вытащили в безопасное место, после чего продолжили бой. Позицию отстояли, но вся разведгруппа получила тогда ранения, невредимыми вышли только Восток и Тимоха.

Вообще надо сказать о том, как у нас формировались группы в то горячее время первых боёв. Формировались они прямо тут же, на месте. Задачи поступали внезапно, и командир роты тут же назначал людей для их выполнения. Безусловное выполнение достигалось за счёт того, что у нас коллектив ещё с довоенных пор был слаженный. В батальоне хоть и три роты, но всё равно все в контакте друг с другом, мы проводили совместные занятия, марши, прыжки – батальон чаще всего действовал слаженно. И конечно, был высокий уровень самоподготовки. Отдельные взводы были специализированными, но всё равно командование батальона ставило им задачу, чтобы в первую очередь специалист умел хорошо стрелять, бегать-прыгать, а уже потом осваивать и исполнять свою конкретную специальность, ведь сначала ты должен быть хорошим солдатом, а потом уже специалистом – разведчиком ли, связистом ли, инженером ли и т. д. Хорошим примером служил как раз Восток – Александр Гоголев: он был умелым и заботливым старшиной, но прежде всего – прекрасным солдатом. Когда он начал ходить на задачи в составе групп, бойцы почувствовали себя увереннее, ведь с ними Саня, который всё умеет. В том бою, когда погиб наш пулемётчик Добрый, других потерь не было, и в этом заслуга именно Востока – он командовал парнями и не давал им на пойманном кураже потерять головы. Там частный сектор, всё разрушено, воронка на воронке, место открытое, поэтому люди интуитивно тянулись к постройкам, чтобы укрыться, а все эти места простреливаются, и дальность прострела по огородам достигала 100–200 метров. Стреляет человек, и ты не представляешь, откуда он стреляет, и часто пулемётчики, автоматчики противника срезали людей, которые перебегали от одной постройки к другой. Но главный бич – артиллерия. Под миномётным обстрелом люди себя зачастую ведут неконтролируемо, бегают, кучкуются, пытаются укрыться именно в постройках, но любой артиллерийский корректировщик, когда работает, старается разнести сначала все постройки».

«Укры тогда были более опытные, чем мы, – добавляет к сказанному разведчик гвардии младший лейтенант Беркут. – Многие у них уже не первый год воевали, а мы только приехали, были ещё совсем зелёные, необстрелянные, толком не понимали, что и как в бою делать. Конечно, поначалу нам было трудно. Учились, глядя на ребят из штурмовых отрядов ЧВК „Вагнер“. Если бы не они, у нас половина бойцов оказалась бы в чёрных пакетах. „Вагнера“ работали в Попасной вместе с нами, шли первыми, мы за ними. Они понимали, что мы необстрелянные, и берегли наших парней. Они до этого воевали, прошли Африку, Сирию. Они и прибыли в Попасную прямо из Африки, некоторые из Сирии, кто-то ещё до начала СВО работал с ополченцами Донбасса. Один из них говорил, что воюет здесь с 2014 г., „понравилась боевая романтика, вот и остался“, хотя, конечно, у них финансовая мотивация была немалая».

«У вагнеров не было системных ошибок, – следом говорит Доля. – Там смотрят только на твои заслуги, никакого кумовства и знакомств, никто не станет тебя держать и платить деньги только за то, что ты чей-то родственник. Ты должен работать!»

О роли бойцов ЧВК «Вагнер» в обучении наших штурмовиков говорят практически все, кто воевал рядом с ними. Отзывы о них самые положительные. Высоко ценили наши ребята командиров штурмовых отрядов ЧВК, Героев Российской Федерации Алексея Нагина (позывной «Терек») и Александра Кузнецова (позывной «Ратибор»). Два отряда «музыкантов» воевали тогда вместе с морской пехотой в Попасной – 1-й и 10-й, и оба оставили в памяти бойцов только самые лучшие впечатления о себе. А наши морпехи 40-й бригады, поднаторев в боях, тоже восхищали вагнеровцев. «Кто это у вас такой умелый, грамотный и смелый до дерзости командир?» – спрашивали бойцы 1-го отряда вагнеровцев о старшем лейтенанте морской пехоты Алексее Лымареве. Морпехи отвечали, что он выпускник факультета спецназа Рязанского воздушно-десантного училища. «Тогда понятно», – говорили вагнера. Взаимодействие между ними и морской пехотой было полное. Как и взаимовыручка. Когда группа вагнеровцев под командованием Мотки попала в засаду и практически полностью полегла среди руин Попасной, вытаскивали их шедшие рядом всё тот же Алексей Лымарев и его парни. К сожалению, у вагнеров остался только один раненый, остальные погибли, но морпехи не бросили погибших, вынесли в тыл всех до одного. Несли на себе ночью, в полной темноте полтора километра.

За десять дней марта и первые числа апреля 2022 г. российские армейские подразделения, отряды ЧВК «Вагнер» и ополченцы ЛНР значительно продвинулись вглубь жилых застроек города Попасная.

Из книги Кирилла Романовского «Восемь лет с „Вагнером“»:

«С Министерством обороны мы тогда работали довольно плотно, рядом с морпехами. Был вот этот полк, который двигался с нами, а все остальные были где-то на оттяжке. С нами только двигались и нормально бились морпехи с Камчатки. Вот они молодцы, пацаны, красавцы. Даже был случай, у нас пацанов зажало в доме, там и трёхсотые были. Мы тоже не могли хохлов выбить, не давали подойти к пацанам. Вот попросили одного из командиров морпехов. Вот что удивило очень сильно – подлетела коробочка прямо на передок. Там метров двести, наверное, было. Вот он просто в упор этот дом с хохлами разобрал. Развернулся и уехал. Вот это вообще удивило. Там ополченца попросили. „Да ну, ты чего, там передок, туда ни одна техника не поедет“. Мотострелков просили. „Не-не-не, у нас туда никто не поедет“, а попросили морпехов – и буквально минут пять, подлетел-отработал».

Разведчики 40-й бригады морской пехоты нашли себе отдельный дом и поселились в нём. После выполнения задач возвращались сюда на отдых. Командиром разведроты был тогда Оса.

2 апреля в Попасную прибыл артиллерийский корректировщик капитан Бурея. Он тоже поселился в доме разведчиков.

«Там я плотно познакомился с ребятами, в том числе с Александром Гоголевым – штатным старшиной разведывательной роты, – рассказывает Бурея. – Дом служил перевалочным пунктом: приходили, уходили, появлялись, отдыхали и снова исчезали. Зато все парни оказались доброжелательными и гостеприимными, среди них можно было и нормально работать, и нормально отдыхать. С расспросами особо не приставали, давая возможность мне, новичку, самому вжиться в коллектив. В домике останавливались и ребята, не относящиеся к разведывательному батальону, например командир отделения взвода связи, – и это понятно, связь разведчикам, безусловно, нужна. Жили и парни, выполнявшие задачу по охране и обороне штаба, сопровождению и конвоированию пленных, эвакуации мирных жителей. Приезжали и ночевали офицеры спецслужб.

Мне выдали квадрокоптер типа „DJI Mavic 2“, и уже на следующее утро, 3 апреля, я вышел на первую свою задачу, и пошёл один. Взял с собой этот квадрокоптер. Буквально немного поработав, был обнаружен, по мне отработали, но мины ушли мимо. У меня имелся только один комплект батареек для квадрокоптера – три штуки. Одна батарейка позволяла работать в воздухе примерно 30 минут, поэтому после полутора-двух часов работы я всё равно должен был сворачиваться и уходить с позиции на зарядку батарей. Что я и сделал. Зарядился, вышел снова, отправил в полёт свой „Мавик“, но его тут же заглушили, и он где-то упал. Я побегал, поискал, так и не нашёл, и вернулся в дом разведчиков.

Мой первый неудачный опыт показал, что работать в одиночку неудобно, а то и просто невозможно. Во-первых, нет охраны, прикрытия. Когда коптер включается, всё моё внимание – только на экран, на получаемую картинку, поэтому по сторонам, а тем более в небо, смотреть некогда, а там чужие „птицы“. Во-вторых, связь. При корректировке нужно так же удерживать пульт, смотреть, управлять коптером, считывать информацию и одновременно передавать по связи артиллеристам, а рук на всё это не хватает. Затем коптер надо возвращать, потом опять устанавливать. Для одного человека это всё крайне неудобно, и, самое важное, – небезопасно, потому что, получив даже незначительное ранение, оказать помощь себе самому нереально. А если тяжёлое ранение, то совсем беда. Вечером я поделился своими выводами с ребятами, затем с командованием. И мне дали добро на создание собственной небольшой группы.

Сначала в мою группу вошли разведчики Миньон, Доля и Кент. Я брал по очереди одного из них, ходили по двое, этого было достаточно. Как-то вечером сидели в доме, разговаривали, я по просьбе ребят стал им рассказывать о сути и методах корректировки. Восток находился здесь же, слушал. Его моя „лекция“ заинтересовала, и он тут же попросился в мою группу».

«Лекция» капитана Буреи не могла не заинтересовать Александра Гоголева – дипломированного информационного технолога, компьютерщика. К тому же тогда уже все понимали, что наступило время разведки с воздуха «орлиным оком» квадрокоптера, и Александру хотелось освоить и это. «Ты где этому учился, кто ты?» – стал он допытываться у Буреи.

«Ребята про меня ничего не знали, – вспоминает тот разговор гвардии капитан Бурея. – Кто я? Корректировщик, позывной „Бурея“ – на этом всё. Тут я признался, что офицер-артиллерист, тонкостям наводки орудий и корректирования стрельбы обучен с академии, затем практиковался на службе. Взять в команду Востока я согласился сразу, потому что был уже наслышан о его способностях разведчика. Начал ходить и с ним, а вскоре Доля освоил работу корректировщика, у нас образовалось две пары».

Гвардии старший сержант Доля рассказывает, что умению работать с квадрокоптером и корректировать огонь артиллерии он учился буквально на коленке, в боевой обстановке. Но это только ускоряло процесс обучения, и вскоре он начал работать самостоятельно, беря с собой напарником то Востока, то Миньона или Кента.

«Восток учился с большим интересом, – вспоминает и гвардии капитан Бурея. – Вскоре помимо корректировки он уже мог вести разговоры в эфире, потому что там тоже своя наука, много нюансов, особенно в артиллерии, – особая подача команд. Допустим, в одной и той же фразе разные окончания слов означают две разные команды. Это надо знать неукоснительно, иначе артиллеристы корректировщика не поймут. Восток схватывал быстро. К тому же он был надёжным парнем, с ним я чувствовал себя максимально безопасно. Куда бы мы ни шли, хоть вдвоём, хоть группой, дорогу прокладывал только он, Саня, за ним уже шли остальные. Удержать его на месте было сложно. Пока я вёл корректировку и артиллеристы наносили по объекту огневое поражение, Восток уходил осматривать ближайшую местность, улицы, дома, искал укрытие, в которое мы могли бы в случае чего перебежать, перекатиться, смотрел, откуда может появиться противник, отмечал, как разведчик, всё интересное и важное. В то же время полностью контролировал ситуацию. Это был уникальный человек и разведчик.

Недели через две, когда мы уже начали подходить в Попасной к 1-й школе, Восток стал корректировать огонь арты самостоятельно, но передавал координаты целей от моего имении, с моим позывным. Иногда ошибался, но я тут же давал поправку, и артиллеристы максимально точно накладывали снаряды по цели. Вскоре Саня корректировал уже без ошибок и даже иногда спорил со мной.

Как-то идём на задачу, вышли из дома, надо было пройти километр-полтора до позиции с названием „Матуа“. Это двухэтажное здание в Попасной, где располагался штаб вэсэушников, туда пробивалась рота под командованием Баркаса. Тогда другие роты вывели в Стаханов на отдых и перегруппировку, поэтому оставался только Баркас со своими парнями и вагнера. Они штурмовали этот опорник, а мы работали на них – у нас просто не было смены, трудились вообще без выходных, давая координаты всей арте – и своей, и соседской. Перед этим меня вызвали в штаб на уточнение задачи, и заместитель комбрига Гроза сказал Баркасу, подведя к нему меня: „Это Бурея, он работает с тобой“. Мы обменялись рукопожатием, Баркас представился по имени: Лёха. Затем хохотнул: „Ну что, братан, теперь ты мой, мы парни шустрые, успевай за нами“. Я ему в том же тоне: „Лёха, главное – вовремя ставь задачу, мы всё сделаем нормально, куда надо, туда и нацелим арту“. На том и разошлись, стали вместе работать. Баркас говорил мне: там такой-то дом, в нём засели укропы, надо их долбануть, не дают работать. Мы с Востоком наводили, и арта двумя-тремя снарядами разбирала этот дом. „Спасибо! – хрипел в рацию усталый Баркас. – Теперь мы идём, скажи арте, чтобы по нам не накидала“.

Баркас приближался к Матуа, зачищая дома на подходе к нему. И мы с Востоком шли туда – в точку условленного контакта. Улица прямая, вокруг спокойно. Мы идём без боязни. И вдруг стало посвистывать в воздухе. Я спрашиваю: „Саня, что это?“ Восток спокойно отвечает: „Пули свистят“. Я опять спрашиваю: „А зачем тогда мы туда идём?“ Он уже откровенно смеётся: „Чтобы поближе к стрелкам подойти, видишь, попасть не могут“. И тут мы оба начинаем смеяться. А пули продолжают посвистывать. Но мы идём. И до меня дошло, что пули не нас ищут, опытный Саня сразу это понял по звуку, потому и шутил. Мы вообще с ним чёрный юмор любили, оба что-нибудь придумывали, потом хохотали. Я, например, спрашиваю его: „Саня, мы здесь с тобой не погибнем?“ Он серьёзно отвечает: „Погибнем. И здесь погибнем, и там погибнем, мы с тобой такие – хоть где погибнем!“ И оба начинаем смеяться, как два дурачка. Или как-то я закурил, он спрашивает: „Зачем куришь? Вредно“. Я отвечаю: „Кури, не кури, всё равно не от курева сдохну“. Он смеётся: „Это точно! От курева здесь не сдохнешь, скорее корректировка погубит“. И опять мы гогочем. Казалось бы, что смешного? Но мы любили так шутить, этот юмор нам был понятен, он нас взбадривал, гемоглобин поднимал, и мы постоянно по-чёрному юморили. Но у Сани за юмором чётко проглядывалось знание окружающей обстановки, он всё видел, ничего не пропускал, и я всем своим существом ощущал, что Саня всё делает грамотно, можно не бояться.

Улицу со свистящими пулями мы прошли. Дальше была небольшая промзона, к которой, как мы знали, двигались бойцы 10-го отряда ЧВК „Вагнер“. В одном из строений перед промзоной мы с Саней заметили подвал и решили его осмотреть. Спустились и обомлели: это был вагнеровский схрон оружия. Чего только не было, целый склад: патроны, гранаты, мины, гранатомёты. Понимаем, что работать отсюда нельзя: если прилетит снаряд, нас разнесёт на атомы, и опознавать будет нечего. Решаем искать другое место.

Метров через сто облюбовали двухэтажное здание, стоящее под углом к улице. Подошли. Рядом со зданием наискось лежала железобетонная плита. Сели за ней, осмотрелись. Работать можно: с одной стороны дом, с другой плита, а перед нами открытая площадь, значит, эфирных помех не предвидится, связь с коптером будет надёжной. Ребята Баркаса уже начали заходить непосредственно в Матуа, и мы, связавшись с Лёхой, стали помогать ему огнём.

Во время работы в Попасной моя группа корректировщиков подавила и уничтожила артой много позиций противника. Но работать пришлось каждый день с рассвета и до наступления темноты, когда картинку на экране уже не видно, тепловизора тогда не было. Как стемнеет, мы сворачиваемся и уходим. А ночи в апреле-мае уже короткие, поэтому спали мало, перед рассветом поднимались и уходили опять. Батареи за это время успевали заряжаться, в нашем доме всегда находился генератор, который гонял электричество. Если запас батарей заканчивался во время работы, тут же кто-то из моих сопровождающих парней относил их на зарядку, так что мне, а также Доле приходилось работать вообще без отдыха. Но постепенно количество батарей накапливалось за счёт потерянных дронов: они терялись, а батареи оставались. Приносили нам батареи и от сбитых дронов противника.

Без отдыха работал и Восток, ведь он продолжал оставаться старшиной роты, его постоянно теребили по старшинским делам: что-то надо достать, привезти, выдать и т. д. Но Саня справлялся. Такой он был человек – всё у него ладилось, всё он успевал».

Александр Гоголев успевал не только с корректировщиками работать, но и ходить в разведку, причём ходил уже старшим группы. Про него рассказывают одну историю, которая характеризует Гоголева как хорошего, внимательного разведчика и одновременно заботливого старшину. Эту историю автору поведал гвардии младший лейтенант Беркут. Вот она.

Как-то старшему разведгруппы Гоголеву поступила задача осмотреть населённый пункт типа выселок на окраине Попасной, который только что оставил противник. Разведчики сходили, выселки осмотрели, вернулись. Гоголев докладывает: «Населённый пункт осмотрен, в нём домов 37, летних кухонь – 32, из домов 18-й, 17-й, 16-й пригодны для жилья, 15-й и 14-й – если подстроить, подремонтировать, тоже можно жить, вода есть. Около 17-го и 28-го домов – хорошие колодцы. Остальные дома – развалюхи. Населённый пункт чистый, противника нет, из мирных жителей только старики и старухи».

Доклад, как видим, исчерпывающий, Восток ещё и по-старшински деревню оценил, каждый дом хозяйским глазом осмотрел, про воду не забыл.

«9 мая штурм Попасной мы завершили, – рассказывает гвардии старший сержант Доля. – Последние окраины зачищали бойцы ЧВК „Вагнер“, информации от них ещё не было, поэтому группу Востока отправили на доразведку, чтобы окончательно выяснить обстановку. Саня взял с собой меня, Миньона и корректировщика из 6-го казачьего полка с позывным „Студент“, у которого „птичка“ имела хорошую оптику. На самом краю города находился завод – не то кирпичный, не то асфальтовый, и мы должны были максимально приблизиться к нему и провести аэрофотосъёмку. И ведь не случайно отправили именно группу Востока, потому что знали, что он всё сделает самым тщательным образом. Так и получилось, Студент летал, а мы в бинокли осматривали завод и местность рядом с ним. Задачу выполнили полностью и убедились, что окраина как следует зачищена вагнеровцами, остались в ней только мирные жители.

До сих пор не пойму мирных: почему они продолжали находиться в этом аду. В одном из домов жили дед и десятилетняя внучка. Ну почему было не отправить куда-то в тыл хотя бы внучку? В результате прилетел укроповский снаряд и их убило. Жалко было девочку до слёз.

Оставались среди мирных и разведчики, и корректировщики противника, их выявляли спецслужбы, за городом стояли блокпосты военной полиции, всех проверяли. Но удары по городу то и дело наносились, причём зачастую точечные и точные. Значит, кто-то наводил из мирных „ждунов“ или переодетых.

Нам после взятия Попасной поставили задачу продвигаться вперёд, к деревне Викторовке».

Из сообщения военного корреспондента Юрия Котенка: «Многострадальный город Попасная освобождён – перешёл под контроль союзных сил России и ЛНР. Штурмовали город всем миром, включая ВС РФ, НМ ЛНР, бойцов „оркестра“ – ЧВК Вагнера и чеченских добровольцев. Противник в лице остатков 24-й омбр отошёл из города, понеся огромные потери. Узел обороны ВСУ разгромлен, опорные пункты уничтожены и в настоящий момент зачищены союзниками. По всему городу идёт отлов скрывающихся и деморализованных боевиков противника. О взятии Попасной говорилось уже несколько раз [до этого]. Каюсь, и я давал месяц назад сообщение об освобождении города, но поторопился: подразделения НМ ЛНР тогда, закрепившись на окраине, не сумели развить успех, встретив ожесточённое сопротивление противника и подвергшись массированным ударам артиллерии. В боях за Попасную мы потеряли очень многих достойных бойцов. Царствие небесное! Но теперь разночтений нет и быть не может – Попасная вернулась в родную гавань – в Луганскую Народную Республику».

