…И еще было памятно Киприану событие, участником которого ему довелось стать в 1625 году.

В сутолоке и без того беспокойной московской жизни часто возникали тревожные слухи. Словно незримые голуби, перелетали они с подворья на подворье, о них судачили на базарах, на папертях церковных после службы. И поскольку многие прибавляли здесь кое-что от себя, отличить в этих слухах правду от вымысла было невозможно.

Так произошло и на этот раз: вроде бы слышали иные от посыльных воинских людей, что движется на Москву персидское войско и ведет его не кто-нибудь, а сам великий воин и владетель Востока – шах Аббас. Весть эту тут же подхватили, она заслонила собой все прочие московские новости, и люди засуетились в тревоге, не зная, как им быть-поживать: оставаться на месте или заранее убираться из Москвы куда подале.

Пусть и зыбкое, но все же успокоение пришло после того, как дьяк Посольского приказа Кузьма Азарцев огласил трижды с Лобного места на Красной площади грамоту, в которой сообщалось люду московскому и всему православному миру, что грядет к нам радость великая, за которую мы должны повсеместно благодарить и славить Господа Бога.

В грамоте той сообщалось, что персидский шах Аббас в знак дружбы между Московским и Персидским государствами, а также в знак искреннего уважения к брату своему, московскому царю и великому князю Михаилу Федоровичу, дарит ему ризу Господню, взятую персами при завоевании Грузии, где она издавна хранилась, переправленная туда в свое время из Иерусалима.

В грамоте также предписывалось всему московскому люду воздавать по сему случаю моления, готовиться к столь великому событию, как возложение ризы Господней в Успенском московском соборе.

За два дня до этого торжества Киприан, будучи к тому времени возведенным в сан митрополита в Крутицах, был срочно вызван в Москву к патриарху Филарету. Рассказав вкратце о причинах вызова, Филарет сказал:

– Послужи-ка, брат мой, делу великому и небывалому на земле нашей.

Обычно Филарет был не очень-то щедр на громкие слова и, как правило, холодновато-сдержан, а тут взволнованная торжественность в его голосе удивила Киприана.

Видимо, догадавшись об этом, Филарет заметил:

– Иначе никак про сие молвить не можно – именно великое дело! И ты, считаю, тоже достоин к нему руку и сердце приложить.

– Чин, по которому мы службу великопраздничную здесь проведем, еще не расписан, не осмыслен достойно на дворе государевом и патриаршем, однако есть в ведении чина данного и тебе место. Зная дар твой к изложению летописей и прочих писаний, поручаю на сей раз стихиры достойные умыслить и огласить на торжестве возложения ризы Господней в Успенском соборе всенародно.

Как ни умел держать себя в руках Киприан, на этот раз его взволнованность была явной.

– Великий государь! Кланяюсь низко за столь лестные словеса о писаниях моих, но разве смогут они хоть в малой доле воспеть событие таково? Как бы ни желал, ни стремился к сему аз – маломощен здесь и грешен трижды буду!.. Уволь, великий государь, недостоин на сие…

Филарет с интересом выслушал эти слова, и хотя лицо его по-прежнему было взволнованно-торжественным, ответил с легкой укоризной:

– Не проникся ты, как вижу, еще величьем события предстояща. Какие тут быть могут отказы-отводы? Дерзай, митрополит, ибо, кроме тебя, в данном деле на примете никого не имею ни на Москве, ни где дале…

Уже прощаясь с Киприаном, Филарет сказал:

– Покуда на городских пределах ты, зайди-ка на двор посольский, где ноне жительство имеют послы шаха персидского Русанбек и Муртабек. Есть у них, вернее, у посла Русанбека, дельце к тебе.

– Великий государь! Я посла сего не ведаю и не ведал николи, какие такие дела у него ко мне быть могут?

– О том он сам тебе поведает, просил очень…

– Побываю у него, что ж, – пожал плечами Киприан, – благослови идти, великий государь?

– Шествуй с Богом.

Посланник шаха Аббаса, пышнобородый красавец Русанбек, встретил Киприана приветливой, уважительной улыбкой, и такими же были его слова, обращенные к гостю. Отсутствовала в них обычная восточная цветистость, мудреность ничего не говорящих общих фраз, частые ссылки на изречения различных мудрецов.

