Минуло почти полгода после смерти Киприана.

Однажды в летний, но хмурый и ветреный день на одной из новгородских улиц, именуемой в то время Колодезным спуском, появилась странная для здешних мест повозка, обитая оленьими шкурами и запряженная тройкой саврасых крепких коней. Боковые полости повозки были откинуты, и можно было видеть, что там находятся четверо путников в кожаных треухах и таких же куртках, подпоясанных широкими сыромятными ремнями.

Через некоторое время, достаточно поколесив среди окраинных переулков и миновав базарное торжище, повозка въехала на дорогу, ведущую к площади, окруженной массивными подворьями, в конце которой высился, поблескивая золотыми звездами куполов, Софийский собор.

Путники тут же вылезли из повозки, сдернули треухи, помолились и уже пешком направились к собору, подбадривая на ходу запыленных, усталых коней.

Чем ближе подходили они, тем многолюднее становилось вокруг: у соборных построек и далее на истоптанной площадке у паперти толпились нищие, бродяги разных мастей, странники, особняком держались купцы, степенно беседуя меж собой, проходили стороной стрелецкие «огляды» – постоянные пешие патрули, так как стоящий на большой торговой дороге Новгород издавна привлекал бродяжий разнобойный люд и оставить его без присмотра никак было нельзя.

Затеряться здесь, попасть впросак приезжему дальнему человеку было проще простого, поэтому путники, поставив повозку чуть в стороне у забора, принялись держать совет, как им быть далее, куда направляться?

В это время на тропинке, идущей вдоль забора, показался чернец, монашеское одеяние которого никак не могло скрыть могучей стати. Задумавшись, он шел, опустив на грудь большую седовласую голову, творя, как видно, на ходу молитву.

Один из путников, тоже заметной крепости и молодцеватый видом, глянул на монаха и тут же удивленно-радостно воскликнул:

– Господь всемилостивый! Это же отец Герасим!

Да, это был Герасим.

Он заметно постарел. Седой стала не только голова, но и борода, усы и даже широкие кустистые брови, всегда придающие его, в общем-то, доброму лицу излишне суровое выражение.

– Друже Евпатий, – удивился в свою очередь Герасим, – дорогой мой Ермакович, ты откуль здесь?

– Да вот, люди сибирские послали нас к месту упокоения владыки Киприана поклониться да крест возложить на его могилу, нашими искусницами вышитый.

Герасим даже прослезился от этих слов, и голос его заметно подрагивал, когда он обратился к сибирским посланцам:

– Люди добрые! – низко кланяюсь вам за то, што помните владыку нашего, да за то, што путь столь немалый отмерили, сюды добираючись. Пойдемте, я провожу вас.

Один из сибиряков остался у повозки, остальные направились вслед за Герасимом.

Служба к этому часу закончилась, и сквозь широко распахнутые двери храма были видны лишь отдельные коленопреклоненные фигуры богомольцев да длинные вереницы свечей, тающих в зыбком полумраке.

– Пришли, – коротко сообщил Герасим. – Паперть сия именуется Корсунской, а вот и место, где отец наш – владыка пресвятой Киприан покоится… – Он указал на массивную надгробную плиту, над которой в углублении стены теплилась лампада.

Сибирские посланцы и Герасим опустились на колени, помолились, а потом, поднявшись, долго стояли молча и каждый из них по-своему вспоминал Киприана: то задумчивым, как бы отрешенным от всего земного, то стремительно-подвижным, деятельным, каким его нередко видели в югорских краях, то непреклонно суровым, если ему доводилось говорить с нерадивыми или лживыми людьми.

Понимая, насколько не к лицу разговоры у этого святого для них места, Евпатий лишь коротко спросил Герасима:

– С нами не намеришься в Тобольск, отче?

Герасим отрицательно покачал головой.

– Куды я без него… – На земле служил, а ноне льщу себя надеждой, што приведется после кончины и там послужить ему.

Евпатий и его товарищи уважительно поклонились Герасиму, тот поклонился ответно и, помолчав, медленно, задумчиво произнес:

– След-то Киприанов далеконько ноне пролег от Новгорода, и по следу тому немало добрых людей пойдет… Так пообещаем же, други мои, што имя сие пресветлое николи не изгладится из памяти нашей и передадим мы его родным и близким, детям и внукам, штобы помнили и славили они деяния раба Божия Киприана, отныне и вовеки!..

Может, случайно, а может, и к месту подошло так, что именно в эту минуту ветер, удвоив силы, разорвал надвое сумрачную пелену неба и меж отступивших в стороны облаков хлынули потоки искрометных солнечных лучей. Все вокруг вмиг оживилось, будто расцвело заново: и зелень деревьев, и изумрудные поляны у речных откосов, и лица людей. Ибо добрые начала жизни и свет, исходящий с неба, всегда побеждают мрак и неприязнь в мире и в человеческом сердце.