Александрополье, Камышеваха, Викторовка, Врубовка, май – июнь 2022 г.

Из Попасной роты морских пехотинцев 40-й бригады двинулись на Александрополье – небольшой пригородный посёлок буквально в две улицы. Но прежде в сторону посёлка ушли разведчики.

«В нашей разведгруппе были, кроме меня, Восток, Волга, Доля и Тип, – рассказывает гвардии капитан Бурея. – Молодого лейтенанта с позывным „Волга“ только что определили к нам, он артиллерист, и я учил его корректировке и в тот день впервые взял на конкретную задачу. Вышли к небольшому карьеру, прошли через него к пруду. Здесь размещался третий эшелон штурмовиков, ребята устроили себе окопчики-лежанки. Дружески махали нам:

– Привет!

– Здорово, пацаны!

– Вы куда?

– Да всё туда же.

– Понятно, разведка идёт, слова не добьёшься…

Нам нужно было подняться по тропе слева от пруда, выйти к полю и через него заскочить в лесополосу, откуда до Александрополья оставалось метров двести. Перед полем встретили ополченцев. Они тоже поинтересовались, куда мы идём. Затем предупредили:

– Смотрите, справа – ещё одна лесополоса, в ней сидит укроповский пулемётчик, поле у него пристрелянное, имейте в виду.

Восток стал распределять нас: как будем перемещаться через поле, каким маршрутом и в каком порядке. Затем выбрал место, где будем перебегать. Через поле шёл небольшой бугорок, оставшийся, видимо, от старой неправильной вспашки. Он порос редкой травой, её сухие прошлогодние былинки вперемешку со свежей зеленью как-то могли нас маскировать. Первым побежал вдоль этого бугорка Тип, через десять метров от него – сам Восток, затем Волга, я и Доля. Дистанцию держим. Я успел проскочить метров сорок – пятьдесят, когда раздалась трель пулемётной очереди. Тут же упал, вжался в землю. Смотрю вперёд: все наши лежат, прижимаясь к бугорку. Он невысокий, сантиметров сорок, но как раз вровень с телом – хоть какое-то укрытие. Дальше мы уже не бежали – ползли. Пулемётчик выжидал: видимо, высматривал наши задницы. В итоге мы всё-таки переползли через поле и спрятались в лесополосе. Отдышались и пошли дальше растянутой шеренгой. Прошли половину лесополосы и вышли к открытому месту, за которым уже были видны домишки Александрополья. Слышалась стрелкотня – это наша пехота рвалась к окраинам посёлка. Потом они рассказывали, что бодаться с украми пришлось конкретно.

Ребята стали готовить коптер, я достал рации. У меня с собой и „Моторола“, и „Азарт“, включил обе и понял, что связи нет, вообще тишина в эфире. Идти вперёд возможности не было, в домах сидел противник, до него – рукой подать, и поле открытое. Посовещались и решили возвращаться к карьеру. Конечно, летать оттуда будет дальше на километр-полтора, а это ресурс батарей, зато связь с огневой поддержкой там устойчивая.

– Всё, не рассусоливаем, возвращаемся, пехота от нас срочно ждёт обстановку, – скомандовал Саня Восток – наш непререкаемый авторитет.

Это был лучший вариант, потому что другого просто не было. По пути к тому месту, где мы переползали поле, я опять слушал эфир – тишина. Конечно, пугало это поле, пугал пулемётчик, но делать было нечего.

Подходим к месту и натыкаемся на ребят из ЧВК. Один опустился на колено и держит на плече РПГ-7. Второй смотрит через бинокль туда, где пулемётчик.

– Оттуда взять его невозможно, всяко пробовали, попробуем отсюда, – говорит он нам. – Специально пришлось поле переползать.

Затем, вновь приложившись к окулярам, говорит гранатомётчику, что наблюдает цель. И объясняет, где видит её.

– Готов! – отвечает второй.

– Огонь!

Не с первой, но со второй гранаты цель была уничтожена. „Музыканты“ довольно улыбаются, как и мы.

– Ну всё, теперь можно пешком по полю пройти, а не бегать, как зайцы, – говорит Саня Восток. – Даже если пулемётчик не уничтожен, то в ближайшие минут пять он высовываться не будет, ожидая следующей гранаты. Пошли!

И мы быстрым шагом пересекаем поле. Развернули коптер на берегу пруда, слетали в посёлок, навели несколько выстрелов арты.

Через день-два морская пехота зашла в Александрополье, вагнеровцы пошли на Дружбу, а наша пехота к 15 мая разделилась: две роты убыли на Викторовку, одна – на Камышеваху. От Попасной до Камышевахи шла прямая трасса – большак, которая делила Камышеваху на левый и правый фланги. Справа на деревню наступал 6-й гвардейский казачий полк, слева – наша рота Баркаса и мотострелки 150-й ростовской дивизии. Где-то там же воевали чеченцы, но с ними нам не довелось стыковаться. Въезд в деревню с большака был широкий, перед ним овраг. Сама деревня небольшая, компактная, похожая на маленький посёлок городского типа. Но заходить в этот посёлок проблематично: надо сначала бежать по открытому полю, изрытому воронками, прыгать в овраг, потом подниматься из оврага, бежать к домам, которые, правда, недалеко и вытянуты длинной полосой вдоль улицы, но всё это под шквальным огнём укроповских пулемётов и снайпера. И артиллерия противника не дремлет.

На задачу по разведке и корректировке выдвинулись я, Восток и Кент – втроём. На поле перед оврагом у въезда в Камышеваху мы нашли воронку от старого разрыва и укрылись в ней, стали разворачиваться для работы. Мимо перебегали ребята из 150-й ростовской мотострелковой дивизии, которые уходили с передовой на ротацию. Они уже знали позиции украинцев, поэтому подсказали нам, где предположительно сидит снайпер: „Жить не даёт, кошмарит конкретно, постоянно увозим то двухсотого, то трёхсотого. Помогите, пацаны“. Я, как командир группы, отвечаю: „Вопросов нет, сделаем“. Развернулись для работы. Саня Восток нашёл относительно густой куст, отполз к нему, залёг и стал наблюдать за тем местом, на которое указали бойцы. И увидел отблеск оптики. Кричит: „Нашёл снайпера!“ И тут же возле его головы свистнула пуля. Коллиматор у Востока был старого типа, и он в горячке не закрыл его, он тоже блеснул. Снайпер выстрелил, но промахнулся, Сане повезло, и он быстро-быстро перескочил к нам. Я начал корректировку, и в итоге арте удалось разобрать позицию снайпера. Штурмовикам стало легче заходить в деревню. Мы смотрели, как они парами перебегали поле и скрывались между домами».

Из сводки по состоянию на 19 мая 2022 г.:

«К северу от Попасной наступают подразделения ВС РФ. Ожесточённые бои завязались на юге от Камышевахи. Обогнув укрепрайон ВСУ с запада, российские подразделения взяли небольшое село Викторовка, заняли железнодорожную станцию Камышеваха и продолжили наступление на север. Камышеваха была взята в полукольцо, а ВС РФ смогли продвинуться севернее и войти во Врубовку, где сейчас идёт зачистка. К исходу 19 мая дорога на Соледар перерезана ВС РФ со стороны Попасной, дорога на Лисичанск – Народной милицией ЛНР в Тошковке. „Луганские“ атакуют позиции противника в Горском и Золотом со стороны Тошковки и Орехово, а ВС РФ перемалывают позиции ВСУ на юге Камышевахи».

Из репортажа военного корреспондента телеканала «Известия» Дениса Кулаги от 21 мая 2022 г.:

«Морская пехота России начала штурм окраины посёлка Камышеваха. Съёмочная группа смогла подойти к окраинам Камышевахи вместе с российскими бойцами. Денис Кулага сообщил, что сейчас на подступах к населённому пункту продолжаются бои.

Один из военнослужащих рассказал, что сейчас цель его подразделения – блокировать противника в населённом пункте. Работают они совместно с артиллерией и авиацией.

„В настоящее время наше подразделение осуществляет маневренные действия по обходу противника с северной стороны с целью блокировать его в населённом пункте. Действия ведутся успешно, к чему приводят не только мужество и героизм нашего подразделения, но и удачные и налаженные взаимодействия с другими родами войск. Работаем как с авиацией, так и с артиллерией“, – рассказал военный.

Ранее в этот же день корреспондент „Известий“ Алексей Полторанин показал кадры зачистки посёлка Камышеваха. Бойцы выбили украинских боевиков из школьного здания посёлка».

Камышеваху полностью освободили и зачистили к середине июня, но штурмовая рота Баркаса и группа разведчиков и корректировщиков огня морской пехоты были отозваны оттуда и направлены на Викторовку ещё 22–23 мая. Корректировщики продолжали базироваться в Попасной – там заряжали батареи для своих БПЛА, а рано утром выдвигались на работу. Вместе с ними в Попасной жила и группа обеспечения и эвакуации, потому что она подчинялась Александру Гоголеву как старшине роты. В эту группу входили Манул, Рысь, Захар и Липецк.

«Там я впервые близко познакомился с Саней Востоком, – говорит гвардии младший сержант Манул. – Мы с ним даже ездили в Александрополье выбирать дом. Но там всё было занято, и мы продолжали жить в Попасной, на первой же улице от самого края».

25 мая получил контузию и отбыл на лечение корректировщик старший сержант Доля. «Контузия была, ухо не слышало, сейчас уже не разберёшь – левое, правое, – вспоминает Доля. – Меня 25 мая эвакуировали. А парни продолжали работать. Как раз брали опорник Б-1, где отличился Баркас со своей ротой. По-моему, там же, сразу после взятия опорника, 27 мая был ранен командир разведвзвода Барс. Как раз собирались прыгать от Викторовки на Врубовку через лесной массив. От нас хотели сразу результата, но это лесной массив, а мы воевали тогда только на городских улицах Попасной, боёв в лесу у подразделения ещё не было, вся прежняя подготовка, весь опыт пошли в печку, подразделение набивало заново шишки. Причём горьким опытом. Через несколько дней, уже 4 июня, в этом лесу погиб командир роты штурмовиков Баркас с четырьмя своими парнями – чего вообще не ожидали. Из нашей разведроты тогда многих затрёхсотило, кто-то погиб, рота поредела. По сути, разведротой командовал старшина Восток. Но на задачи он выходил, как и прежде».

«27 мая в 3 часа ночи мы выезжаем из Попасной: я, Восток, Миньон и Тип, – рассказывает далее гвардии капитан Бурея. – Едем в уже освобождённую Викторовку и приходим на позицию Б-1, которую брал Баркас со своими пацанами и брали наши разведчики. Многие видели телевизионное интервью Баркаса из бункеров этой позиции. Теперь морской пехоте требовалось заходить в саму Врубовку, и они ждали разведданных. Параллельно с нашими морпехами к Врубовке подошли с правого фланга бойцы 11-го полка народной милиции ЛНР.

Сначала вышли две группы разведчиков. Одну возглавлял капитан Оса, вторую – старший лейтенант Барс. А мы с беспилотников должны были контролировать ситуацию с воздуха и в случае контакта разведчиков с противником поддержать наших огнём. С рассветом начали работать. Всё было спокойно, парни Осы и Барса прощупали подступы к деревне и в полдень вернулись обратно. Мы тоже свернулись и пошли к разведчикам для сверки полученных данных. Они жили в Викторовке недалеко от перекрёстка, который ближе к Александрополью. Там всего было два перекрёстка – один в начале посёлка, другой в конце. Мы пришли к ним, и там я познакомился с Барсом. Завели разговор. Они рассказали, что удалось обнаружить, а мы в свою очередь доложили, что увидели сверху.

Помимо этого, Восток, который, как всегда, внимательно осматривал обстановку вокруг, дал ценную информацию о том, где у противника накатанные дороги и какой характер накатанного – колёсной техникой или гусеничной. Рассказал и о тропах. Таким образом выстроилась картина, судя по которой можно было с большой долей вероятности предположить, где у противника позиции и какие они, где вероятные места ротации и т. д. Оса и Барс отправились докладывать наверх, а мы собрались ехать к себе в Попасную, потому что у разведчиков в Викторовке не было электричества, чтобы зарядить батареи. Пошли на пункт эвакуации к машинам и по дороге услышали выходы РСЗО[13]. Побежали в укрытие, но тут же нас накрыло разрывами. Я получил тогда первое ранение – сквозное осколочное в бедро, вырвало кусок мякоти, но кость не задело. Ранило и Типа, ему осколок залетел под бронежилет и застрял в лёгком. Он хрипел, отплёвывался, но оставался на ногах, как и я. Неподалёку в кустах среди деревьев стоял наш танк – не знаю, почему он там стоял, но был явно рабочим, мы добежали до него и легли под него: справа я и Восток, слева Тип и Миньон. Тут же слышим ещё один выход и вскоре – прилёт, совсем рядом. Понимаем: если они повернут чуть-чуть влево относительно своей батареи, то нас накроют.

У Типа не дыхание, а сплошные хрипы. Миньон снял с него бронежилет и увидел, что кровит с лёгочного отдела. Он сделал ему накладку против пневмоторакса и вколол промедол. Типу немного полегчало, зато я начал ощущать боль в бедре. Говорю Востоку: „По ходу, мне тоже что-то прилетело“. Он навис надо мной: „Где, что? Быстрей показывай!“ Я показываю на ногу. Восток начал расстёгивать мне ремень на брюках, а ремень гражданский, на защёлке, и он не может её найти. Я нащупал защёлку, расстегнул. Восток насыпал на рану гемостатика, затампонировал её и сделал укол промедола. Затем забинтовал рану. И начал кричать по рации, что у него два трёхсотых, нужна помощь. Его услышали командиры бронегрупп подполковники Купол и Голос, которые ехали на БТР от Шершня как раз в нашу сторону. Тут третий залп укроповской арты, БТР встал недалеко от нас, мужики выскочили из него и побежали укрываться. Когда стихло, они подошли к нам, подали знак водителю БТР, тот подъехал, меня и Типа посадили в него. Ребята побежали в соседний дом, а нас повезли в Попасную к медикам на жёлтую линию.

Мне размотали повязку, осмотрели рану. Доктор удовлетворённо хмыкнул. Оказалось, что Восток всё сделал грамотно и вовремя и ничего больше делать не надо. Доктор опять замотал мне рану и распорядился везти нас с Типом в Первомайское. Так 27 мая мы с Типом отбыли с передовой по ранению. Я лечился в Ростове, затем отправили во Владивосток. 10 июня я уже был в Петропавловске-Камчатском на реабилитации. Особого лечения мне не потребовалось, рана быстро заживала. Спасибо Востоку!»

Итак, капитан Бурея уехал по ранению, но успел научить корректировке Востока, Манула и Миньона. Уехал по контузии и Доля. Теперь оставшиеся должны были делать эту работу самостоятельно.

«Мы продолжали жить в Попасной, – вспоминает гвардии младший сержант Манул. – Я всё ещё находился в группе обеспечения, мы ездили на пополнение продуктов, затем развозили их на МТ-ЛБ или же на БМП по нашим разведгруппам. Живя в тесном общении с корректировщиками, учились их ремеслу – у Доли и капитана Буреи. Теперь их не было, вся работа легла на нас. Причём Доля перед отъездом просил командование, чтобы вместо него „летал“ на БПЛА именно я, поэтому меня перевели из группы обеспечения к ним. Собственно, распорядился об этом Гоголев – он в отсутствие Буреи теперь оставался у нас за старшего. Ездить из Попасной стало далеко, и Саня Гоголев начал искать дом в Викторовке. Выбрал почему-то самый крайний к лесу, на выезде, ближе к фронту. А в лесу ещё противник орудовал. Мы, конечно, сразу весь двор растяжками затянули. Но было уже не так спокойно, как в Попасной. Просыпались каждое утро от обстрелов. Через неделю примерно тело само начинало прятаться: засыпаешь на кровати, просыпаешься уже на полу.

Вообще у нас был ещё и летник, в нём жили Саня Гоголев и Миньон. В большом доме жили мы, остальные. К июню от нашей группы остались, кроме Востока и Миньона, старший лейтенант Волга, Слепой, Липецк, Рысь и я – семь человек. Чуть позже присоединился к нам Хмурый – Женя Гусятников, он позже погиб. Приехал и влился Терем – из морпехов, а до этого служил в разведке, поэтому его снова отправили в разведроту. Направили к нам Краса – он из Владивостока, служил там в ПДСС[14]. Приехал лейтенант Жнец. Стало нас аж одиннадцать человек.

Крас быстро сошёлся с Саней Востоком. Он оказался таким же непоседой, как и Саня, вечно куда-то им надо было сходить, посмотреть, разведать. К тому же – водолаз, диверсант, или, как в кино, „морской дьявол“, а таких людей Саня сильно уважал. Поэтому они как магниты притянулись друг к другу.

Мы жили в Викторовке, а фронт шёл к Врубовке. Наш дом стоял как раз неподалёку от укрепа Б-1, который взял Баркас. Укреп находился на холмике, а мы – прямо под ним, и, когда противник обстреливал взятый нами этот укреп, мы боялись, что может и нам шальная мина прилететь, поэтому уходили в подвал. Не уходил только Восток, отмахивался: „А-а, далеко“. И если уж совсем рядом начинались разрывы, он шёл с нами.

Если от укрепа Б-1 продвигаться дальше, то выйдешь к железной дороге и наткнёшься на бетонные сооружения, похожие на водохранилище, но уже разрушенное. Это домик из бетона и круглый, тоже бетонный, резервуар. Там сначала наши морпехи сидели, затем зашли ребята из милиции ЛНР. Удобное место, поэтому мы пришли туда запускаться. Как раз часть элэнэровцев ушла в сторону соседней Липовки что-то минировать, и у них там ездил „Урал“. И по нему укры стали стрелять. А мы как раз запустили свою „птичку“ на Врубовку и осматривали лес перед ней. Наше с Волгой внимание сосредоточено на пульте, Волга командует, куда мне лететь – выше, ниже, правее, левее, а Саня наблюдает за небом и вокруг нас. И вдруг спрашивает меня:

– Манул, это ты летаешь?

Я оторвался от пульта, глянул: в небе висит „Мавик“. Отвечаю, что я далеко, только начал возвращать свой „Мавик“ на место.

– Тогда давай быстрей! – заторопил меня Саня. – Значит, укроп над нами, сейчас вызовет огонь арты!

Я успел вернуть „птицу“, и только забрал её, как начались прилёты.

– В укрытие! – командует Саня.

Мы с Волгой успеваем прыгнуть за бетонное заграждение, а Саня скатился в овраг, который находился рядом. Бетонный резервуар был дополнительно накрыт крышей, под ближней к нам стороной этой крыши сидели элэнэровцы, а снаряд угодил в дальнюю сторону, она обрушилась. Огонь и пыль поднялись до неба, грохот страшный. Полетели бетонные куски и крошки. Я одной рукой закрыл лицо и глаза, другой прижимал к себе „птицу“, чтобы в неё не угодило.

Саня из оврага наблюдал за чужим „Мавиком“ и, как только тот ушёл в сторону, крикнул:

– Пацаны, хватаем всё и бежим отсюда, он обязательно вернётся!

Парни из милиции ЛНР побежали в сторону своих к Липовке, а мы заскочили в ближнюю лесополосу. Отдышались, отошли от трясучки. Волга – артиллерист, но сам под артогонь ещё не попадал. Унимая дрожь и отирая пот с грязного лица, восхищённо выдохнул:

– Вот это я понимаю! Арта – сила!

И тут же забеспокоился, хлопая себя по карманам и штанам:

– Кажется я радиостанцию там оставил, когда прыгал в укрытие. Что делать?

– Однозначно, забирать! – твёрдо ответил Саня.

Он тут же решил, что вернётся один, а нам велел потихоньку идти в тыл по лесополосе. Волга стал возражать:

– Я виноват, я и пойду.

Саня был непреклонен:

– Волга, ты офицер, корректировщик, к тому же ещё пацан совсем, значит, ценнее меня, думай об этом. Всё, я пошёл!