Произнося довольно правильно русские слова, Русанбек осведомился о здравии Киприана, о состоянии его дел и тут же повел далее речь на арабском:

– Завидую тебе, мудрейший, – с поклоном произнес он, – ты ведаешь арабскую речь лучше меня, а ведь я не один год обучался ей в Багдаде. Этим ты только подтвердил слова моего друга, а твоего знакомца, татарского мурзы Молдабека, прозванного «черным всадником лесов», который кланяется тебе, желает доброго здоровья и свершения всех твоих устремлений!

– Молдабек? – удивился Киприан. – Как же, как же, помню… И где же ты встретил сего достойного человека?

– Это он встретился со мной, придя на службу к нашему великому шаху, да будет солнце счастья и удачи светить ему тысячу лет!

Киприан помолчал для приличия, как бы подчеркивая этим важность слов, произнесенных собеседником, и лишь после этого сказал:

– Передай и мой поклон достойнейшему Молдабеку и пожелай ему удачи в воинских делах.

– Да, здесь он прославился – о подвигах его говорят у нас повсюду, но свет удачи сопутствует ему и в другом, не менее важном, деле. Свободное от походов и сражений время он отдает познанию наук и искусств, ведущих к тайнам бытия. Нынче его наставник в этих делах – шейх Уль-ас-Шараф, мудрец, звездочет, составитель философских трактатов, широко известный на Востоке и за его пределами. Так вот, этот почтенный человек решил основать в славном городе Багдаде всемирное братство мудрости, для чего созвать туда всех великих мудрецов земли. Поэтому шейх Уль-ас-Шараф и воин Молдабек почтительно просят тебя посетить это почтенное заведение в удобное тебе время, но желательно бы, как у вас говорят, к концу года.

Киприан чуть замедлил с ответом, и тогда, глядя ему в глаза, посланник Русанбек спросил:

– Вижу, ты хочешь возразить? В таком случае не советую тебе, о мудрейший, торопиться. Подумай… – еще неделю мы проведем в Москве, а перед отъездом я сам найду тебя.

«Ох, далеко, куда как далеко нам до мудрости! – размышлял Киприан, сидя в возке, после того как, простившись с посланником шаха, возвращался домой в Крутицы. – Оно, конечно, свет страны иноземной повидать куда б с добром было… Вон и Джироламо Поссети – знакомец давний в сам Рим латынянский зовет, да разве найдешь на сие время? Забот, тягот не избыть и у себя дома, где уж тут в страны дальние намериваться…»

Киприан вздохнул тяжко и тут же, словно крошки со стола смел, отринул все сожаления и заботы, думая о главном сейчас: стихиры, стихиры приветны, те, что велел ему составить патриарх! Только это и ничто иное должно занимать его сейчас! Хватит ли сил, сумеет ли он одолеть такое… Киприан принялся торопливо перебирать в уме те или иные стихиры, слышанные им ранее, тут же отметая их:

– Нет, не то, не то!

– Господи, – взмолился Киприан, – умудри меня хоть раз единый, не ради славы, коей всегда сторонился, Ты знаешь, а ради дела святого, что на Москве свершиться должно…

Теперь каждый день, вечер, а то и далеко за полночь просиживал Киприан в архиерейской светлице, не жалея бумаги, исписывал лист за листом: начинал и так и эдак, по десятку раз переставлял и менял готовые фразы, но все это, по его мнению, и близко не было похоже на желаемое.

Возможно, где-то рядом были эти пусть и самые простые, но соответствующие столь великому событию слова, но они никак не приходили на ум, скользили дальними тенями, беспокоя душу, наполняя тяжестью и без того наполненное неизбывной тревогой сердце.

Легко сказать: риза Господня! Ткань тысячелетий, одевающая некогда плечи и грудь самого Христа!.. Что в сравнении с этим все земные меры, словеса, понятия? Как ни совершенен человеческий ум, не дано ему и в малой степени осмыслить путь, что привел ныне в Москву священное одеяние. Чего только не было на пути его – потоки крови и слез, горе и радости великие, сожаления, отчаяние и отвага, отыскать коей примеры невозможно!

Из рук первохристиан перешла риза в руки арабов, эфиопов, многих других кочевников. Побывала в горах, в пустынях, на море. Рвали ее ветры, морозили снежные бури, пытались испепелить молнии, но не меняла риза ни скорбной пепельно-коричневой окраски своей, ни воздушной легкости ткани, ни крепости ее, когда за столько лет ни в чем не порушилась ни единая ворсинка в ее основе, а ткань невозможно было ни смять, ни порвать никому, даже самому известному своими богатырскими подвигами человеку.

