Не было заведено в жизни Киприана, чтобы он отсчитывал прожитые годы или размышлял в минуты грусти о том, что вот, мол, и его время подходит и надобно собираться в последний путь; но в это утро именно такие мысли посетили его.

– Ныне у нас семнадцатый день декабря, семь тысяч сто сорок третьего года[49]. Э-э… раб Божий, да тебе сегодня шесть десятков лет и два годика стукнуло!.. – подсчитал Киприан. – Многовато на землице грешной обретаешься, суеты много за плечами было, порывов к ступеням высоким в познаниях духовных и житейских, а выходит, что преуспел ты здесь мало…

Последнее время Киприан чувствовал себя не очень-то ладно. Это ничем не напоминало болезнь, сердце, словно забыв о недавних недомоганиях, билось ровно, спокойно, дышалось легко, и все же не до конца осознанное тревожное ощущение никак не оставляло его.

Для того чтобы избавиться от него, у Киприана было одно надежное и давно проверенное средство: в путь, в дорогу, пусть хоть на два-три дня, но все же, все же… Так уж не раз поступал Киприан в минуты недомогания или грусти – брал с собой лишь одного Герасима, по-прежнему верно служившего ему, и отправлялся в какой-нибудь ближний или дальний монастырь, не забывая при этом сельские церкви и часовни.

Особо радовался Киприан, если выпадала возможность навестить по пути любимые места, где красуются в буйном луговом разнотравье речушки-говорушки Редья и Полисть.

Вот и сейчас надо, пожалуй, начать поездку с посещения сих заветных мест. Не беда, что ныне зима, родное к родному в любое время тянется, – ведомо, сколь накатана да пряма дорога на Старую Руссу по льду Ильмень-озера…

На этот раз день был погожий, солнечный, легкий. Едва ощутимый мороз бодрил, серебристо поблескивали гранями, а то и вовсе слепили глаза нагромождения льдин у дороги.

Герасим, понимающий толк в лошадях, всегда сам подбирал их, недаром его тройкам завидовали все от мала до велика в Новгороде, хотя провожали всегда с доброй улыбкой: «Владыка наш опять куды-то навострился – заботник людской, николи печали да тяготы свои от тягот людских не отделяет, – дороги доброй да удачи ему!..»

…А ледяные поля, перемежаясь снежными застругами с голубовато-зеркальными полосами, уходили к горизонту, который, казалось, тоже вот-вот тронется с места, отступая, распахивая скрытые до времени дали величавых здешних просторов.

– Герасим, друже, – чуть прикрывая лицо от ветра, склонился к нему Киприан, – погодим чуток, хочу по льду пройти немного, голова чтой-то закружилась.

– Занедужил, владыко? – обеспокоенно вскинулся Герасим. – Ежели што не так, то вернемся…

– Нет, что ты, говорю, пройдусь – подышу…

Герасим, туго натянув вожжи, с трудом остановил коней. Откинув широкую медвежью полость, помог Киприану выйти из саней, заботливо осведомился:

– Подсобить, может, тебе, владыко?

– Не надобно, друже, сам.

Необыкновенная легкость овладела Киприаном. Так вот легко и спокойно он давно не чувствовал себя. Сами собой ушли-отлетели вдаль тяготы, ничто не смущало, не печалило его, будто молодость с ее беззаботностью и веселой силой вновь посетила, напомнила ему о себе.

Чем выше поднималось солнце, тем щедрее разливало вокруг свою красоту Ильмень-озеро. Всеми оттенками голубого и зеленовато-прозрачного цвета вспыхивали, будто взрывались внутри, многослойные, матерые льдины, стадами неведомых чудищ выползающие здесь на дорогу.

Небо также сменило окраску – заискрилось белесым серебром с нежно-розоватыми ломкими всполохами.

На фоне этой необъятности и первозданной чистоты появление самого малого, пусть и немного темного облака, казалось невозможным, но оно все же появилось, стало быстро расти на глазах, смешивая и щедро разбрасывая вокруг продолговатые, тревожно мечущиеся тени. Это обеспокоило Киприана. Он в замешательстве остановился, поднял голову и вдруг увидел, как облако на глазах раздвоилось, являя взору перспективу далекого, неземного, а может, и давно забытого мира.

– Да нет же! – Он уже видел все это, и не раз: те же холмы, склоны которых покрывали заросли карликовых остролистых деревьев, дорога, вьющаяся меж холмов, и бесконечная вереница согбенных странников, обожженных солнцем и ветрами пустыни.

– Где же тот старик, где? – заволновался Киприан. – Он сейчас явится, выйдет из толпы, как тогда, а что я скажу ему? Я ведь до сих пор не постиг, не нашел ответа на его вопрос: истина человеческого бытия по-прежнему далека от меня, значит, и мне скоро придет срок отправляться в поиски ее – шагать многие годы с этими странниками, покинув землю, так и не удостоившись Небесных чертогов.

Мысль эта потрясла Киприана, потому что за ней, он знал, была другая, перейти к которой он не решался, не мог…

Значит, он виноват самой большой виною, значит, вера его в светлый образ и деяния Иисуса Христа была ничтожно малой и наступает время держать ответ за это.

Раньше он, наверное, склонился бы, приник к земле, умоляя Господа о прощении. Теперь же у него не было на это права, и он уже сделал несколько неверных шагов, намереваясь присоединиться, последовать за этой бесконечной скорбной вереницей странников.

Ветер, вздымая песчаные вихри, прошелестел у опущенных глаз Киприана, а когда он поднял их, то увидел рядом с собой все того же старика из толпы.

Ничего не изменилось в его облике, если не считать лица: оно было наполнено теперь непонятной Киприану одухотворенностью, было величаво мудрым и удивительно человечным одновременно.

– Утешься, сын мой! – ласково проговорил старик, и слова его бальзамом пролились на мятущуюся душу Киприана. – Утешься, ибо сомнения твои негреховны, а на вопрос мой ты давно ответил, сам того не ведая: истина человеческого бытия есть добро, творимое не только словом приветным, а делами и деяниями добрыми, которым человек должен отдавать все силы разума и сердца, постоянно при этом взывая к Богу, обращаясь к Нему за советом и помощью.

Старик благословил Киприана, и тут же радужные потоки света ринулись к нему со всех сторон, подхватили, взнесли высоко над дорогой, на которой далеко внизу остались вереницы согбенных странников. Теперь потоки света, образуя искрящиеся всполохи-ступени, ложились под ноги этого старика, и он один в бесконечной прозрачности неба поднимался по этим ступеням все выше и выше, пока вовсе не исчез, растаяв в немыслимой высоте далеким белесым облачком.

У Киприана на миг закружилась голова. Он судорожно провел по лицу ладонью раз и другой, а когда поднял глаза, то увидал перед собой только искрящиеся под солнцем ледовые равнины Ильмень-озера. Все прошлое, все, что было в жизни: дела, заботы, сожаления о несбывшихся больших надеждах, люди, которые были рядом с ним и не всегда понимали его, и другие – соратники-друзья, верные из верных, – все это как-то сразу потускнело, отодвинулось, уходя все дальше и дальше, и Киприан понял, что подошел срок, когда и ему надо собираться в последний путь.

Он хотел было проститься с Герасимом, пожелать ему счастья и добра на долгие годы, но в сердце словно вошла тонкая-тонкая ледяная игла, с хрустом сломалась там, опалив нестерпимым хладом содрогающуюся от боли душу Киприана.

Он пошатнулся, сделал несколько неверных шагов и, коротко ахнув, медленно опустился на снег…