Мы с Волгой не ушли, остались дожидаться Саню. А он вернулся к водохранилищу, нашёл и забрал рацию, но его опять срисовал „Мавик“, и он рванул к нам. Рассказал, что парни из ЛНР далеко не ушли, все контуженные, но живые, отсиживаются опять там же, спрятались, вот и крутится вокруг них этот укроповский „Мавик“, ищет.

Мы побежали к нашим окопам. Помню, хорошо пробежались! На мне броник, 14 магазинов с патронами, 4 гранаты, две РГД и автомат. Бежал, как спринтер! И Саня с Волгой точно так же.

А вот другая история, которую, правда, мне рассказал, кажется, Миньон. Он чаще всего ходил с корректировщиком Жнецом, я – с Волгой, Саня ходил и с тем и с другим, а когда были Бурея и Доля – с ними тоже. На этот раз он пошёл со Жнецом и Миньоном. Линия фронта конкретно зашла в лес под Врубовкой, как раз перед гибелью Баркаса и парней с ним, и разведчики смотрели местность. На этот раз пошли восточнее. Саня шёл впереди по едва заметной тропинке, Миньон за ним. Он и рассказывал: смотрю, говорит, лежит „лепесток“[15]. А Саня только что здесь прошёл. Я ему: „Стоп!“ Саня смотрит под ноги, а возле него ещё „лепестки“. Ему просто повезло, что не наступил!

– Смотрел ведь, смотрел! – начал казнить себя Саня. – Как не увидел? Разиня! Трава уже всё позакрывала. Спасибо, Миньон, отвёл от беды.

Решили дальше этой тропой не идти, просто свернули в лес. С задания вернулись благополучно. Сане вообще невероятно везло, сколько раз он ходил рядом со смертью, но всегда удавалось избежать встречи с ней.

Хорошо помню 30 мая, потому что в тот день нашему Слепому исполнилось 30 лет. И как раз в этот день он ходил на задачу со Жнецом и Саней, и они нашли хорошие трофеи. Вышли на брошенную хохлами позицию, стали осторожно осматривать её и увидели пулемёт „максим“ и два советских барабанных пулемёта ДП-28. Удивлению предела не было, особенно дивились „максиму“ с водяным охлаждением. Даже попробовали привести его в боевую готовность, но у них не получилось – не смогли разобраться, хотя все три пулемёта были рабочими, с патронами, видно, что ими пользовались. Нашли они и канадские пайки в пакетах. Принесли нам. Мне понравились булочки и джем. Вкусно! Мы потом снова туда ходили, забрали оставшиеся пакеты. А комбат после доклада Сани о найденных пулемётах вывез их. Я позже видел „максим“ на складе у заместителя по вооружению».

Чуть позже на сайте Международного антифашистского фронта появилась маленькая заметочка о необычных трофеях:

«Морская пехота ТОФ взяла один из вражеских опорных пунктов в населённом пункте Врубовка. На разгромленных брошенных вэсэушниками позициях нашими ребятами, помимо базовой украинской экипировки, были обнаружены поистине раритетные трофеи – пулемёты „максим“ и Дегтярёва образцов 1944 года».

Но продолжим рассказ гвардии младшего сержанта Манула:

«Коллектив наш очень дружный, парни все как на подбор. У каждого какие-нибудь свои отличительные особенности. Возьмём, например, Слепого. Он мой земляк, из Бурятии и даже из моего района. Конечно, как к земляку, я отношусь к нему чисто по-братски.

Лейтенант Жнец – дагестанец, а точнее – табасаранец. Из нас он самый молодой – 21 год на тот момент, горячий и упрямый. За ним приглядывал Саня, чтобы тот своей горячностью не наломал дров.

А вот Липецк. Он занимается нашим тылом, то есть хозяйством. Своей тыловой жизнью крайне недоволен, постоянно ворчит и просится на задачи. Но если разобраться, какой же это тыл, если нет-нет да и прилетает, ведь живём в Викторовке, рядом с фронтом. Липецк занимается приготовлением еды, чистотой в доме и генератором, благодаря которому мы заряжаем батареи для наших „Мавиков“. Генератор с бензиновым движком, но Липецк сам бензин и масло достаёт, у нас голова не болит, и даже у Сани Востока – старшины. Зато у Сани голова болит относительно всей остальной роты разведчиков, к которой, правда, у него тоже приставлены свои люди, как, например, наш Липецк.

Хорошо жить, когда после выполнения трудной и опасной задачи возвращаешься домой, а тебя ждёт электричество и готовая, горячая вкусная еда. Липецк готовит замечательно! Поел и отдыхаешь! На моральном уровне это очень помогает, такие люди на войне нужны: наши подвиги, если они случаются, – это и их подвиги.

Липецк ещё в Попасной признался, что умеет готовить. Мы, конечно, схватились за это, попросили приготовить, потом ещё раз, а там и пошло. Решили, что он постоянно на хозяйстве останется. Набор продуктов был слабенький, но он умудрялся даже из вонючей „петушонки“ приготовить вкусно. Если просто вывалить из банки это надоевшее „мясо птицы в собственном соку“, то сразу ощущаешь неприятный запах, аппетит улетучивается, даже ковырять это мясо не хочется, но после обработки умелыми руками Липецка начинаешь есть и даже нахваливать. Что он добавлял – загадка.

С хлебом проблемы были постоянно. Но когда его привозили, Липецк частично выставлял его на стол, а из остального делал гренки. Такой у нас Липецк! О нём можно много хорошего ещё рассказать. Саня Восток его уважал.

Ещё об одном парне расскажу, это Крас. Он из владивостокского ПДСС, но из береговых специалистов, инженер. Его хорошо знал Миньон, потом они с Саней Востоком сдружились, хотя до этого тоже были знакомы – ещё в Попасной, как оказалось, вместе работали с роботами на гусеничном ходу. На роботах были установлены пулемёт и „муха“, и ребята испытывали их в городских условиях, а затем работали с ними. Эти роботы и до этого имелись у ПДСС, и их специально привезли к нам на передовую два специалиста, один из них – наш Крас. После проведённых работ второй парень вернулся во Владивосток, а Крас добровольно решил остаться, и его, как инженера, отправили к нам „колдовать“ над дронами. Саня Восток, будучи тоже спецом в электронике, активно подключался вечерами к Красу».

В тот день группа корректировщиков переехала во Врубовку. Вновь обратимся к воспоминаниям гвардии младшего сержанта Манула:

«Все морпехи разместились в двухэтажках, так как в них имелись подвальные помещения – хорошее безопасное место. Но нам опять достался частный дом, и снова на самом краю деревни, у леса. Выбрали дом Крас и Хмурый. Мы ругались: „Нашли что выбрать!“ Хмурый оправдывался:

– Честно, пацаны, мы не сориентировались, с какой стороны хохлы сидят, а дом приглянулся, большой, богатый.

Дом и вправду был большим, в нём, похоже, жил зажиточный человек. У хохлов, как мы поняли, здесь размещался штаб, по нему работали наши миномёты, попали в кухню, о чём мы постоянно жалели. К тому же рядом с кухней была баня с парилкой, но нам она, увы, не досталась, её тоже разбило.

Мы прибрались в оставшихся комнатах, и нам, в общем, понравилось. Весь первый день, как заехали, всё ходили и удивлялись хозяину, который жил в доме когда-то. Под домом у него имелся подвал глубиной метра три, в нём помимо овощехранилища стояли две ёмкости с водой по два куба каждая, так что воды было – хоть залейся. Тут же стояли две цистерны под вино, но хохлы его выпили, нам и капли не осталось. Возле дома, во дворе – торговый киоск, а в нём почему-то куча спиннингов. Здесь же полуразрушенная уличная печь, Липецк на ней готовил. Вскоре нашли хороший, чугунный казан на двенадцать литров, и варить стали в нём – на весь наш коллектив теперь от пуза хватало. Этот казан до сих пор с разведгруппами катается по фронтам. А там мы воткнули его в печку и готовили. Дров нам минами вволю наломало, на заросшем огороде можно было накопать прошлогодней картошки. Мы прожили в этом доме довольно долго.

Наша пехота уже зашла в Верхнюю Врубовку, и мы работали там. Как раз вернулись после отдыха подразделения Центрального военного округа, которые на танках и БТР пролетали практически без остановки через небольшие посёлки, разгоняя двухтысячную группировку укронацистов. Вскоре взяли Золотое. Мы находились прямо у дороги, ведущей из ЛНР на территорию ДНР, поэтому продвижение бойцов Центрального округа происходило на наших глазах. Они создавали котёл, окружали хохлов и заставляли их повернуть назад, загоняя вновь под наш огонь. Отдельные группы укропов стали появляться то тут, то там, и в нашу задачу входило уничтожение этих групп. Как правило, хохлы подъезжали к железной дороге, спешивались, переходили через железку и пытались прорваться через заслоны морпехов, милиции и казаков.

Как-то ночью нам сообщили, что пехота наткнулась на одну из таких групп, надо её выследить и навести арту. Мы тут же стали собираться на работу. Тогда ночных „птичек“ у нас ещё не было, поэтому дождались начала рассвета и полетели. Увы, никого так и не нашли: видимо, замаскировались укропы хорошо.

Сидим вечером возле нашего дома, курим, разговариваем. Завели разговор о минах-„лепестках“. Миньон вопрошает:

– Зачем хохлы раскидывают свои „лепестки“ по лесополосам? Мы же там почти не ходим. Если уж надо нас кошмарить, разбрасывали бы по посёлкам. Это был бы верняк!

И как накаркал. Утром за окном вдруг началась одиночная стрельба и взрывы. Выскакиваю на крыльцо и вижу: весь двор в „лепестках“, и ребята расстреливают их из автоматов. Оказывается, они слышали взрыв кассеты и проснулись. А я почему-то не слышал. Но все „лепестки“ не расстреляешь, их ещё найти в траве надо. Вызвали сапёров, те стали собирать мины в одну кучу. Мы помогали искать, показывали. Жнец зашёл в огород, наступил на сухую ветку, та сыграла и другим концом ударила по „лепестку“, который лежал как раз под ней и взорвался. Но Жнецу повезло – нога уцелела, лишь мякоть посекло обломками ветки, кровь пошла. Зато зацепило позже, потому что не все „лепестки“ удалось обнаружить, один как минимум остался, лежал в огороде. Жнец и Саня Восток отправились в штаб на совещание. Через огороды пройти было ближе, но Саня решил идти по улице, так безопасней. Упрямый Жнец возражал: спрямим через огороды. Саня офицеру уступил. В результате Жнец наступил на „лепесток“, оторвало парню ногу. Сейчас он с протезом, но вернулся в строй, находится на передке.

Есть „лепестки“ с самодетонацией: если противник наступает, их раскидывают, противник на них взрывается, а оставшиеся самоликвидируются через какое-то время. Я сам не раз слышал, как они „лопаются“. Сидишь тёмной украинской ночью в дозоре, тишина, покой, и вдруг – бах! И пошла канонада. Через какое-то время опять.

Но есть „лепестки“ и без самодетонации, они могут лежать долго, поджидая жертву. Часто хохлы хитрят и раскидывают и те и другие. Самодетонирующиеся потом взрываются, бойцы полагают, что местность от них очистилась, идут и подрываются. Жнецу не повезло – наступил на такой „долгоиграющий“ „лепесток“.

Но ранение Жнеца случилось чуть позже, а тогда, после истории с „лепестками“, у нас началась другая история – с укроповским неуловимым танком. Этот „слоник“ доставал нас ещё в Викторовке. Никто не знал и не видел, где он гуляет и где прячется. Отстреляется и скроется. Мы специально летали, искали его, но найти не удавалось. Женщина из Викторовки призналась, что танком управляет местный егерь, срочную служил танкистом, уже здесь свалил к хохлам, его посадили на танк, они ушли, а он остался. Теперь катается и зачастую стреляет прямо по домам мирных, мстит, зная, кто есть кто. Поэтому тётка его и выдала – достал он мирных. Но поймать „слоника“ было проблематично, творческий егерь оказался. Теперь он стрелял по Врубовке. Наш танкист Сталь всё время просил морпехов подорвать водонапорную башню, потому что она возвышалась над селом и служила прекрасным ориентиром. Но так её и не подорвали – не до неё было, бои шли жёсткие.

Вскоре „слоник“ начал работать по улице, на которой стоял и наш дом. Метрах в трёхстах от нас находился склад обеспечения, там же проживали и сами обеспеченцы. По ним танк и работал, но клал снаряды мимо, разрушая другие строения. Однажды и к нам прилетело – очень близко был разрыв. Мы попрятались в подвале. Липецк в это время готовил еду на уличной печке. Когда побежал прятаться, казан закрыть не успел, в него от взрыва налетело много мусора. А готовил он картошечку с тушёнкой. Как затихло, мы вышли и видим: бегает наш Липецк вокруг печки, то крышку ищет, то черпак, потом давай мусор из казана вычерпывать и при этом ругается на весь двор:

– Найдите вы, в конце-то концов, этого говнюка! Всю жратву испортил, гадёныш!

Но так мы этот танк и не нашли. На тот момент мы всякого военного опыта набрались, но не знали, как отличить закрытую, то есть дальнюю, стрельбу танка от ближней. У него же выход снаряда и приход почти слитно получаются: выход и тут же взрыв, спрятаться не успеваешь. Но если танк стреляет издалека, то мизерная разница, буквально в доли секунды, слышна, просто ухо приучить надо. Но мы этого ещё не знали, потому искали „слоника“ вблизи, далеко не залетали, а надо было. Одно меня греет: что другие когда-то его всё же обнаружили и сожгли».

Лисичанский нефтеперерабатывающий завод, июнь – июль 2022 г.

После отъезда по ранению лейтенанта Жнеца разведчикам прислали другого корректировщика – Евгения Дудкина с позывным «Дед». Несмотря на такой позывной, это был относительно молодой сержант контрактной службы. В мирное время он служил в гаубичном самоходно-артиллерийском дивизионе 40-й бригады.

«Друг друга мы, конечно же, знали, – продолжает рассказывать гвардии младший сержант Манул. – Сталкивались в бригаде. После его приезда мы вскоре уже всей группой засобирались переезжать на новое место дислокации. Жалко было расставаться с обжитым домом, но ничего не поделаешь.

Ехали в Лисичанск, это севернее Врубовки. Нам дали БМП с весёлым, неунывающим экипажем из какой-то в/ч в Елизове. Парни прибыли с июньской партией новичков после обучения во Владивостоке. Один в звании старшины, другой старший сержант, контрактники. Наша бэха ехала в голове колонны из пяти машин: за нами шли ещё две БМП и два МТ-ЛБ. Наша колонна была второй или даже третьей в общем строю бригады, перед нами шли гусеничные машины, поэтому всю дорогу нам пришлось глотать пыль, хоть и выезжали колонны с интервалом примерно в полчаса. Лето, жара, безветрие, столб пыли как поднялся, так и не опускается, висит в горячем воздухе часами и виден за многие километры. Металлы (МТ-ЛБ) едут медленнее бэх, поэтому и наши экипажи не могли разгоняться. Мы готовы были взлетать, а они плетутся. В посёлке перед Лисичанским нефтеперерабатывающим заводом вынуждены были остановиться, чтобы подождать отставших. Оказалось, что один металл подломался, отстал и заблудился. Пришлось одной бэхе развернуться и ехать на поиски.

А мы сидим на броне, ждём. По посёлку ходят мирные. Странная картина: мы в полной амуниции, с автоматами сидим на бэхах, разглядываем посёлок, а неподалёку дети играют. Я в таких случаях всегда задавался вопросом: почему, зачем? Ладно взрослые, а детей-то почему они в безопасные места не отправляют? Зачем детьми рискуют, война же кругом?

Наконец трогаемся, едем дальше. На обочине дороги там и тут видны разбитые машины – здесь шли бои за Лисичанск. Наша задача занять территорию нефтеперерабатывающего завода, который тоже освободили, и продолжать вытеснять противника дальше из Луганской Народной Республики.

Заезжаем на территорию нефтезавода, где наших пять машин должны разъехаться, чтобы не кучковаться, и каждая прибывшая группа должна искать себе прибежище. Саня показал на большой бетонный ангар при въезде в посёлок, и наша бэха завернула к нему. Колонна послушно пошла за нами. Мы встали, остальные тоже встали, сгрудились. И конечно, тут же начался обстрел.

Мы побежали прятаться. Рядом с бетонным ангаром стояло кирпичное здание. Мы успели забежать в него: я, Саня, Миньон, ещё пацаны, а также снайперы и гранатомётчики – они ехали на нашей бэхе. Только присели у стены – и сразу прилёт в это здание. Поднялась пылища.

– Не, в кирпичном сидеть точно не буду, – прочихавшись, говорит Саня. – Его разобьёт.

– Надо валить в ангар! – соглашается Миньон.

Они и ещё несколько человек стали выбегать, чтобы укрыться в ангаре. Возле меня сидел снайпер из 155-й бригады, морпех с позывным „Сокол“. Он вопросительно смотрит на меня:

– Чего сидим?

Я мотаю головой:

– Меня учили: если сидится, то лучше сидеть, иначе добегаешься.

Он остался. И тут опять прилетело. Надо мной лопнуло стекло в окне, на меня посыпались осколки. Я капюшон всегда надеваю на каску, поэтому за шиворот не попало. Кричу Соколу:

– Похоже, не сидится!

– Не, не сидится, бежим! – отвечает он.

И мы тоже рванули на выход, затем заскочили в ангар. Снаружи продолжались разрывы. Отдышавшись, осматриваю помещение, но наших не нахожу. Спрашиваю по рации, где они. Оказалось, что сидят в отдельном помещении за дверью. Я открыл дверь, пропустил вперёд снайпера, и тут же прилетело в крышу, и упала большая бетонная плита. Я только-только это место проскочил, задержись хотя бы на секунду – и конец. Но Бог миловал. Подсел к парням. Сидим, ждём окончания обстрела.

– Здесь не останемся, – говорит Волга, – едем дальше, поищем место надёжнее.

Вскоре снаружи стихло, и мы вышли. Машины остались целыми, мы начали рассаживаться. Тут появились ребята из Росгвардии. Спрашивают, почему мы с белыми повязками. Отвечаем, что мы всегда с белыми.

– Надевайте красные, – говорит офицер-росгвардеец. – Как наши взяли Лисичанск и укры стали разбегаться, то понадевали на себя белые, чтобы проскочить под видом своих. Поэтому была команда надеть красные. Мы как раз зачищаем территорию, у нас команда уничтожать всех, кто с белыми повязками, без разбора.

– Ништяк, – говорит Миньон. – Почему мы не знаем? Хорошо, что признали и нас много, а так попадись один…

– Вот именно, – соглашается офицер. – Быстро надевайте, не путайте нас.

Пришлось искать, у кого что было красное, снимать белые повязки, прятать. Наконец поехали. Впереди шла бэха с миномётчиками, они остановилась возле здания, похожего на гараж или пожарку. Мы поначалу тоже решили остаться, но на вид здание показалось не очень надёжным, поехали дальше, оставив здесь снайперов и гранатомётчиков.

Едем. Кругом надписи со словом „азот“. Возможно, какие-то бывшие азотные цеха нефтезавода.

– Если азот, сюда точно прилётов не будет, побоятся вселенскую катастрофу учинять, – говорит Саня. – Надо где-то здесь закрепляться.

Нашли помещение типа пожарного поста, разгрузились. Устали очень, почти сразу легли отдыхать – кто где. Оставили только „глаза“ и дверь забаррикадировали. Утром проснулись от грохота – снаружи ломились в нашу дверь. Опять те же самые росгвардейцы и тот же офицер. Они продолжали зачистку и добрались до нашего домика.

– Кто такие? – кричит за дверью офицер.

– Морпехи, сороковая! – отвечаем.

– Росгвардия! Открывай!

Открыть мы не успели, они просто выбили нашу дверь. Стоим друг против друга с автоматами. Узнали офицера, он нас.

– Чего закрылись? – спрашивает.

– А как иначе?

– Ладно, бывайте!

Мы решили здесь не оставаться, да и тесно. Поехали дальше. Под колёсами бэхи то и дело лопаются „лепестки“ – их здесь оказалось много. Остановились. Саня с Красом пошли искать жилище. Вскоре вернулись.

– Поехали! – командует Саня. – Нашли двухэтажное здание, практически целое, просторное.

Стали размещаться. Кабинетов много, здание, похоже, административное. Мы выбрали какую-то бывшую аппаратную на первом этаже с электрическими щитками, она показалась нам надёжной. Только Дед в одиночестве поселился в малюсенькой комнатке на втором этаже. В грязи жить мы не любили, поэтому устроили уборку, вымели мусор и выбросили его кучей под окно. А ночью кто-то курил и бросил окурок в эту кучу. Она начала тлеть и вскоре загорелась.

Пожар! Демаскировка!

Выскакиваем наружу, бегаем вокруг огня, а сделать ничего не можем – воды нигде нет, только наши полторашки. Кто-то вспомнил, что в административном здании должны быть огнетушители. Начали в кромешной темноте их искать, бегая по коридору и кабинетам. Оказалось, висят, и даже сработали! Пожар потушили, но жалюзи на окнах сгорели.

Фронт находился недалеко. Мы работали, летали, помогали своей пехоте. Вскоре выдавили хохлов с территории ЛНР, и поступила команда сворачиваться, ехать в Стаханов. А тут ещё одна радостная команда: писать рапорта на отпуск. Неужели съездим домой? Домой!

В Стаханове хорошо отдохнули. Сначала пошли всей группой в кафешку, вкусно поели. Затем отправились в сауну. Короче, моральный отдых – в первую очередь, он получился что надо! Но, увы, зато обломились наши отпуска. Приехали из Сирии те, кто там ещё оставался; тогда приехали Ива, Джида, Гроза, наш комбат Тула, другие. Мы поняли: если пополнение пришло, значит, отпусков не будет, продолжим воевать. Так и случилось. Ещё неделю мы в Стаханове прожили и двинулись в Донецкую Народную Республику».

Урожайное, Новодонецкое, Нескучное, июль – сентябрь 2022 г.

Из Стаханова к новому месту ехали два дня. «Наша бэха шла первой, – вспоминает гвардии младший сержант Манул. – После разбитых дорог в ЛНР и следов войны по обочинам, здесь, в ДНР, оставалось только удивляться отсутствию воронок на сохранившихся полях и невредимым посёлкам. Люди ходят как ни в чём не бывало. Нам не сообщали, куда мы едем, поэтому глядели на всё это и терялись в догадках: неужели проезжаем через территорию врага?

На ночь остановились в каком-то посёлке, названия не помню. Рядом находился бывший укроповский опорник, хорошо оборудованный, врытый в землю, в нём остановилась наша пехота, а мы остались в посёлке. Сразу подняли в воздух свои беспилотники, облетели местность, посмотрели, проверили. Затем нам поступила задача поехать на ближайший завод, его проверить. Поехали. Судя по всему, на территории завода располагался какой-то украинский нацбат – кругом были символы нациков. Всё старое, заброшенное. Местное население говорит, что нацисты уехали отсюда давно. Отступая, они очень спешили, боясь попасть в окружение, – настолько мощно и стремительно мы их давили, поэтому просто прошли через посёлки, не останавливаясь и не трогая их, потому здесь ничего не разрушено, жизнь выглядит вполне мирной. В магазине увидели цены в гривнах, но в соседнем – уже в рублях, то есть не все ещё определились, какими деньгами пользоваться, но рубли, понятно, имели только мы, расплачивались по курсу гривна – рубль.

Здесь мы пересели с бэхи на БТР, командиром экипажа был Буня. Нас ехало пять машин, но до место добрались только три. Одна поломалась и осталась на дороге ждать ремонтников. Ничего серьёзного не было, но колонна ждать не стала, потому что из-за жары машины закипали. Ещё у одной машины вырвало переднее колесо, её тоже оставили, потому что сзади шли другие наши колонны. Так тремя оставшимися машинами мы приехали в Новогригоровку, это сразу за Волновахой. Здесь нам предстояло жить, находясь во втором эшелоне.

Здесь тоже была мирная, тыловая обстановка. Через село протекает речка Мокрые Ялы, на берегу – хороший песчаный пляж и пристань. Первым делом мы, конечно, пошли купаться. Оказалось, что Саня Восток и Слепой очень хорошо плавают. Саня сразу всем предложил:

– Кто хочет посоревноваться? Давайте час без остановки.

Вода тёплая, июль, жара. Поплыли. Меня хватило только на пятнадцать минут, а Восток и Слепой плавали час. После купания нежились на горячем песке. Это был просто курорт!

Прожили в Новогригоровке несколько дней, и нас отправили в Красную Поляну – это юго-западнее, на той же речке Мокрые Ялы. Там наша морская пехота сменила ростовскую бригаду, в том числе разведчиков. У ростовских на глазах работали человек тридцать[16], нас же было одиннадцать.

Сразу же в день приезда ушли на работу Саня, Крас и Миньон. Мы, оставшиеся, обустраивали жильё. Через сутки парни вернулись, и Саню вызвали в штаб. Там поставили задачу разделиться: одна рота морской пехоты выдвигалась на Урожайное, другая – на Новодонецкое. К каждой роте приставляли по расчёту БПЛА. Саня всегда стоял за нас горой, не позволял делить группу на отдельные расчёты, да и что было делить-то – всего два расчёта, но тут пришлось согласиться. В Урожайку уходили Саня, Крас, Миньон и Дед, в Новодонецкое – я, Слепой, Липецк и старший лейтенант Ангара – он сменил Волгу, которого двинули на повышение. Остальные из группы остались в Красной Поляне.

Позже мы узнали, что в группе, которая ушла на Урожайное, получил тяжёлое ранение Крас. Дело было так. В посёлке Октябрьском – это между Урожайным и Новодонецким – находилась наша пехота, и ребята Востока ходили туда на работу. Однажды их догнал „москвич“, за рулём сидел дедок из местных жителей. Предложил подвезти, парни согласились. „Но уже тогда дед показался странным, – рассказывал позже Восток. – На всякий случай мы вышли раньше, чтобы не раскрывать ему место нашей работы. А когда отработали и возвращались по той же дороги, нас опять догнал этот „москвич“. Ехал на хорошей скорости. Мы встали в ожидании, что он снова нас заберёт и довезёт до Урожайного. Стоим ждём“. Но дедок скорости не сбавил. Парни успели отпрыгнуть, но Крас, стоявший первым к машине, вовремя не среагировал, „москвич“ его сбил. В результате – перелом таза, из Волновахи Краса пришлось эвакуировать на вертолёте, восстанавливался он долго. А дедка парни повязали и передали службе безопасности. Ребята из ФСБ жили вместе с разведчиками и рассказали, что дедок, оказывается, сигнальными огнями обозначал наши позиции, а в этот день оказался на грани раскрытия, решил бежать и заодно давануть наших парней.

Снова соединились наши расчёты БПЛА в одну группу уже в августе в Нескучном».

Переброска батальона морской пехоты 40-й бригады в Нескучное началась в самом конце июля – первых числах августа 2022 г. Как раз прибыло июльское пополнение, и штурмовые роты, в том числе и разведывательную, доформировали. Гвардии старший лейтенант Пролог рассказывает, что командир роты Тополь поставил ему задачу отправляться в Нескучное и оценить там обстановку и проложить маршрут наступления на Времьевку.

– Возьми с собой вот этого парня, – представил ему Тополь мичмана с позывным «Михалыч». – Адекватный человек с лидерским характером, активный. И Востока заберёшь с его ребятами.

Михалыч – из флотских, с Камчатки, служил старшиной артиллерийской команды на тральщике, но поехал добровольцем на СВО. Его определили в роту морской пехоты БМП, где он показал себя с хорошей стороны, поэтому Тополь и рекомендовал его в разведку.

«Я мечтал об этом с самого начала, как только попал на передовую, – говорит Михалыч. – И мечта моя сбылась. Правда, Тополь определил меня к Прологу временно, на пару дней, только съездить в Нескучное, но в дальнейшем я так и остался у разведчиков. Старшим группы был Пролог, но он доверял Востоку, и тот, как опытный боец и разведчик, наставлял нас, в том числе меня, хотя я тоже прошёл к этому времени Викторовку, Врубовку, Урожайку, но Восток был у нас непререкаемым авторитетом. В нашей группе находились пулемётчик Сибирь и два молодых матроса контрактной службы – Пуш и Самурай, корректировщики Дед и Миньон. Меня забрали к Прологу 2 августа, а 3 августа мы уже поехали в Нескучное. Помню, Восток всё время одёргивал Самурая и Пуша: „Не рваться, вперёд батьки в пекло не лезть, вы молодые, вам ещё жить и жить“. Я так понял, что они недавно на передке, а в мирной жизни служили в бригаде вместе с Востоком, поэтому он и заботится о парнях. В Нескучном мы поселились в двухэтажном доме. Второй этаж взяли я, Сибирь, Пуш и Самурай, на первом этаже разместились Пролог, Восток, Миньон и Дед. По одному мы каждую ночь дежурили на входе дома. Затем приехали остальные ребята».

В это время «остальные ребята» оставались ещё в Красной Поляне и должны были выдвигаться в Нескучное самостоятельно.

«Мы приехали в Нескучку, генератор привезли, – рассказывает гвардии младший сержант Манул. – И опять нас поселили в доме недалеко от хохлов, буквально метрах в ста. Посёлок ещё не весь перешёл к российским войскам, поэтому так и получилось. Наш дом стоял прямо у реки, в низине, а в нескольких километрах от посёлка работал укроповский танчик, и снаряды постоянно через нас пролетали к двухэтажному дому и далее по улице. Она поднималась на взгорок, поэтому находилась под прицелом танчика. В один из дней прилетело в дом, в котором оставались трое пацанов из пехоты, остальные убыли на ротацию. Мы как раз собирались выходить на работу, и в это время случился прилёт. К нам прибежали два раненых парня, сообщили, что в доме под завалом остался их товарищ. Саня отправил нас с Рысью на помощь: может, парень живой, надо вытащить.

Оказалось, что пацана завалило рухнувшей стеной – её теперь вообще не было, сразу открывалась улица. Один из упавших шлакоблоков проломил пацану голову, ему круто не повезло. Мы с Рысью стали раскидывать завал, пробираясь к раненому. Тут же прибежали пехотинцы, вшестером мы быстро парня достали, потащили в безопасное место.

Все понимали, что „слоник“, если его не спалили наши и не начнут на него охоту, отъедет, перезарядится и заново отработает, поэтому спешили.

Когда эвакуацию парня закончили и вернулись с Рысью в дом, Саня Восток похвалил:

– Я горд за вас, не растерялись, пацана спасли.

Конечно, похвала Востока многого стоит.

Хочу остановиться на двух историях. Дело житейское, и понятно, что мы пользовались деревенскими уличными туалетами. От дома, в котором мы жили, до укроповского опорника было метров восемьсот, он находился на возвышенности, а мы чуть ниже, и когда идешь в туалет, то находишься на виду у хохлов. Из-за этого в туалет мы ходили с большой опаской. Однажды я сижу у рации во дворе дома и записываю радиоперехват. Укроповский корректировщик даёт арте координаты нашего дома. А Рысь в это время говорит:

– Пацаны, не теряйте, я в туалет пошёл.

Я кричу:

– Рысь, стой!

Только остановил его, и тут же прилетело, да не куда-нибудь, а прямо в туалет. И двор нам весь разворотило, мы потом долго порядок наводили.

А вот другая история, про душ, который мы устроили во дворе под навесом. И опять же мы приняли радиоперехват, в котором хохлы рассказывают, что в нашем доме (именно в нашем!) поселились снайперы, надо их раздолбать. В этот момент из душа возвращается Саня Восток – мокрый, чистый, довольный. И тут же в душ прилетает, разнесло нам последнее удовольствие.

Вскоре меня отправили на обучение по изготовлению сбросов с квадрокоптеров. Я там многому научился. А у наших в это время началось наступление на Времьевку».

Нескучное, август 2022 г. (Из записок гвардии старшего лейтенанта Пролога)

Пересмотрел в интернете видеохронику ВСУ, датированную июнем 2023 г. Нескучное под полным контролем противника. Взгляд цепляется за очертания зданий, накрывают воспоминания. Село, которое за месяц работы стало знакомым, как свои пять пальцев, будто провёл в тех местах большую часть жизни.

В июле 22-го я снова убыл в командировку, на этот раз в ДНР. За время моего отсутствия многое поменялось, парни заматерели, появились новые технические средства и вооружение, большое внимание уделялось взаимодействию между многочисленными подразделениями различных ведомств. В первый же день поступила задача от Романа Тополя, командира роты:

– Вы с Михалычем идёте в разведку. Конкретики не знаю, начальство поставит задачу. Собирайтесь.

Думаю: как так, только приехал после продолжительного перерыва? Сразу заприметил Михалыча и был не удивлен, что назначили именно его. Мичман Михалыч служил на корабле, принял самостоятельно решение ехать, хотя мог и спокойно заниматься рутиной в пункте базирования.

Доехали до одного из населённых пунктов, где нас ждала остальная группа. Парни также не знали задачи, разведчики и двое инженеров с оборудованием. Время позволяло немного поговорить, познакомиться.

– Кто старший от разведчиков?

– Восток, – представился мужчина в трофейных ботинках песочного цвета производства одной из недружественных стран.

– А по имени? – спросил я, лицо показалось знакомым, похоже, виделись и ранее, до сих пор не помню где.

– Саня.

Саня был немногословен в тот день, как и все, предвкушая очередную поездку в никуда.

Спустя пару часов приехал КамАЗ, доставив собравшуюся группу в обозначенное место для получения задачи, вышли подполковники Ястреб и Тула, командиры БМП и разведывательного батальона. Предстояло нам выдвинуться в населённый пункт Нескучное, что на Времьевском выступе. Тула, как офицер старой школы, развернул в воздухе бумажную склейку схемы местности, объясняя, что нас ждёт.

– Из наших здесь только союзники, причём из разных «организмов», взаимодействие у них вряд ли организовано в должной мере. Первым делом установите со всеми контакт, разузнайте, что и где, у нас информации мало. Следующий момент: вам необходимо выявить позиции противника, характер его вероятных действий, после чего проложить маршрут для дальнейшего наступления наших. Основной вариант – идти через населённик либо вблизи него. Тут река, явная помеха, особое внимание на неё.

Он спешно свернул схему и протянул мне. Я вежливо отказался, аргументируя тем, что с помощью офлайн-карт в телефоне и координаты будем передавать точнее, и обстановка будет меняться, и не всегда будет возможность достать схему.

После приехала «газель» с тентованным кузовом, погрузились и выдвинулись в Нескучное. Уже смеркалось. Все были немногословны, обмениваясь риторическими вопросами в духе: «Интересно, что там происходит, надолго ли, будет ли возможность подвозить б/к и воду, продовольствие, где заряжать аккумуляторные батареи всей аппаратуры».

Прибыв на место, спешно переговорили с комбатом одного из подразделений народной милиции ДНР, Бумером, и нас проводили в здание школы, одно из немногих крупных строений в населённом пункте. На окнах первого этажа стояли решётки, плюс сами проёмы заложены кирпичами и прочим строительным мусором. Народу было битком, бывшие кабинеты заняты старыми постояльцами, мы на свой страх и риск расположились прям у двери, расставив армейские кровати, кинули спальники и легли спать, вымотавшись с дороги и после пребывания на жаре.

Буквально за месяц до нашего заселения враг постучал в дверь школы в прямом смысле слова. По рассказам, их было больше двадцати человек, нескольких успел скосить пулемётчик союзников, остальные убежали. При осмотре тел стало понятно, что маршрут их пролегал через реку – были мокрые по пояс.

Проснувшись, мы попили кофе и решили совершить облёт, посмотреть с воздуха, как сильно местность отличается от карт, пытались с ходу вскрыть местонахождение противника. Из здания школы решили не работать, опытный и внимательный к мелочам оператор Влад Миньон взлетал из музея-усадьбы В.И. Немировича-Данченко, располагавшейся неподалёку. Мы бурно обсуждали обстановку, Восток отмечал точки на карте, отрывая глаза от дисплеев, лишь когда «птичка» садилась на замену аккумулятора. Этого было мало, однозначно ситуация требовала ходить ближе к противнику для ведения наблюдения.

Следующие несколько дней ушли на знакомство внутри группы и с командирами союзных подразделений. Восток был тише воды поначалу, был старше нас, но общение парней с ним происходило в уважительной форме, и отнюдь не из-за возраста. Если человек тебе в отцы годится, но вытворяет ерунду либо бездействует, никто не будет с ним вежливо разговаривать в боевой обстановке. Позже его богатый опыт ведения боевых действий стал известен из рассказов парней, сам Саня не хвастался успехами, скромничал или, скорее, осторожничал. Мы быстро сдружились, оба начинали службу в разных воинских частях Хабаровска, занимались одним стилем карате. Как-то я курил на крыльце, Саня подошёл и говорит:

– Как может последователь Гичина Фунакоши иметь такую поганую привычку? Не стыдно?

Гичин Фунакоши – мастер карате, является основателем одного из самых распространённых стилей – сётокан, считается родоначальником японского карате.

Противник, конечно, понимал, что в крупных зданиях находится много людей, регулярно накидывал рядом со школой. Немного узнав населённик, Восток предложил прогуляться, поискать новое место проживания. Нам предстояло ещё и завести личный состав роты, спланированной для ведения наступления, дома и укрытия необходимо было и им зарезервировать. Зашли на крайнюю улицу, севернее уже Времьевка и Великая Новосёлка. Нашли подходящий дом, исходя не из комфорта размещения и внутреннего убранства, а возможности вести наблюдение и скрытно перемещаться в тыл. Позже, конечно, Ваня Липецк взялся за хозяйство, в яме гаража под старым «опелем» мастерски готовил горячую пищу на электрической плитке, настроил подачу воды насосом из скважины в летний душ, а затем и стиральную машинку-автомат. Во втором гараже устроили склад продовольствия и боеприпасов, где позже появился и иностранный ассортимент, но об этом позже.

В бригаде только начиналось активное применение сбросов с квадрокоптера, приехал с обучения по производству таких самоделок Сергей Манул. У парня горели глаза от желания опробовать полученные навыки на практике. Оборудовали в доме уголок юного взрывотехника, за основу для выкладки поражающих элементов и взрывчатого вещества взяли доску для игры в нарды с гербом Украины, корпус делали из бутылок из-под выпитых группой энергетиков, которые отправлял нам Тула.

Регулярно в гости заходили союзники (подразделение называть не стану), иногда между делом невзначай просили переслать им видеоматериалы результатов облётов, выявленных целей и поражения их артиллерийскими подразделениями нашей бригады, других важных точек. И это притом что они имели своих разведчиков, операторов квадрокоптеров, да и артиллерию. Я агрессивно реагировал, присваивать чужую работу должно быть стыдно, ненавижу такие движения. Восток отнёсся то ли с жалостью, то ли с пониманием или юмором, что-то скидывал им. Союзники в знак благодарности как-то принесли Сане накладки на газовую трубку и цевьё автомата, распечатанные на 3D-принтере и вручную обработанные.

Были мысли проложить маршрут через реку, абсолютно случайно Восток вышел на местного командира из народной милиции ДНР, а по совместительству сапёра Армена. Выяснилось, что за день-два до нашего разговора он закидал несколько участков минами с самоликвидатором, который мог запросто не сработать и остаться на боевом взводе на неопределённое время. Формуляров минных полей конечно же не было: во-первых, парни в основном самоучки; во-вторых, просто не было времени и возможности оформлять необходимую документацию в той ситуации.

Настало время «прогулок». Было несколько ситуаций, от некоторых и сейчас улыбка на лице, от других – стынет кровь. В группе не то чтобы была демократия, но каждая вылазка планировалась сообща. Разведчик, получив задачу, как правило, должен самостоятельно принять решение и определить способ её выполнения. Задача была поставлена нам кратко и ёмко, поэтому был простор для творчества и военной мысли. В одну из «прогулок» в ясный солнечный день во Времьевку мы выявили наблюдательный пост противника, который, не от большого ума, нёс службу только в ночное время. Ветхий домик без окон, в котором нашли свежий, относительно чистый график дежурства на тетрадном листе. Рядом лежала зимняя куртка ВС РФ: укропчики, видимо, мёрзли в своем обмундировании на посту, бедолаги. Оценили, что противник видит с этой точки, поняли, как нам стоит изменить пеший маршрут в тёмное время. Восток решил осмотреть подвал и не прогадал, на полках были консервированный нут «Бондюэль», колбасный и ветчинный паштет, тунец. Естественно, производства Украины из представленного ассортимента были только большие запасы воды, что особенно порадовало в жаркие дни, да немного просроченный грибной соус «Торчин», остальным их подкармливали западные партнёры.

Мы набили этим добром карманы и небольшой рюкзак, полагая, что пропажу не заметят, поделили сектора и направились в сторону нашего дома. Глянув на север, я заприметил какое-то препятствие на дороге, единственной, ведущей в направлении Великой Новосёлки. Михалыч достал дальномер – а там ТМ выложены в шахматном порядке в два ряда. И как тут вести наступление на технике? Пару недель спустя Восток, лёжа, скрытно перерезал атравматическими медицинскими ножницами что-то похожее на провод противотанковой управляемой ракеты, которым мины были соединены между собой.

Спокойно вернувшись к себе, продегустировали санкционочку и, конечно, после приевшихся сухпайков остались под впечатлением.

Спустя пару дней мы пошли с рюкзаком за очередной гуманитарной помощью нашей северной стране от Северного альянса. Уже точно не вспомню, как и почему, но нас заметили и на откате начали поливать из стрелкового оружия. Пока бежали, рюкзак Пуша распахнулся, и половина содержимого разлетелась при пересечении дороги и дальше по кустам. Пуш, земляк Востока родом из Томска, а ныне – курсант Дальневосточного ВОКУ, в то время был тучной комплекции и, не добежав до нашего дома метров сто, упал у какого-то сарая, просил бросить его. Восток смеётся, кто-то ругается, мол, иди собирай что выронил, начинаем смеяться все. Взбодрили Пуша и пошли домой, организм требовал пополнения энергии, выброс адреналина компенсировать.

В один из дней союзники из Управления специального назначения Крымской прокуратуры вышли в эфир, циркулярно запрашивая, кто видел двух женщин в населённике. Расслабленные ополченцы не придали значения этим особам, пропустив, а когда спохватились – было поздно. Так их больше и не видел никто, но дальнейшие события давали понять, что дамочки держат в страхе всё войско.

Командованием было принято решение завести в Нескучное одну из рот морской пехоты под командованием Романа Тополя и гранатомётный взвод старшего лейтенанта Ивы. Из нескольких вариантов для размещения личного состава группы перемещались по посёлку и в итоге закрепились на крайних улицах, держа фланги. Группа Тесака со временем заехала в домик у лодочной станции, прям у реки. В один из вечеров находившийся на наблюдательном посту пулемётчик группы погиб от пулевых, попадание было в паховую артерию. И ведь будто специально прицеливались.

Сане не сиделось на месте. Не то чтобы он лез на рожон, но и без дела сидеть не хотел. Сорвиголова. Никто задачу не ставил, но как-то за кружкой чая мы задумали сходить во Времьевку, подальше, чем тот наблюдательный пункт с натовским продовольствием в подвале. Решили идти малой группой, с нами Кирилл Михалыч и Макс Сибирь, с небольшим количеством БК и без продовольствия. Зайдем по серой, выйдем так же, часа в четыре утра, думали мы. Ночных приборов наблюдения, повторюсь, не хватало. И вот мы, плотно поев, выпив по банке энергетика, «опустошив цистерны главного балласта», вечером начали движение. Восток, как всегда, в головном дозоре с тепловизором. Миновали аккуратно тот наблюдательный пост, пересекли дорогу и зашли в какой-то типичный для тех краёв дом без окон и дверей, решили осмотреться. На высоте у леса был опорный пункт ВСУ, поле как на ладони, окрестности Великой Новосёлки. Саня наблюдал за опорником и полем, выявил наблюдателя. Естественно, стрелять по нему мы и не думали, сразу пришлось бы отходить. Вышли на Иву, его парни начали работу из АГС, уже через пару минут ноги наблюдателя взлетели из укрытия. Естественно, он либо успел нас засечь и передать, либо укры поняли, откуда мы могли корректировать, и над домом зависла «птица». Судя по звуку, с грузом, хотя, может, просто страх так искажает звук. Не страх даже, а жуть. Собрались в коридоре, чтобы наших тепловых сигнатур не увидели в окно. И вот она висит, двери нет, мы замерли и молчим, будто она нас слышит. Думаю, вот пару метров ей вниз опуститься – и мы как на ладони. Но, видимо, не захотел оппонент терять ночной дрон и увёл его. Пошептались немного, поделились эмоциями, наблюдаем дальше.

Стоят три ангара, через ночник смотрим, в одном из них будто сваркой работают. Передали Иве, накидал им ВОГами по крыше. Началась суета какая-то, запустились двигатели. Говорю Востоку, мол, мало им кинули. Я вышел на «кинологов», после корректировки пара очередей ушла – и внутри ангара полыхнуло. Думаю, пока стоп, у окон светиться не вариант, посидим послушаем. Молча сидели на диванах по два человека друг напротив друга, изредка шёпотом переговаривались, чтоб не уснуть. Время 4:00, светает, надо уходить. Вышли во двор, Михалыч подошёл к калитке, осмотрелся с тепловизором:

– У нас гости, двое.

– Да ну!

Восток взял теплак, шепчет:

– Их уже не двое, что делаем?

– Гранаты готовим, – говорю.

Они уже близко, сколько их – непонятно, ночных приборов толком нет у нас. Все готовы, метаем. И тут как в замедленной съёмке – в воздухе летают ветки, листы профнастила, шифер, начинаются крики, беспорядочная стрельба. Откатывались через огороды, не видно ничего, но лучше так, чем по открытке. Отходя, вели неприцельный огонь по направлению, откидывались гранатами через крыши домов, из-за углов. Пересекли дорогу и рухнули все вчетвером в какой-то размытый окоп или воронку, благо о его существовании мы знали по предыдущим выходам. Из гранат только у меня осталась одна Ф-1, дал её Михалычу, он кинул её раз в пять дальше меня, мощный дядя. Так с боем и добрались до наших домов, парни из роты Тополя уже встречали в готовности отсечь преследующих нас вражин. Отдышавшись, мы двинули в сторону дома, парни ещё обменивались короткими очередями с противником. А мы – спать, тяжёлая на эмоции ночь вышла.

Снова в гости пришли союзники, говорят:

– По перехвату во Времьевке кто-то суету ночью навёл, двенадцать двухсотых у хохлов в стрелковом бою.

Мы с Саней переглянулись, ответили, мол, ясно. Позже, конечно, информация просочилась, кто те самые суетологи.

Как-то вечером мы сидели в нашем домике, беседовали, кто-то готовился к ночному дежурству в охранении. В гости пришёл Тополь с фельдшером роты, присоединились к беседе. О чём вели разговор, не припомню, но точно на позитивной волне, даже со смехом, выпили по банке холодного энергетика. Постепенно стемнело, жара стихла, небо было ясное, но абсолютно без звёзд, и тусклый свет луны едва освещал село. Парни засобирались к себе на точку, как всегда, сказав: «Не прощаемся!» Закрыв калитку двора, командир роты и фельдшер отправились в путь, а минут через пять – семь мы услышали автоматные очереди именно с их стороны. В эфире начались вопросы союзников: «Где? Кто стреляет? Кто слышал?», их прервал Тополь: «Мы триста. По ногам, суки…» Ива: «Мужики, мы бежим, держитесь!» Эвакуировать удалось без проблем, никто не пытался мешать, но до точки эвакуации им хоть и с помощью, но предстояло ещё дойти. Снова ноги.

На следующий день Ива рассказал, с какого направления вёл огонь противник, слышал он только ответные очереди Тополя, противник был с приборами для бесшумной стрельбы. Да и место такое, развилка: прямо – в лес, налево – к дому группы Тесака, направо – к домам Ивы и Тополя. Мы с Востоком пошли прогуляться, посмотреть возможные лёжки, гильзы. Места для стрельбы лёжа на двоих мы нашли, трава примята, но гильз не было. Очередные ранения ног, видимо всё сходится, и дамочки не дадут нам спокойно жить, подумали мы. Уже потом, на Камчатке, Тополь поведал, по его воспоминаниям, что два силуэта шли навстречу из леса. Видимо, сами не ожидали встретить наших и открыли огонь. На следующий день командиром роты морской пехоты был назначен Ива.

Лес у реки не давал нам покоя. Много летали, высматривали, но так и не могли понять, откуда периодически заходит противник, попыток сбить наш дрон над тем участком не было. Знали, что в лесу стоит брошенный детский лагерь, я считал нужным завести на его территорию пару групп во главе с молодыми прапорщиками – добровольцами из других частей нашего полуострова. Решили мы прогуляться посреди дня, Дед и Миньон следили за работой группы с воздуха, были в готовности навести миномёт. Пошли малой группой в уже привычном составе, добавив в ядро двух прапорщиков. Восток шёл в головном дозоре, рядом был Паша Рысь. Медленно продвигаясь вдоль натоптанной тропы, Саня увидел резиновые шлёпанцы явно женского фасона и небольшую пилку с мелкими зубчиками. Я присел разглядеть, всё было чистое, хотя и дожди шли на днях, грязи в месте соприкосновения с землёй и брызг по поверхности нет. Приблизившись к лагерю, никаких следов присутствия противника, кроме старых выцветших бутылок и консервных банок, не видно, мы остановились и наблюдали, пение птиц мешало прислушаться. Аккуратно зашли, осмотрели здания и помещения, дети тут были давно, но после них базировался 74-й отдельный разведывательный батальон ВСУ. Восток переходил к группе строений, расположенных ближе к реке, и вдруг из-за неё в нашу сторону пустили пару одиночных выстрелов. Саня говорит:

– Предлагаю встретить бой.

– Не-не-не, откатываемся, – ответил я.

Спешно уходим тем же маршрутом, начались прилёты по лесу.

– Похоже, 155-й калибр, «Три топора», – сказал Ваня Слепой, лежа на сырой листве, и, попытавшись встать, тут же поймал осколок в бронежилет.

– Мужики, отсчитываем пятнадцать секунд после прилёта, не вздумайте раньше вставать, – сквозь зубы прошипел Восток.

Вроде бы рядовая ситуация, не раз находились под прилётами артиллерии, но сейчас каждый разрыв, пусть даже далёкий, ощущался в положении лёжа как землетрясение. И вот так, с горем пополам выйдя из леса, добрались до дома, там прапорщик Табас говорит:

– Не, больше с этими двумя никуда не пойду, они ненормальные.

Все рассмеялись, для Востока и меня это был комплимент. Вместе мы действительно больше не ходили, но прапорщики Табас и Хитман показали себя с положительной стороны в боях в дальнейшем.

Август подходил к концу, в один из дней по радиостанции на меня вышел Кедр и сообщил, что я перехожу к нему в роту заместителем. Саня сказал что-то типа: «Ну вот, кто теперь будет удерживать от рискованных выходов?», посмеялись, я возложил эту функцию на парней. Было время собраться, прощаться не стали, я уехал.

Нескучное, середина августа – начало сентября 2022 г.

Продолжим рассказ о боевой работе группы ещё при Прологе, до его отъезда. Мичман Михалыч рассказывает:

«13 августа вышли на очередное задание: Восток, Сибирь, Самурай, я и Андрей Бирюков, позывной „Гоголь“. Интересно, как он себе этот позывной взял. Его спрашивают: „Позывной есть?“ А у него ещё не было. Он рассказывал: „Смотрю, книжка лежит „Мёртвые души“, автор Николай Гоголь. Я и сказал: „Гоголь“. Так и пошло“.

Прошли мы до третьей улицы Нескучки. С собой у нас „Моторола“ была, мы её не выключали – вдруг что-то услышим важное. Заняли позиции. Вокруг тишина, никого нет. Немножко постреляли в надежде, что враг где-то здесь и обнаружит себя, ответит. Нет, тишина. Возвращаемся по улице и слышим, начались разрывы, арта укроповская заработала. И позади нас разрывы, и уже впереди. Улица по краям засажена деревьями, аллея начинает сгущаться, и я успеваю сказать:

– Мы здесь просвечиваемся, давай под листву!

Только начали расходиться, и тут прямо передо мной: бах! Адская боль, жжение в ноге. Вокруг жёсткие крики. Я ноги не чувствую. Сразу мысли: „Не дай бог! Без ноги я не смогу жить, это уже не полноценный человек, это инвалид. Но если что, никакого плена“. С собой граната чисто для себя, нащупал: на месте. Скосил глаза на ногу, попробовал пошевелить. Шевелится! В третий раз в рубашке родился, третье ранение не покалечило!

Рядом лежит Самурай, стонет. Спрашиваю:

– Самурай, ты как, куда?

Ему тоже в ногу, но круче, чем мне, перебило капитально, ему в госпитале аппарат Илизарова ставили, но ногу спасли.

Я кое-как встал. Слышу, кровь из ушей течёт. Оказалось, что ещё и осколок в голову залетел, но кость не пробил, он у меня до сих пор в мышце сидит, врачи говорят, что на Камчатке нет опыта доставать оттуда и оборудования нет. Позже почувствовал боль в спине: броник пробило. Выхожу на Пролога, докладываю, что мы с Самураем трёхсотые. Пролог до этого получил небольшое ранение под глаз, осколок впился, поэтому с нами не пошёл. И тут вижу лежащего Гоголя – Андрюху Бирюкова. Подхожу, трогаю, тормошу:

– Гоголь, Гоголь…

Понимаю, что Андрюха двести. Передаю, что Гоголь двести…

Тут подбегает Саня Восток, поднял Самурая, потащил под деревья. Я потихоньку пошёл сам. Потом Саня Гоголя подтащил».

О той же ситуации и своём ранении позже рассказал и гвардии старший матрос Самурай:

«После того как мы оторвались от укров, сели, отдышались, неугомонный Восток говорит, что надо в разведку сходить, вернуться. Мало ли что, может, там раненый противник остался, они зачастую своих раненых бросают, у них ведь всё только „для сэбэ“, допросить его – может, там оружие бросили, и вообще не дать хохлам времени опомниться. Мы выдвинулись, начали осматривать кусты, дошли до этого несчастного перекрёстка, где столкнулись с противником, а там видно, что они нас преследовали – бинты с кровью, синие повязки скотчевские валялись. А когда пулемёт Сибири их встретил, они откатились. Мы всё осмотрели и стали возвращаться. За перекрёстком кусты, там до этого наши сидели, кажется союзники. Мы зашли туда, нашли оставленные РШГ и рюкзак десантника с целыми пулемётными коробками. Кто-то из ребят забрал РШГ, а я – рюкзак. Только собрались уходить, как нас начал крыть вражеский миномёт, не меньше чем 80 мм. Мы рванули бежать. У меня рюкзак в руках, тяжело, но бегу. Слева бежит Гоголь, передо мной – Михалыч, перед ним Сибирь и Восток. До наших остаётся метров сорок, и тут рядом со мной, справа, страшный взрыв. Я лечу, успеваю увидеть, что все пацаны тоже летят и падают. Крики, стоны. Я весь в крови, лежу на боку. Первым делом потянулся к гранате, убедиться, что она на месте, но чувствую, что руку толком согнуть не могу, её зацепило. Другой рукой вскидываю на плечо автомат и направляю его назад – мало ли что. Недалеко лежит без движения Гоголь, крови вроде бы нет, но не шевелится. Потом оказалось, что он погиб.

Ко мне подбежал Восток, начал кричать в рацию, чтобы срочно к нам выходили люди, здесь трёхсотые. Спросил, где у меня аптечка, достал там что-то, начал оказывать мне первую помощь. И тут я понимаю, что у меня переломана левая нога, я её не чувствую. Правую вижу, чувствую, а левую – нет, она подо мной. Думаю: „Вот это да, ногу отминусовало, полный капец“. Пробую её поднять, а она у меня просто болтается. Берцы, штанина относительно целые, а нога перебитая. Боли я не чувствовал, шок был, всё горело. Восток перетянул мне и руку, и ногу, причём от души, грамотно затянул. Гоголю два осколка попало – в лёгкое и в висок, он сразу погиб. А я все осколки на себя собрал. Правда, и Михалыча задело, Сибири в бедро попало. Мы все тогда и откатились на эвакуацию, Саня Гоголев один остался, пошёл к нам домой. Дальше они работали уже без нас. Освободили полностью Нескучное, затем переехали в Петровское под Угледар».

ДНР, Петровское, сентябрь 2022 г.

К середине сентября подразделения 40-й бригады морской пехоты стали съезжаться в село Петровское под Угледаром. Приехали туда и разведчики, в том числе расчёты корректировщиков. Обустраивали жильё, готовились к большой работе. Этот недолгий передых от боевых действий благоприятно сказывался на уставших людях. Оживал и Восток, но окружающие стали замечать, что ему этого мало, ему необходимо сменить обстановку, отдохнуть не просто на время передыха, а обстоятельно. Но он хорохорился:

– Скоро подойдёт отпуск, поеду домой, там отдохну как надо!

Всё чаще он говорил о жене и детях, вспоминал отдельные моменты былой мирной жизни. Но это не мешало ему, как обычно, рваться на выполнение задач. Штурмовики несли дежурство на позициях, разведка каждое утро уходила на задания. Одну из таких групп возглавил Александр Гоголев.

«Надёжность его впечатляла, – вспоминает гвардии капитан Бурея, который в это время вернулся на фронт после госпиталя и продолжал свою работу арткорректировщика. – Человек-кремень, спокойный, сдержанный. Но когда дело доходило именно до выполнения задач, он подходил кропотливо и творчески, загорался делом. Куда девалась его усталость! Вспоминаю: если ему ставили задачи не совсем корректные, которые могли подвергнуть личный состав бесполезной потере, то он всегда мог сказать, что эта задача выполняться не будет, а если будет, то давайте сделаем по-моему. И предлагал свои действия, исходя из обстановки или климатических условий и т. д. Как правило, с ним соглашались. Творческий человек был. Смелый, прямолинейный, скажу ещё так: человечный. Его парни шли за ним беспрекословно, зная, что Саня с ними, а это значит, что всё получится и всё будет нормально».

Гвардии подполковник Тула, командир разведбата, вспоминает:

«Мне рассказывали, что Саня специально выбегал в поле, бегал, чтобы точку пулемётчика выявить, чтобы пулемётчик по нему работал. Ребята сидели в засаде, и, как пулемётчик начинал по Сане работать, пацаны накрывали. До этого доходило. Я, конечно, Саню ругал: не рискуй собой, ты нужен живой. Но это же Саня!..

Было дело, что он прямо в окопы прыгал. Группа хохлов спит, а один караулит, стоит, рот открыл и сказать ничего не может. Саня ему: „Ну что, драться будем?“ Тот стоит с открытым ртом. Саня закидал гранатами и ушёл оттуда. Я Саню за это периодически ругал. Но Саня всё равно… Порой с адреналином не справлялся, в раж входил. Как-то показывал, как они опорник брали. Героически, конечно, но рискованно, там Саня буквально голову подставлял. Это ещё на Луганщине. Я пошёл к комбригу: „Товарищ полковник, так и так, Гоголеву пора на отдых, иначе мы его потеряем, он завоевался“. Комбриг согласился: „Да, надо его в отпуск отправлять. Оформляйте“. И я Сане передал, чтобы писал рапорт на отпуск. И добавил: „Пойдёшь не просто в отпуск, хватит ходить прапорщиком, есть вакантная должность командира взвода, занимай“. У нас девчонки работают в разведбате, и они мне докладывают: „Товарищ подполковник, есть квартира, надо распределить. Кому?“ Я сразу сказал: Гоголеву. Девочки согласились. Он пятнадцать лет на съёмной квартире. А эта хоть и служебная, но своя. Он тогда этой двушке страшно обрадовался».

Мичман Михалыч также самым добрым словом вспоминает Александра Гоголева:

«Восток всегда продумывал каждый шаг. Я постоянно был на сильном заряде, рвался в дело. Мы приходили после выполнения задачи, отдыхали, неважно, день был или ночь, я говорил Сане:

– Хоть каждый день давай ходить на задачи, я готов!

Мне с первых дней понравилось с ним работать. И повторюсь, у него каждый шаг был продуман, за каждого из нас он реально рвал, сколько он подавал на награды, за каждую пройденную „дискотеку“. К сожалению, не все мы получили то, на что он подавал, но они с Прологом подавали! Меня наградили медалью „За отвагу“. Сибирь недавно получил две медали „За отвагу“, а в 2023 г. он на Камчатку приезжал, ему Георгиевский дали, ему и Миньону. Это тоже ещё тогда Пролог и Саня за нас постояли, мы так себе это представляем. Командование поддержало, значит, всё было правильно.

Саня – душа-человек. С ним не то что не страшно идти в разведку, а с ним приятно ходить в разведку. Летят пули, стреляет арта, что-то происходит, но ты спокоен с ним. Хотелось, чтобы таких командиров побольше было».

Группа корректировщиков, которая долго держалась в ЛНР, распадалась естественным путём. На корректировке оставались Дед, Манул, Бурея и новенький – Иванец.

«Ребята в отпуска начали собираться, – рассказывает Манул. – Я тогда немного на них обиделся, потому что меня оставили. Дело в том, что стали приходить мобилизованные, их надо обучать. И контрактников обучать, которые до этого на эвакуации работали. И я остался инструктором. И со сбросами тогда только я работал, надо было обучить людей со сбросами работать, я же курсы прошёл. Бомбочки сам делал. Тогда Миньон, Слепой, Саня Восток уехали. Липецк в группе не захотел оставаться, говорил Сане: я только с тобой готов ходить, но ты уезжаешь, а с другими я не готов. Он же водитель, поэтому ушёл на машину боеприпасы возить. Дед тоже в отпуск не пошёл, мы с ним остались, вдвоем работали. А на другой стороне работали Иванец и Бурея. У нас два фланга было. А Саня Восток уехал в отпуск».

Петропавловск-Камчатский, отпуск, октябрь 2022 г.

5 октября Александр Гоголев прибыл в Петропавловск-Камчатский. У него начался долгожданный отпуск! Жена Надежда Гоголева рассказывает:

«Первым делом мы с ним поехали на кладбище проведать погибших ребят. Ему надо было разрядиться эмоционально, он вспоминал товарищей, скучал по ним, поэтому мы ходили от могилы к могиле, Саша разглядывал фотографии, здоровался с парнями, начинал рассказывать тот или иной случай, связанный с кем-то из них.

Отдельно от морских пехотинцев, немного в стороне, похоронен его бывший сослуживец Фёдор. Он после Сирии ушёл в ЧВК „Вагнер“ и погиб в августе 2022 г. Мы пошли к нему, и здесь между нами состоялся непростой разговор о том, где хоронить Сашу, если он погибнет…

Мы оба понимали, что такого разговора не избежать, ведь после отпуска ему опять возвращаться на фронт. Оба были серьёзными. К тому же перед этим он мне рассказал сон, будто бы он погибает от артобстрела на площади города…

Я спросила, что мне делать, если он вдруг погибнет. Хоронить на родине, в Томске? Или здесь?

Саша ответил:

– Хорони здесь, на Камчатке. Вот здесь, рядом с Федей, и похорони.

Саша был для Феди старшим товарищем. Тот тоже из Сибири, бедовый парень, и Саша его постоянно контролировал.

– Будем на том свете на рыбалку с Федей ходить, – попытался пошутить Саша.

Я согласилась, запомнила. А когда это с Сашей случилось, рядом с Федей все места были уже заняты, но нашли место возле Коли Слободняка. Так получилось, что Саша приехал в отпуск, и как раз привезли погибшего Колю, он тоже из разведки, товарищем его был. И мы оба были на похоронах Николая. Родители у него в Приморье, но похоронили здесь. Теперь и Саша возле него…

Саша крещёный. Но обвенчаться мы так и не успели. Собирались после его командировки в Сирию, но в это время был пост, не получилось. А когда уезжал на СВО, почему-то категорически сказал „нет“. Для меня это загадка, я так удивилась. Вроде мы всегда об этом говорили, всегда хотели, даже собирались, а тут прямо наотрез – нет. Предчувствие какое-то было? Хотел меня освободить от обязательств перед Богом? А я, наоборот, верю, что с Богом лучше. Перед его отъездом я ему во все карманы иконки положила».

Отпуск пролетел быстро. В это время мобилизованные проходили обучение на полигоне, готовились к отправке на фронт. Александр встречался с ними, рассказывал. Готовил он и документы на присвоение ему первого офицерского звания, чтобы занять должность командира разведывательного взвода.

31 октября 2022 г. он вернулся в Донбасс, в село Петровское, в свою роту.

Петровское, Павловка, ноябрь 2022 г.

«Приехал Восток вроде бы отдохнувшим, но в то же время каким-то понурым, – вспоминает гвардии капитан Бурея. – Какие-то мысли дурацкие у него в голове крутились. Пошли с ним на задачу, и во время перекура он ни с того ни с сего говорит: „Чувствую, что скоро мне хана, рядом она ходит“. Я даже подпрыгнул, говорю: „Саня, ты что, рехнулся? Что ты несёшь?!“ Мы с ним по поводу возможной гибели много раз угорали, но именно угорали, юморили, а тут он так произнёс, что у меня озноб по телу прошёл».

Эти мысли Александра подтверждает и гвардии младший сержант Манул: «После отпуска Саня реально приехал умирать, такой настрой у него появился…»

Что ж такое? Предчувствие?

– Гони эту хрень! – говорил ему Манул.

Саня только кисло улыбался. Но такое настроение набегало на него ненадолго, проходило быстро, и опять парни видели перед собой прежнего Востока – бодрого, готового выполнять любую задачу и даже, как обычно, сверх того.

«Тогда я уже постоянно запускал свои „птички“ со сбросами, – говорит Манул. – Но гранату или другой боезаряд в боевое положение приводил только Восток. Я всё готовил, затем он подходил, извлекал предохранительную чеку и устанавливал в положение на сброс. Мы запускались и работали. Его уверенные действия впечатляли. Несколько дней так было, потом уже Саня мне сказал, что я уже могу сам».

Вспоминает гвардии старший лейтенант Пролог:

«После Нескучного моя следующая встреча с разведчиками произошла уже в Петровском, группа прибыла несколькими днями позднее нас. Востоку не составило труда узнать, где я расположился, и прийти в гости на чай. С ним был атлетичный парень в дорогом обмундировании, который представился, протянув руку: „Терней“. Я сам из Приморья, поэтому звучный позывной запомнил ещё по рассказам Сани. Он говорил, что Коля Терней – эталон сержанта, с вечным стремлением совершенствовать свои знания и навыки, физическую подготовленность. Николай не жалел денег на тюнинг оружия и технические средства, снаряжение и обмундирование.

– Деньги за ранение пришли, вот ещё прибарахлился. На снаряге экономить нельзя, она может жизнь спасти, – ответил он на мой в хорошем смысле слова завистливый взгляд.

Посидели, пообщались, обменялись точками на карте, обсудили обстановку на новом для нас направлении, и парни засобирались к себе.

– Видит Бог, поработаем как-нибудь вместе! – сказал Терней.

– Это вряд ли, у меня рота теперь, видишь, не до прогулок, – ответил я, подумав, в каком ключе обо мне Восток поведал Коле, что тот через полчаса живого общения захотел со мной поработать.

Дней через десять парни снова пришли к нам на точку. Пожали руки, Саня говорит:

– Я тут вспомнил, что у тебя день рождения, – и протянул чёрный пакет, в нём – прибор для бесшумной стрельбы для АК-12 и тактическая рукоятка. Какая обстановка – такие и подарки. По традиции попили чаю, праздничного стола не планировалось.

Мы тоже ходили в гости к парням, долго побеседовать теперь не удавалось. То Восток собирался на ночные задачи, то беседовал с семьёй. Примечательно, что до СВО он не пользовался смартфонами, здесь же это было необходимостью для качественного выполнения боевых задач и для связи с домом через интернет. Будучи ещё в Нескучном, Саня уезжал на пару дней в тыл, необходимо было встретиться с Тулой и, конечно, передохнуть. У нас же связи не было, я написал на листке номера телефонов близких и попросил написать им хотя бы пару слов, что всё со мной хорошо. Сообщения писала Надежда, супруга Александра, и поблагодарить её я смог лишь при личном знакомстве спустя почти полтора года. Надежда с командой женщин действительно многое делает для фронта и семей наших военнослужащих, и, как известно, помощь заключается не только в гуманитарке. Комитет семей воинов Отечества Камчатского края, телеграм-канал „ZOV Камчатка“, личное присутствие недалеко от линии боевого соприкосновения – это большая работа. Видя фото в интернете, я ещё не знал, кем приходится Востоку хрупкая блондинка в камуфляже.

На угледарском направлении Саня тоже навел шороха. „В вашем квадрате будет работать Восток“, – часто передавали в эфире. Не знаю, почему и кто его отпустил, но он ушёл один на линию боевого соприкосновения и настиг двоих зазевавшихся на позиции вэсэушников, фото привёз и доложил командованию».

Начиная с 26 октября 2022 г. штурмовые роты морской пехоты 40-й и 155-й бригад шли с тяжёлыми боями на село Павловка на подступах к Угледару. Но прежде необходимо было выбить противника из лесополос перед Павловкой, где он хорошо укрепился. Брали опорник за опорником. Первыми заходили десантно-штурмовая рота под командованием Ивы на Кальмар и 1-я рота морской пехоты на Комар, её вел Пролог. Спустя две недели роты вышли, и в тот же день зашли разведчики на Антилопу.

Ротой разведчиков командовал старший лейтенант Барс. Он поясняет: «Было три группы: одна – Восток и Псих со своими пацанами, вторая – Беркут, он с сахалинцами заходил в лесополосы. И группа Цыпы и Приморца. Эти три группы заходили после того, как десантно-штурмовые группы из двух рот нашей бригады – Пролога и Ивы – уже разобрали несколько опорников в лесополосах, и теперь надо было заскакивать в Антилопу. У Пролога там хорошо работал Джида – Егор Григорьев. Вообще-то плохо там никто не работал, пацаны показывали себя героически. Другое дело, что очень непросто давались нам опорники укропов. Но мы были настойчивыми».

11 ноября в штабе в Петровском прошло совещание по завтрашней задаче о взятии лесополосы Антилопа. Присутствовали все офицеры – и разведчики, и штурмовики, и артиллеристы. Не было только артиллерийского корректировщика капитана Буреи – он занимался своим делом – гонял «птичку» над лесополосами, ещё и ещё раз уточнял обстановку, а затем поехал к начальнику артиллерии для согласования завтрашних действий. С его слов, вечером разведчики собрались все вместе и, с учётом полученной задачи, горячо обсуждали её.

О тревожном вечере перед задачей рассказывает Манул:

«Беркуту сказали, что он пойдёт на Антилопу с сахалинскими ребятами, которые стояли здесь же, в Петровском. Но Беркут разводил руками: как идти на ответственную задачу с незнакомыми бойцами? Решили тут же пойти к сахалинцам знакомиться. Это был отдельный батальон добровольцев, ещё не воевавший, – они всего-то с неделю назад приехали на передовую. Мы пришли компанией, принесли хороших сигарет, стали знакомиться. И диву даваться, и было от чего. У них бронежилеты под пятнадцать килограммов, а то и больше, со стальными пластинами. Мы стали им советовать убрать хотя бы по одной боковой пластине, иначе в таком тяжёлом бронике не побегаешь. Кто-то из наших сходил к нам в дом, принёс им несколько наших ратниковских броников, они легче. Дали им и свои выстрелы, свои РПГ. Я отдал подсумки, мне с „птичкой“ они особо-то и не нужны. У сахалинцев всего по восемь магазинов к автоматам, а надо раза в два больше, снабдили их дополнительными магазинами. Короче, хоть как-то подготовили парней к серьёзному бою.

Выезжать надо было часа в четыре утра 12 ноября, и тут Востоку и Психу пришёл приказ тоже идти в Антилопу с Беркутом: видно, поняли, что сахалинцы ещё не обстрелянные и слабоватые, а задача важная, их пристегнули к группе Цыпы.

– Ну, капец, а не задачка, – в сердцах сплюнул Саня Восток. – С неразберихи началось, неразберихой и закончится. Постоянной везухи не бывает…

Злился и Беркут:

– Зачем нам новички? Цыпа только их пасти и будет. Псих, Восток, Цыпа, давайте, зовём Барса – и пошли впятером, мы там больше дров наломаем!

Начали подсмеиваться друг над другом, шутить. Обстановка постепенно разрядилась.

Собрались часам к 10 утра. Цыпа и Псих конкретно озадачивали пацанов, осматривали каждого, подбадривали. Саня, как опытный, уточнял, помогал. Через какое-то время сели на броню и уехали.

Я сразу же выдвинулся на свою позицию с „птицей“, а у меня в этот день была новая, хорошая „Матрис-300“, или „Матрас“, как мы её называем, она далеко смотрит, и я искал артиллерию противника – большей частью за Золотой Нивой и дальше, северо-западней Угледара, потому что артиллерия укров очень плотно работала, надо было найти её. Было сложно, не получалось. Еще миномёты по нашим ребятам работали, сбросы по ним работали – по ним вообще всё летало и работало что только можно, они в настоящий ад ушли».

Опорный пункт украинцев в углу между лесополосами Комар и Антилопа был взят группой Востока с ходу. Противник частью был перебит, частью отошёл, и разведчики стали давить его по Антилопе, продвигаясь к центру этой лесополки.

Цыпа со своими сахалинскими парнями также с ходу выбил противника из опорника на углу лесополос Кальмар и Антилопа и продвигался по Антилопе навстречу группе Востока. Казалось бы, всё идёт по плану. Но в той и другой группе ряды бойцов быстро редели – появились трёхсотые. Восток до центра Антилопы дошёл, группе Цыпы это никак не удавалось, они наткнулись на ещё один опорник, в котором противник сопротивлялся отчаянно.

Гвардии старший лейтенант Пролог: «Группа из мобилизованных и добровольцев под командованием Пружины имела задачу сменить 1-ю роту морской пехоты на достигнутом ею рубеже, блокировать противника, поддержать огнём штурмовые действия групп Востока и других, наступающих на Антилопу, поэтому вперёд они не пошли, из-за мин группы придержал я ещё ранее после подрыва Оса и Москвы».

Таким образом, Восток, Псих, Беркут и их парни остались в центре Антилопы один на один с противником, который давил их всеми возможными способами.

«Укры начали подтягиваться со стороны соседней лесополосы Клюшка, – рассказывает Барс. – Наши парни отстреливались, арту корректировал Восток через меня и через Бурею, потому что у Востока связь напрямую не дотягивала. У нас несколько расчётов артиллерии было, и мы все их задействовали».

Гвардии капитан Бурея: «Восток с парнями дошли до середины Антилопы. Там стоял разбитый БТР – прямо в лесополосе, они укрылись возле него. Я летал со своей „птичкой“, смотрел, слушал по рации Востока, помогал ребятам артой. Наблюдаю, что укропы начинают бить по ним с Клюшки. Я навёл туда нашу арту, они хорошо им накидали, там детонация случилось, всё полетело веером. И по углам наша арта кидала. Только по моей корректировке мы в тот день отстреляли около трёхсот снарядов. Как мог, я ограждал группу Сани и с востока, и с запада. Но хохлы тоже им накидывали».

«Им укрыться практически негде было, – говорит Барс. – Да, собственно, и резона укрываться не было – хоть окапывайся, хоть нет, когда рядом с тобой ложится снаряд 152-го калибра…»

Гвардии младший сержант Манул:

«Я на БПЛА летал, наблюдал за всем этим. Восток сидел на середине лесополосы Антилопа между двумя хохлацкими опорниками. Их должна была поддержать наша пехота с двух сторон, и они должны были тоже на две группы разделиться. Возможно, если бы Пролог тогда оставался командовать, а не добровольцы и мобилизованные, он со своими пошёл бы в атаку, но его уже не было, его сменили, а эти застопорились на минах, никак не могли быстро найти возможность что-то с ними сделать. Другая рота, шедшая по лесополосе Кальмар, тоже задержалась на опорнике, не могла с ходу его пробить.

Там вообще ужас был. Эвакуация к Востоку пыталась пробиться, чтобы вывезти пацанов, потому что Саня по связи кричал, что у него трёхсотые, потом пошли двухсотые, у кого-то ногу оторвало. Командование послало к ним БМП, но она заблудилась, выехала к опорнику укров, и её сожгли. Вторую отправили, но её подбили. Танчик послали к этому опорнику, и его сожгли».

Гвардии старший лейтенант Барс:

«Они были все вместе, заняли круговую оборону и отстреливались. Восток и Псих лежали возле разбитого БТР, там ещё часть людей лежала. Беркут залез в БТР.

Четыре раза комбриг отправлял БМП для эвакуации группы. Поехал экипаж Кипиша, но его машину сожгли. Восток передавал, чтобы больше не отправляли, это бесполезно, но комбриг опять направил машину, и она сгорела. Я поддержал Востока, сказал комбригу, что не надо, всё равно разберут бэху, но послали третью, настолько сильно было желание выручить разведчиков. Увы, и третья не доехала. Повезло четвёртой, она подорвалась на минах, но экипаж остался невредимым. Они почти доехали, Восток даже начал им показывать, где безопасней проехать, но бэха всё же нарвалась на танковую мину. Парни успели выскочить, а машина сгорела.

После взрыва бэхи усилился обстрел. Беркут позвал парней из разбитого БТР:

– Мужики, давай сюда, от прямого попадания не спасёт, но хоть от осколков немножко…

Саня кричал в рацию, отвлёкся на секунду, повернулся к Беркуту:

– Сейчас…

И тут же прилетел 152-й снаряд, разорвался рядом с Психом. Он немного покричал, но долго не мучился. Восток ещё какое-то время хрипел. Беркут выскочил из БТР, убедился, что Псих погиб, взялся осматривать Востока, пытался даже перевязывать, но вскоре понял, что это уже ни к чему. Взял рацию, передал:

– Восток – двести. Псих – двести…

Погибли и трое мобилизованных, доблестно воевавших в группе: матрос Дмитрий Эвнито (позывной „Кирк“), старшие матросы Андрей Белозёров (позывной „Белый“) и Алексей Маврин (позывной „Базука“)».

Коротко расскажем о парнях, погибших вместе с Александром Гоголевым.

Старший лейтенант Павел Дмитриевич Репин родился 23 мая 1992 г. в рабочем посёлке Ермишь Рязанской области. После окончания девяти классов поступил в Ряжский дорожный техникум и окончил его. В 2011 г. призван в ВС РФ, где он подписал контракт – сначала на три года, затем на десять лет. Вскоре поступил и в 2019 г. окончил Рязанское гвардейское военное воздушно-десантное училище им. генерала армии В.Ф. Маргелова. Получил направление на службу в 40-ю отдельную бригаду морской пехоты на Камчатке. Командир разведывательного взвода разведывательной роты. Награждён медалью «За отвагу» и посмертно орденом Мужества. Похоронен в Ряжске Рязанской области.

Матрос Дмитрий Александрович Эвнито родился на севере Камчатки в селе Средние Пахачи, окончил елизовскую школу № 4 и Камчатский промышленный техникум. В 2015 г. призван в армию, служил в 40-й бригаде морской пехоты. После службы работал в г. Петропавловске-Камчатском. На фронт ушёл добровольцем в свою 40-ю бригаду. Воевал на харьковском направлении. Был ранен. После реабилитации вернулся в свою часть. Посмертно награждён орденом Мужества.

Старший матрос Андрей Дмитриевич Белозёров родился 31.01. 1997 г. в Петропавловске-Камчатском. Учился в городской школе № 6, затем воспитывался в детском доме № 5. Мечтал стать корабельным коком. В зону СВО попал по частичной мобилизации в октябре 2022 г. Посмертно награждён орденом Мужества.

Старший матрос Алексей Алексеевич Маврин, 1998 г. р., родился на Камчатке, окончил Термальненскую среднюю школу. Посмертно награждён орденом Мужества.

Гвардии капитан Бурея:

«Как бы там ни было, но наши парни заскочили в Антилопу не зря, ценой жизни они не дали противнику отбить лесополосу, хохлы после того боя угомонились, ушли, а чуть позже оставили и Павловку, поняли бесперспективность её удержания.

Что касается того трагического дня 12 ноября 2022 г., а затем ночи, то там, в лесополосе, пацаны держались чудом. Когда погибли командиры Восток и Псих, остался за них сержант Беркут. Вскоре ранило и его – оторвало пальцы на ногах, сломало предплечье, множественные осколочные в руке. Он собрал живых, распределил вокруг себя, они ещё долго отстреливались, затем стали пробовать отходить.

Я летал к ним специально, наблюдал и корректировал их выход. Заодно глушил неприятельскую арту и пехоту. До пяти часов утра я сидел на позиции, вызвал себе ночной коптер „DJI Matrice 300“, он огромный, у него и дневная, и ночная тепловизионная аппаратура, всё хорошо видно. Я летал над полем, считал наших людей. Потом выходил на штаб, говорил, что там-то один ползёт, чтобы его встретили, там-то другой ползёт, там, там, там. Кто уполз – все вышли. Они ползли вниз прямо по полю до нуля.

Потом поехал за ними эвакуационный „металл“ – мотолыга МТ-ЛБ. Не доехал, подорвался. Было три мощных детонации, там всё разлетелось. Если бы сам не видел, не поверил бы, но из него выскочили два десантника и побежали в поле. Одного я потом нашёл, он перебежал через поле и укрылся в лесополке. Похоже, он получил контузию, но полз в нашу сторону. Услышал мой коптер, стал прятаться. Смотрю, он нашёл чей-то рюкзак, достал воду, стал жадно пить. Затем дальше пополз, но уж больно медленно. От нашей пехоты его отделяло метров семьдесят, когда я его обнаружил, сказал пехоте, чтобы вышли и забрали парня.

Второго я так и не увидел, но сказали, что он тоже выбрался. К утру они все выползли. Тогда и я закончил полёты. Нашёл раненого Беркута, он рассказал, как всё там было.

– Мы так и считали, что это наша крайняя задача: поляжем или ранит, – говорил он. – Так и случилось…

Беркута подлечили, даже, говорят, пальцы на ногах пришили. Он вернулся на фронт, продолжает работать».

Добавляет Манул, который тоже наблюдал за боем со своей «птицы»:

«Беркут выполз оттуда со своими ребятами. Пальцы ему обратно пришили. Он чудом уцелел. Они уже под самый вечер крайние дрались, их давили, но они продержались; потом, когда стал заканчиваться боекомплект, раны давали о себе знать, приняли решение выползти оттуда. Помню, что Саня Восток перед этим рассказывал сон, как он погибает: „Где-то на берегу моря, на какой-то большой площади прилетает РПГ. Видимо, пойдём мы на Одессу“ – так он говорил и добавлял, что для него всё в Одессе и закончится.

Когда Саня и Псих погибли, мы со Слепым летали, и я неудачно посадил „птицу“. Нашли, забрали, и тут я по радиостанции слышу Беркута: „Восток – двести, Псих – двести“. Псих – это мой непосредственный командир взвода, лейтенант Паша Репин, отличный парень, мы его уважали. Я по карманам – хлоп, хлоп, сигареты кончились. Сидим со Слепым, курим одну на двоих. Чувств – никаких, пустота, таких мужиков потеряли…»

О гибели боевых друзей ещё не знал старший лейтенант Пролог, который вышел из боёв после ротации. Он пишет:

«Начинала опадать листва, группировка войск брала Павловку, в том числе и подразделения нашей бригады. За почти две недели десантно-штурмовая и рота морской пехоты продвинули участок фронта более чем на 2 километра. Проведя ночью ротацию, крайние группы выходили из лесополосы Комар, я с ними. Добравшись до Петровского, мы с Саней Островом скинули вещи, дошли до штаба батальона под играющие из динамиков телефона военные песни, совсем без сил: нужно было отдать укропские документы и прочие предметы, обговорить то, что не могли произнести в эфире. Разбудили своим визитом измотанных Азарта и Ястреба, переговорили немного и разошлись, надо было привести себя в порядок и подремать, на улице светало. Уже вечером мы снова пошли в штаб с Егором Джидой, у ворот атмосфера мне показалась угнетающей. Во дворе Коля Барс ругался на повышенных тонах, кто-то курил. „Гоголев погиб, – произнёс Кедр, выйдя на крыльцо, – Псих тоже…“ В темноте увидел Пашу Рысь, мы пожали друг другу руки, слёзы побежали по обветренным лицам. Паша опоздал на полдня или сутки из отпуска, в суматохе перепутав место назначения при покупке билетов, город Донецк ДНР с Донецком Ростовской области, иначе и он с большой вероятностью попал бы на эту задачу. Джиде совсем плохо стало, помимо эмоций на состоянии сказались и неоднократные контузии, полученные за те две недели. Я просто не верил, мы же столько ещё не сделали…»

Эвакуацию погибших организовывали в два этапа. Противник не давал возможности туда зайти. «В течение трёх дней мы их вытаскивали, – рассказывал Барс. – В первый день пошли, нас встретили артой, не дали подойти. Потом мы пошли по серой зоне. Приняли решение: сначала тела поднести к лесополосе Кальмар, чтобы противник не видел, что тела унесли, и продолжал мешать нам туда идти, а уже из Кальмара вывозить. Первыми вынесли Востока, Психа и Белого, которого вообще пополам разорвало. Потом Базуку и Кирка забрали и пацанов из пехоты. Пехота тоже с нами была, это резерв закидывали, народу много было. Мы тогда их перетащили всех к лесополосе. Вывозили на бэхе – она потише, чем мотолыга. Мы машину заранее подготовили, и, как только пацаны принесли крайнее тело, по заранее установленному сигналу, чтобы не определяться в радиоэфире, машина подъехала, загрузили пацанов на броню, сами бойцы эвакуационной группы запрыгнули, и она рванула в Петровское».

Гвардии старший лейтенант Пролог: «Многие знают, что определенная категория людей сплетничала, мол, Восток „решил погеройствовать на старости лет“. Работая вместе, всегда испытывали чувство плеча, доверие на все сто процентов, поэтому я и был готов так рисковать во всех заварушках августа 2022-го, понимая, что не один. Были завистники, которые и противника-то видели только в интернете, не вижу смысла их осуждать. А для меня Восток был и останется славным примером беззаветного служения Родине, нашей России».

И заканчивает Барс: «Антилопа была уже под нами. В Павловку мы не заходили, пошли другие, мы свою задачу выполнили».

Мирная жизнь до СВО

Александр Викторович Гоголев родился в Томске 27.11.1978 г. В 1985 г. семья переехала в с. Мельниково Томской области, где в том же году Саша Гоголев пошёл в первый класс и в 1996 г. окончил школу. Учился хорошо, любил спорт. Рос скромным, немного застенчивым парнем.

Родная сестра Татьяна вспоминает:

«У Саши был лучший друг Леонид, они вместе росли, хоть Леонид на два года его младше, играли, но Саша всегда оставался как бы в себе, немного отстранённым. Он таким вообще и был – сам по себе. Наши родители дружили семьями, и мы, дети, дружили между собой: я и Саша, Леонид и его сестра Юля, она у нас самая младшая, с 1982 г., а я с 1981 г. В принципе, мы вместе и провели детство.

Как рассказывала мама, когда Санька у нас пошёл в школу, он настолько стеснялся, что учительнице урок рассказывал на ушко, нашёптывал. Не мог он взять и громко что-то рассказать. Со временем, конечно, это прошло. Учился он средне, хорошистом. Проблем в школе у него не было, и у родителей из-за него не было.

В старших классах я маме сказала, что хочу научиться играть на гитаре. Мама отказала: „Не будешь ты играть, только деньги на гитару потратим“. Но инструмент всё же купила. В итоге я действительно так и не научилась, а Сашка взял гитару и научился. Упорно сидел за самоучителем, хорошо играл. И пел.

Мама в своё время на лыжах бегала, биатлон любила, и Сашка с ней всегда бегал, маленьким был – на лыжах шёл до последнего. А потом начал ходить на карате. Мы в пятиэтажках жили, у нас там спортзал был. Вся наша жизнь и прошла в селе Мельниково Шегарского района Томской области.

В карате он делал успехи, ему это очень нравилось. Дома тренировался на мне, как на младшей сестре, потом меня приобщил, я тоже какое-то время ходила на карате. Он говорил: „Мне же надо с кем-то тренироваться, на ком-то отрабатывать“. Но чтобы я не просто мешком стояла, а что-то умела, он меня и потащил на занятия».

«Он ещё мальчиком пришёл ко мне, лет, наверное, в десять, – рассказал тренер по рукопашному бою, ныне живущий в Томске, Сергей Трифонович Лукин. – Раньше село Мельниково называлось Шегаркой, поэтому и район Шегарский, и общеобразовательная школа Шегарская. Саша сразу проявил интерес именно к единоборствам, хотя в среде своих сверстников был достаточно миролюбивым. Занимался он очень добросовестно, я бы так сказал. Очень был спокойным. Ребятишки кричат: „Я, я!“ У него такого не было, он очень спокойно ко всему относился. У меня много ребят занималось, но лицо Саши до сих пор перед глазами стоит, ещё маленького. Я когда узнал, что он всю жизнь провоевал, во многих горячих точках участвовал, я удивился, потому что какой-то агрессивности, желания довлеть, воевать у него не наблюдал. Оказалось, что у него, Боже мой, такие награды! Честно, я не ожидал, что этот мальчик пойдёт по военному пути, тем более в военной разведке, добьётся больших успехов, станет Героем.

Про это я узнал довольно поздно. А вообще моих учеников, которые выросли и стали известными тренерами, около десятка. Вы не представляете, насколько в 1980–1990-е гг. это было популярно. У меня начинались тренировки в 8 утра, и последняя заканчивалась в 22 часа. В среднем на одну тренировку два часа уходило, и максимум час давался, чтобы зал маленько проветрился. Всегда зал был полный. На каждого человека было всего 2 кв. м. Ни побегать, ни покувыркаться, и приходилось такие упражнения придумывать, чтобы мальчишки и девчонки на этих двух кв. метрах через два часа мокрые были. Кимоно мокрое, ковровое покрытие не просыхало, мы его каждую неделю вытаскивали просушивать. Всё полито потом было. Я в то время преподавал карате-до сётокан. Зал отдали нам, мы его отремонтировали, конечно, на государственные деньги, но зал сделали специально для восточных единоборств. Но я давным-давно оттуда уехал, сменил много регионов, я сейчас на пенсии, генерал-майор полиции в отставке и работаю в администрации Томской области. Как я теперь горжусь Сашей Гоголевым! И ведь помню его, мальчишеское лицо помню».

После школы Саша Гоголев поступил учиться в Томский приборостроительный техникум на программиста, мать сняла ему квартиру в городе.

«Когда пришло время заканчивать техникум, он приехал домой и говорит, что его забирают в армию, – продолжает рассказывать сестра Татьяна. – Мама заахала: а как же диплом? А защита диплома выпадала на тот день, когда ему нужно уже уезжать. Он: „Мам, ты не переживай, я договорился, я на день раньше защищу диплом“.

Никто до этого не замечал, чтобы он интересовался армией, а тут призвали, и он ушёл, служил в Хабаровске. Там же со своей женой Надей познакомился.

Мы с ним расстались, когда мне 17 лет было. Потом только отпуска у него были, на две недели приезжал. Когда гостил, они тут с другом Лёнькой встречались, стены трещали от их обнимашек и радости. А потом хвост трубой – и всё, они с Лёнькой уже умчались куда-то.

Родителей у нас уже нет в живых. В марте 2014 г. ушёл отец, а мама – в мае 2019 г. умерла. Когда он находился в Сирии, просил маме об этом не говорить, чтобы не расстраивать. А когда уже приехал в отпуск, тогда сам всё рассказал. Он так рассказывал, что становилось понятно: это его настоящая жизнь, я до этого не думала, что для Саньки армия – так серьёзно. Но, оказалось, он так жил, это его жизнь. О Сирии рассказывал в красках, подробностях, увлечённо.

Как в моей семье восприняли его гибель? Было тяжело, но мы понимали, что он военный. У него была возможность отказаться, ведь многие отказывались, но тогда это был бы не наш Саша, он себе никогда бы этого не простил. Я была уверена, что он благополучно пройдёт всю войну, поэтому его гибель стала шоком.

У нас отец был болен раком. Когда узнали его диагноз, я позвонила Саньке и сказала об этом. А у отца 15 февраля день рождения. Санька говорит: „Давай подарок сделаем отцу на день рождения, я приеду, только ты ничего не говори“. На 15 февраля он не успел, не было билетов, приехал часов в 9 утра 16 февраля, звонит: „Я к дому подхожу“. Я вышла, его встретила. Родители сидят, телевизор смотрят. Я к ним выхожу, говорю: „Пап, тебе подарок на день рождения с опозданием прибыл“. И заходит Сашка. Представляете, какая реакция была! Столько радости! И когда через две недели Саша начал собираться домой, я утром выхожу, мне на работу нужно было ехать, отец сидит на улице. „Тебе плохо?“ Он: „Нет-нет, нормально, сейчас пройдёт“. Он, видимо, переволновался, у него такой диагноз страшный, и он считал, что Сашку может больше не увидеть, и тут же случился инсульт. Сашке уезжать, а у отца инсульт. Потом мы полмесяца выхаживали папу в больнице, он плохо стал разговаривать и говорил: „Ни фига себе, вы подарки дарите, так может сердце остановиться“. Это была их последняя встреча.

Маму он ещё увидел, потому что в 2017 г. с семьёй приезжал, когда из Сирии вернулся. Потом у него не получалось, потому что начались более частые командировки, учения в полях, и ещё раз увидеть маму он не успел. Но приезжал хоронить и папу, и маму.

На Сашины похороны я со старшей дочерью ездила, до этого на Камчатке не была. Они до этого жили в Хабаровске, я с детьми ездила в Хабаровск в 2010 г.

Он всегда хотел, чтобы его похоронили рядом с отцом, говорил: „Меня только с отцом“. Но, как Надя рассказывала, у него друг был, мальчишка, он погиб, и Саша сказал, чтобы его рядом положили в случае гибели. Но и там не получилось, похоронили рядом с другим военным, но тоже с другом по службе. Царствие им небесное, нашим Героям.

Я работала в исправительной колонии, в прошлом году вышла на пенсию, сейчас работаю в соцзащите социальным работником. Старшей дочери 21 год, сыну 19 будет в ноябре, и младшему 8 лет».

Как говорилось выше, срочную службу Александр Гоголев провёл в Хабаровске, после чего принял решение подписать контракт и продолжить службу в той же в/ч 22669. Об этом периоде жизни Александра рассказывает его друг и сослуживец Сергей Карабанов, он же и крёстный отец сына Гоголевых – Ярослава. Сейчас живёт в Москве, служит в МЧС, полковник:

«У нас с ним практически пять лет совместной службы – с 2001 по 2006 г. Но мы не просто служили вместе, мы и жили вместе, я ещё молодым офицером был, мы с ним на двоих снимали квартиру. Она нам стоила где-то 1800 руб. по курсу тех лет, а у него зарплата была где-то в районе 800 руб., у меня 1200 до 2003 г. Денег хватало только на еду, сами готовили. Несли службу в воинской части. Я заступал дежурным по части, а он заступал со мной. Я лейтенантом был, до капитана там дошёл. Он сержант. Охраняли часть. Каждый день построения, естественно. Сашка был трудолюбивый, ответственный пацан, очень любил спорт, с детьми занимался. На службе он ещё был главным хакером, вся система компьютерная у него была, со штабом он работал.

Был он верный друг. Мы с ним в командировки ездили, не так часто, но бывало. Служили в инженерном батальоне – инжбате. Летом я в основном уезжал, а зимой мы несли службу сутки через трое, специалистов было мало. Это довольно напряжённо. Очень много нарядов. Жили дружно, в 2004 г. я женился, Саша на квартире один остался.

Он службу любил. Есть люди, которые любят это дело. Он был солдатом, жертвовал семьёй, здоровьем, у него на первом плане было желание служить. Его тянуло к настоящей армии, потому что он очень много тренировался, занимался спортом, посещал спортивные секции. Тренировал детей. Потом он получил высшее образование в нашем физкультурном институте в Хабаровске. У его супруги астма, и они приняли решение, что на Камчатке будет лучше, и они уехали туда, он начал служить, мечтал офицерское звание получить, но, к сожалению, что-то не срослось, говорили, что документы ушли, но он в это время погиб. Ему нравилась разведка, бегать по лесам, очень переживал, когда видел низкую подготовку бойцов, что людей не хватает, парни не идут служить, а если служат, то спустя рукава.

Да, мы были молодыми, жили, служили, жрали тушенку, „Доширак“, ходили на службу, встречали и преодолевали сложности, дети болели. Но при этом время себе уделялось только в рамках службы. Постоянно на службе, жёны наши – тыл. Сашка работал головой, с электроникой, он пацан умный. Больше он тяготел к физике – подраться и электронику починить…

Увлекался компьютерами, он их собирал, устанавливал. Это, конечно, профессиональная его деятельность. Бывало, играли в различные игрушки – когда время было. Он был увлекающийся: если что-то новое появлялось, он всегда это пробовал, изучал, отрабатывал.

Я уволился из-за разногласий с руководством армии, молодой, вспыльчивый, по окончании контракта ушёл, потом состоялся в другой системе, я сейчас полковник МЧС. Три года назад мы переехали служить в Москву.

Когда он погиб, я плакал, для меня это горе большое. Плохо, что мы с ним не увиделись, не успели. Мы созванивались, по возможности общались, современные технологии позволяют. Он приезжал в Москву, мне скинул фотку, когда он ехал из отпуска, показал, что он на Красной площади. Видимо, совсем проездом был, не смог ко мне заглянуть. Он всё равно стал немножко замкнутый, видно, что тяжело на войне, она отпечаток накладывает. Всегда был сдержанный, в чём-то рассудительный, характер больше харизматичный. Люди, которые отдали жизнь, все они с большой буквы.

Он был хорошим другом, верным. Мне тяжело говорить, он в любом случае для меня с большой буквы, потому что он ТАМ, он исполнил долг. Он туда сознательно шёл. Память всегда будет со мной. Надя приезжает к нам, когда бывает пролётом. Мы с женой – свидетели на их свадьбе. Жизнь их семьи прошла через нас – и хорошие моменты, и тяжёлые. А его воинская часть жизни шла уже без меня. Как отец он максимально вкладывался в детей. Но Родина, наверное, была у него всё же на первом месте».

«Я состою в женсовете бригады и могла сама быстрей получить известие о гибели Саши, – рассказывает жена Надежда Гоголева, – поэтому замполит майор Раджабов решил опередить меня, они пришли делегацией к нам домой, а дом наш рядом с воинской частью, и сообщили. Я как раз должна была в этот день прийти паковать посылки, что-то ещё делать, но они пришли раньше, и уже по лицам было всё понятно. И уже когда слухи пошли и нужно было ребёнку говорить, потому что в школе кто-то скажет, не дай бог, это будет ударом для сына, и мы поговорили с ним вечером. Я его отозвала, пришли на кухню. И он хоть и метр восемьдесят, присел, положил голову мне на колени, заплакал. А с дочкой было, конечно, сложнее. У них космическая связь между собой, любовь невероятная. Он говорил, что дочка, девочка, просто перевернула его жизнь, и они постоянно были вместе. Сколько у него было свободного времени, отдавал ей. Где-то гуляли, гербарий собирали вместе, если приезжал с полигона, то первые час-два общался с ней, везде вдвоём. Но потом она держалась, на похоронах держалась очень хорошо. Мне психолог говорил: надо держаться. Сказали держаться – значит, надо держаться. Но с сыном плохо стало, в обморок чуть не упал. А девчонка просто боец. Было холодно, до последнего выстояли.

Похоронили не там, где он хотел, но всё равно среди своих, морпехов, его навсегда любимых морских пехотинцев, чёрных беретов, гвардейцев, хотя тогда они ещё не были гвардейцами, но своими подвигами, своим мужеством, в том числе и моего Саши, они заслужили это почётное звание и получили его».

Общественная работа вдовы Героя Надежды Гоголевой и её соратниц

Ещё при жизни мужа, как только военнослужащие 40-й бригады морской пехоты отбыли в марте 2022 г. на СВО, Надежда Витальевна Гоголева занялась общественной работой. «Саша уехал, я с детьми осталась одна, и первая мысль была, что жизнь поставлена на паузу, – говорит она, вспоминая то время. – Информации из ЛНР и ДНР было крайне мало, ничего не известно, ничего не понятно, хотя все понимали, что бойцы там проходят суровую школу войны, их надо поддерживать. Я работаю педагогом в центре образования „Эврика“, поэтому всё началось в нашем коллективе, когда я предложила женщинам что-нибудь придумать для наших бойцов, организовать какую-то помощь. Но какую, мы пока не знали. Эта мысль накрепко во мне засела и не отпускала. И первое, что придумала, – концерт для членов семей и оставшихся здесь военнослужащих нашей 40-й бригады. Концерт получился лёгким, без пафоса и излишнего патриотизма, чтобы только лирикой коснуться душ и сердец женщин и парней, особенно женщин, которые пришли в клуб при нашей части с детьми.

Концерт удался, мы воодушевились и уже начали потихоньку собирать гуманитарную помощь, отправлять её на фронт. Сначала в нашей команде были только жёны ребят 40-й бригады. Выходили на предпринимателей, объясняли, просили. По телефону спрашивали бойцов, чего бы им хотелось в первую очередь. Почему-то многие отвечали: „Доширак“. Набрали „Доширак“, паковали посылки, закупили лекарства тоже по списку самих мальчишек с передовой, много перевязочных средств, влажных салфеток. Первое время туда часто военные самолёты ходили, заодно брали наш груз. Отправляли без сопровождающего, потому что отправляли не кому-то лично, а всем, кому наши посылки попадут в руки, тому и ладно, лишь бы бойцам 40-й бригады. Муж мне звонил, говорил, что ему ни разу не дошло. Тогда я пообещала написать ему письмо. Он засмеялся: „Надь, какое письмо! Знала бы ты, где я нахожусь. Кто мне привезёт твое письмо?“ Я ему: „Это письмо точно дойдёт! Скажи мне, что тебе в конверт ещё положить“. Он попросил наушники, у него вышли из строя. Я купила и положила наушники и флаг морской пехоты. Он из тонкой материи, я его компактно сложила – и в конверт. Получилось письмо, да ещё с рисунком дочери, мы сообща письмо разукрашивали, получилось оно тёплым, живым. Я его отправила. Недели через три или четыре Саша звонит: „Надь, письмо получил. Поверишь, меня до слёз пробило. Сидел читал, переживал эмоции…“

Когда он приезжал в отпуск, письмо это привёз домой.

Тем временем у нас с девчонками дело двигалось. Тогда мало кому было интересно, что там, на передке, делают военные – это, мол, их работа, пусть выполняют, а мы здесь, в тылу, не обязаны помогать, на это имеется Министерство обороны. Отношение тогда примерно такое было. Но когда началась мобилизация, всё изменилось. Мой Саша как раз в отпуске был, застал здесь мобилизованных. Когда уехал, я ещё активнее взялась за организацию гуманитарной помощи. И не только. Мы с девчонками из 40-й бригады включились в различные рабочие группы, и не только местные, создали региональное отделение Комитета семей воинов Отечества, председателем выбрали Кондрашину Юлию Сергеевну, меня – сопредседателем. И мы вдвоём, что называется, засучили рукава.

Много работы легло на женсовет 40-й бригады. Когда работа с мобилизованными ребятами закрутилась, уже практически всё было отлажено, всё работало, контакты и связи устоялись, действовали. Одним словом, я состояла в женсовете бригады, в Комитете семей воинов Отечества и стала заместителем председателя ОКВС – Объединённого командования Войск и Сил на Северо-Востоке Тихоокеанского флота Российской Федерации, там командующий – вице-адмирал Александр Юрьевич Юлдашев. А женсоветом руководит Светлана Владимировна Федченко.

Знаете, легко работать с этими людьми. Они всегда на связи, всегда открыты, столько от них помощи! Ты же не можешь сделать то, что может командование. Замполит в 40-й бригаде гвардии майор Эмиль Раджабов, замполит Войск и Сил на Северо-Востоке полковник Игорь Владимирович Сидоров, сам командующий Александр Юрьевич Юлдашев – это люди, я считаю, с большой буквы, они на своём месте, без них мало бы что у нас получалось, они всегда идут навстречу, всегда подскажут и помогут. Иногда мне ставят в укор: вот вы там, в женсовете и в комитете защищаете честь мундира. Я отвечаю: „А как не защищать, ведь это и наша честь, мы единый организм – наши военнослужащие-мужчины и мы, их жёны и матери!“»

Здесь необходимо сказать, что Камчатский региональный штаб Комитета семей воинов Отечества (КСВО), созданный, в принципе, на базе женсовета 40-й бригады морской пехоты, начал свою работу в декабре 2022 г. В октябре того же года представители женсовета были включены в состав оперативной группы, созданной по поручению губернатора Камчатки В.В. Солодова. В оперативную группу входят профильные региональные министры, депутаты, группа решает проблемные вопросы, возникающие у членов семей участников СВО. Позже на Камчатке был создан филиал Фонда «Защитники Отечества», и многие юридические, гуманитарные и прочие вопросы перешли к нему.

В сентябре 2022 г. Юлия Кондрашина создала свой телеграм-канал «ZOV Камчатка» для дистанционной поддержки и координации помощи участникам СВО.

«Мы собираем не только деньги и посылки, также проводим акции, записываем видеоролики в поддержку, организуем автопробеги, флешмобы, – рассказывала Юлия корреспондентам. – Стараемся вложить душу в канал, и ребята, когда у них есть возможность, смотрят его, есть обратная связь, пишут, приветы передают, благодарят за то, что мы делаем. Это превыше всего, это очень важно».

Занимаясь работой по организации разносторонней помощи бойцам 40-й бригады, став в декабре 2022 г. председателем регионального Комитета семей воинов Отечества, Юлия Кондрашина, когда ей, как председателю, предложили в том же декабре поехать в Донбасс к морпехам, согласилась не раздумывая.

«Хотелось посмотреть, как живут ребята, их быт, узнать, какая помощь действительно им необходима, просто познакомиться, пообщаться, чтобы парни увидели, кто мы такие. Возможно, это поднимет их боевой дух – ведь не какие-то отвлечённые, неизвестные девушки, женщины помогают, а вот они, приехали, – говорит Юлия Кондрашина. – И я отправилась к ним с делегацией правительства Камчатского края во главе с заместителем председателя правительства Сергеем Нехаевым и главой Елизовского района Сергеем Тюлькиным. Они в том числе посещали освобождённые территории Донбасса. До Москвы, как обычно, долетели, а дальше – машиной в Ростов-на-Дону. Там нас встретил человек из комсостава бригады, он отправил нашу делегацию в Урожайное к ребятам. На позициях, конечно, мы не были, находились в расположении постоянного пункта дислоцирования. Приехали Сергей Нехаев, я, Саша Новикова, остальные остались на освобождённых территориях, там много дел было. Мы передали бойцам технику, я отдала письма. Не было возможности много всего взять, потому что поездка для меня была очень спонтанной, о ней мне сказали за несколько дней. Встреча получилась недолгой, но мы успели посмотреть домики, в которых жили ребята. Мы их застали врасплох, но они тут же приоделись, выглядели бодрыми. Знакомых я не встретила. Теперь-то я многих знаю, а тогда для меня всё только начиналось. Телеграм-канал „ZOV Камчатка“ позволяет мне получать обратную связь, парни какие-то новости оставляют, свои истории рассказывают, фотографии присылают. И я решила сделать открытки, отправила некоторые фотографии художнице в Москву, она нарисовала портреты, а я изготовила из них открытки. Вырученные средства от продажи открыток идут ребятам на фронт».

После первой поездки в составе официальной делегации Юлия Кондрашина задумала следующую, уже самостоятельную поездку и пригласила в неё Надежду Гоголеву. Надежда всё ещё остро переживала потерю на фронте любимого мужа Александра, её тянуло в те места, где воевал муж, ей хотелось увидеть его товарищей, возможно, узнать какие-то подробности о его боевой жизни и гибели. И она поехала. Пришлось взять с собой и детей – дочь и сына, потому как оставить их было не с кем.

«Когда Саша был живой и воевал, я говорила ему, что хотела бы приехать, – рассказывает Надежда Гоголева. – Но он категорически отказал: „Приедешь, сразу разверну! Здесь не место для женщин“. А тут я поехала, да ещё и с Ярославом и Лизочкой. Думаю, он там сверху ругался, но у меня было внутреннее ощущение, что так нужно. Как раз наступили новогодние каникулы, и мы вчетвером полетели в Москву».

Из статьи журналиста Юрия Россолова в газете «Красная звезда»:

«Две милые поистине некрасовские молодые женщины, которые в трудную минуту готовы, без преувеличения, на большие дела, взяли на себя огромную ответственность и тяжелейшую ношу и с честью, а самое главное, с положительными результатами занимаются благим делом, не считаясь с личным временем и средствами. Этими скромными, бескорыстными, упорными, судя по проделанной ими работе, семижильными и во всех смыслах красавицами проделана такая многогранная и объёмная работа, что в газете не хватит места, чтобы её описать… Юлия Кондрашина знакома с некоторыми семьями военнослужащих бригады и поэтому, когда началась СВО, посчитала крайне важным включиться в работу по оказанию разносторонней помощи жёнам и детям морских пехотинцев и самим военнослужащим. Ровно те же, а где-то и более глубокие мотивы двигали Надеждой Гоголевой, ведь она была женой военнослужащего, который вместе с сослуживцами отправился выполнять задачи по демилитаризации и денацификации сопредельного государства. К великому сожалению, слово „была“ здесь использовано не случайно: не так давно Надежда стала вдовой, двое детей потеряли отца. Её муж геройски погиб, выполняя воинский долг. В потерявших прежний блеск глазах Надежды я увидел всю гамму человеческих переживаний – величайшую трагедию и боль потери близкого человека. В то же время в этих бездонных зелёных глазах и невероятная сила духа, готовность идти до конца, несмотря ни на что, способность находить вдохновляющие моменты в жизни, в том деле, которому она себя посвятила. После разговора с моими героинями я пребывал в абсолютной уверенности, что если понадобится, то эти хрупкие женщины со стальным характером готовы присоединиться к бойцам на передовой. К счастью, этого от них не потребуется. Но и без того Юлия, Надежда и их единомышленницы выполняют большую и важную работу».

Тогда они дальше Ростова никуда не попали. Далее рассказывает Юлия Кондрашина:

«Мы с Надеждой поехали, чтобы посмотреть собственными глазами, где и что можно закупать в Ростове. Нам с собой передали несколько квадрокоптеров, рыбу. В аэропорту всё таскали на себе. Кто-то, конечно, помогал, но в основном сами. В Ростове посетили полигон, как раз там были ребята и из 155-й, и из 40-й бригад морской пехоты. Мы им привезли пряники ручной работы – специально заказали к Новому году в Таганроге, чтобы с Камчатки не везти. Привезли тепловые пушки. И конечно, письма. Они были удивлены и очень рады. Это была наша первая поездка, скажем – ознакомительная».

Из очерка журналиста Юрия Россолова:

«Определённые логистические моменты активистки женсовета проработали заранее, однако это была первая подобная поездка, поэтому Юлия и Надежда сильно волновались. Но мир не без добрых людей, в приграничном городе активисткам помогли определиться, что и где можно приобрести. Наши героини оперативно закупили всё необходимое (обувь, бельё нательное и флисовое, печки, акустические наушники, газовые обогреватели, тёплые перчатки, тактические очки и другое), вышли на связь с представителями командования Камчатской бригады морской пехоты, чтобы те организовали доставку помощи в своё расположение. С полуострова Юлия и Надежда привезли коробку детских писем воинам и 30 килограммов местного деликатеса, предоставленного одной из рыбодобывающих компаний.

– Наша своеобразная командировка была непродолжительной, – отмечает Надежда Гоголева. – Мы рассчитывали управиться в три дня. И в принципе всё намеченное успели. Но тут увидели сообщение, что на наш счёт поступила очень приличная сумма, и решили использовать её по назначению.

Женщинам пришлось действовать в режиме цейтнота, но они справились. Все хлопоты, старания и переживания окупились сполна, когда они встретились с представителями родной бригады. Самой большой благодарностью для Юлии и Надежды было увидеть своих ребят, заглянуть им в глаза, убедиться, что у них действительно всё хорошо. Если бы ту положительную энергию, которую излучали встретившиеся морпехи и представители женсовета, можно было трансформировать в киловатт-часы, то её, пожалуй, хватило бы, чтобы на мгновение осветить ночной город.

Конечно, это гипербола, но пока ещё не придумали единицы измерения человеческого душевного тепла, радости, искренней благодарности, счастья. О таких чувствах и переживаниях в тот момент говорили лишь слёзы радости, учащённое сердцебиение, широкие и светлые улыбки воинов и женщин. Обратная дорога заняла несколько больше времени, поскольку в период новогодних каникул напряжённой была ситуация с билетами. Но Юлия и Надежда со своими детьми выдержали и это испытание. Слова благодарности от морских пехотинцев стали для женщин живительным бальзамом. Собеседницы не скрывали, что проводимая ими работа отбирает у них много сил и энергии. Но зато встреча вдохновила их на дальнейшую работу, пробудила желание трудиться с удвоенной силой. При этом Юлия и Надежда не считают, что сделали что-то сверхъестественное, искренне полагая, что помогать своим защитникам – долг каждого соотечественника».

Когда женщины вернулись на Камчатку, то решили обязательно поехать ещё раз, вдвоём, и уже к парням на передовую.

Поехали на 8 марта. Подготовка к поездке отняла все силы, поэтому они даже забыли, что наступает праздник – Женский день. В Москве их ждала старенькая иномарка, которую помогли приобрести камчатские предприниматели. Машину оформили, подготовили к дальней поездке, и девушки, загрузившись, отправились в Ростов. Ехали часов пятнадцать, за руль садились по очереди, сильно устали.

«Мы выезжали 7 марта, забрали машину в Москве, – рассказывает Юлия Кондрашина. – Мы выбирали её с тем условием, чтобы она могла перевозить большой объём гуманитарного груза. Самым сложным оказалось, когда въехали в город Ростов, было уже поздно, где-то 22 часа. Ночью в чужом городе тяжело ориентироваться. К тому же сказывалась усталость. Но мы благополучно доехали, нас встретили ребята. Мы сняли квартиру, переночевали и на следующее утро поехали дальше. Но прежде ребята поздравили нас с праздником, подарили по тюльпанчику и по коробке конфет. Было очень приятно.

Двое из ребят отправились с нами, теперь за рулём были они. Приехали в пункт постоянной дислокации наших морских пехотинцев. В Ростове мы много всего купили: подлокотники, наколенники, тактические очки и перчатки, какую-то одежду. Конечно, где проезжали, там что-то оставляли, и на всех наших уже не хватило, отдали, что осталось. Немножко было неловко. Но ребята отшучивались, зато сами накормили нас мясом. Они радовались, что к ним приехали девчонки. Девчонок там нет, они соскучились, осыпали нас комплиментами, мы оказались в центре внимания. Когда мы уже вернулись домой, я задумалась: мы-то считаем, что, приехав к парням, поднимаем им дух, морально поддерживаем, и не думаем о том, каково им после нашего отъезда. Вот были девчонки, и нет их. Только раздразнили. Хотелось бы поехать туда опять, но я уже и не знаю, правильно ли это. Они потом думают: и зачем девчонки только приезжали?..

Но тогда об этом не задумывались, наоборот, радовались встречам. Теперь у меня оказалось много знакомых. Увиделись с Фастом, Буреей, Приморцем, Володей Пейном. Многие хорошо знали Сашу Гоголева – мужа Нади, что-то рассказывали ей».

«Я думаю, и им было тяжело меня видеть, поэтому разговор особо и не получился, – говорит Надежда Гоголева. – Потом командир вышел, мы с ним немножечко переговорили. Он особо ничего не сказал, только почти поминутно поведал, как вытаскивали тела погибших, в том числе Сашу. Они боялись, что долго не смогут вытащить. Артобстрел не прекращался, барражировали беспилотники, не пускали. А погибшие практически на открытом месте лежали возле подбитого БТР. Мне показали издали лесополосу, там как на квадраты нарезано.

По рассказам ребят, Саша мой особо не мучился, слава Богу, но была проблема их вытащить. Погибли 12 ноября, а хоронили на Камчатке только 5 декабря… Окошечко в гробу было, лицо спокойное, умиротворённое, просто уснул. И наклон головы, как будто спит…»

«Мы заходили в домики, где жили ребята, – продолжает рассказывать Юлия Кондрашина. – Посмотрели, как выглядит маскировка. Много самодельных кроватей. На стенах висят фотографии родных, письма и рисунки детей. Видно, что для бойцов это важно, это их морально поддерживает. Мне показалось, что наш приезд стал для них глотком свежего воздуха, они выглядели такими счастливыми.

Обратно ехали, смотрели на Волноваху, Донецк, Мариуполь. Много разрушенных домов. Но люди живут, они привыкли к этому. И дети бегают. Даже там, в селе, где живут наши парни, возле домов местных жителей разбиты палисадники, дворы по возможности ухожены. Я думала, что приеду на Камчатку, расскажу о нашей поездке, об увиденном. Но когда приехала, расхотелось что-то говорить. Люди, которые там не были, не поймут. Теперь, я заметила, мне проще с парнями общаться, что я и делаю в телеграм-канале „ZOV Камчатка“. Я с ребятами всегда на связи и с родственниками связь поддерживаю. У меня на фронте никого нет, но это мне не мешает родственникам военных помогать, самих ребят поддерживать. И Надя Гоголева теперь этим живёт».

Надежда Витальевна Гоголева на выборах Президента Российской Федерации в 2024 г. была доверенным лицом кандидата в Президенты Владимира Владимировича Путина, вместе с бывшей первой женщиной-губернатором в России, губернатором Корякского автономного округа Валентиной Тадеевной Броневич. Высокое доверие. Надежда Гоголева успешно справилась с этой миссией. Она прекрасно понимает, знает, за что воевал и погиб её муж Александр Викторович Гоголев, позывной «Восток». «Я не могу, не имею права его подвести», – говорит она. И не подводит.

В августе 2023 г. на Камчатку пришли посмертные награды прапорщика Александра Гоголева – медаль «За отвагу» и Золотая Звезда Героя ДНР. Командующий Войсками и Силами на Северо-Востоке России вице-адмирал Александр Юрьевич Юлдашев вручил их вдове Надежде Гоголевой и детям Героя.

Получив награды мужа, Надежда Гоголева обратилась к морским пехотинцам 40-й отдельной гвардейской Краснодарско-Харбинской дважды Краснознамённой бригады: «Я хочу пожелать ребятам, которые сейчас находятся на передовой, в первую очередь мужества и терпения. Всё выдержать и вернуться живыми и здоровыми с победой домой. Когда погиб мой муж, я думала, что моя война закончилась. Но сейчас я понимаю, что моя задача – поддержать жён, ждущих своих мужей, и ребят, которые находятся на передовой, и сделать всё, чтобы они знали: их дом – это надёжный тыл, несмотря ни на что».