Стоило Киприану прикрыть глаза, и он видел дым и огонь последнего сражения у полуразрушенного горного монастыря, сотни окровавленных трупов грузин, устилающих поле боя, слышал торжествующий вой персидских полчищ, чьи воины уже срывали знамя с древка крепостной башни. И еще подумал Киприан о том, что риза эта – не только священное одеяние, но и более того – символ православной веры, источающий свет добра, правды и очищения от всего темного и наносного в душе человека. Следующий Христу – еще более укрепится в вере, сомневающийся – отступит от неверия и уверует, далекий от веры человек задумается, ибо никто из них не останется безучастным или равнодушным при взгляде на священную материю ризы Господней.

Благовест разливался над Москвой. Звоны замоскворецких церквей, ближних храмов, могучие голоса кремлевских колоколов вперемежку с рассыпчатыми, ломко хрустальными перезвонами десятков мелких колоколов-подголосков плыли в воздухе в то время, когда люд московский торопился в Кремль, к Успенскому собору, где должна была состояться торжественная служба в честь возложения ризы Господней, вернувшейся от персиян в пределы христианские.

Праздник удался на славу.

Патриарх Филарет в присутствии царя Михаила Федоровича, бояр, дворян, всего московского духовенства и народа торжественно положил ризу Господню в Успенском соборе[48] и учредил праздновать память сего великого события в десятый день июля ежегодно.

Пришел и черед Киприана, когда патриарх возгласил на весь храм:

– А теперь, братие и сестры, послушаем митрополита Крутицкого Киприана, который со словом достойным дня сегодняшнего к вам обратится.

Может, дрожь прошла по телу Киприана, или судорогой свело его на несколько секунд, или иное что с ним случилось, чему он не мог подыскать названия, но, во всяком случае, состояние его было новым, необычным, словно все прежние ощущения в этот миг оставили его и он мог теперь сделать то, на что раньше бы никогда не решился.

Многие сотни глаз – выжидающих, радостно оживленных, задумчивых, а то и чуть притуманенных недоверием, были устремлены на Киприана, когда он, сотворив крестное знамение, развернул лист-грамоту и, заметно волнуясь, торжественно начал:

…Будто огромной единой грудью вздохнул весь народ в храме, едва отзвучали последние слова Киприанова чтения, и тут же гул благодарных возгласов и умиления прошел по толпе богомольцев. Они тянули руки к Киприану, многие, расталкивая толпу, пытались пробиться к нему, кто-то, стараясь перекричать других, обратить на себя внимание, истово выпевал слова молитвы, славя по-своему духовный подвиг Киприана.

Не менее других взволнованный патриарх Филарет, что с ним бывало крайне редко, тоже расчувствовался, вытер невольные слезы на щеках и трижды расцеловался с Киприаном, приговаривая:

– Ну, митрополит, дар велик тебе свыше даден… Возблагодарим же за сие Господа, а такожде всех ревнителей веры православной, несущих на алтарь ее умение в искусствах тонких и свет души, грехами не запятнанной!..

Из храма Киприан выбирался долго, с трудом, благословляя на ходу по-прежнему стремящихся к нему людей, а когда вышел наконец к гранитным плитам входа, остановился, пораженный увиденным…

Вся площадь кипела, бурлила, переливалась людскими волнами – радость была неподдельной, искренней, так как многие связывали с событием, только что произошедшим в Успенском соборе, свои чаяния и надежды.

– Господи! Такое Бог дал на Москве случиться!.. Отныне здесь все по-иному, по-доброму, пойдет! Благодать еще более прибудет теперь ко граду московскому в большом и малом! – слышалось вокруг.

– Рады-то как люди, – едва что не вслух произнес Киприан, – дай-то Бог, чтобы надежды их сбылись: достоин народ наш за трудолюбие и терпение великое – и чести, и уважения всяческого.

Вольный, или, как тогда говорили, «бунташный дух», издавна колобродил в душах новгородцев, и хотя в описываемое нами время они вынуждены были покориться Москве, недовольство ее правлением не стихало. То там, то тут можно было услышать почти расхожие в городе слова: «А-де не Москве шириться пред нами – Новгород и постарше, и помудрее ее будет!.. Москве волю нашу николи не извести, како бы она ни злобилась, ни старалась, и воле той волюшке быти вечно!» – только так, а не иначе рассуждали строптивые новгородцы.

С такой же непримиримостью встречали в Новгороде и разных московских посланцев: служилых и воинских людей, бояр, воевод и особенно митрополитов, которых также назначала и направляла сюда Москва.

«Да у нас основы веры православной почитай с Византии самой ведутся, – кичились новгородцы, – Москва-то и молиться по-настоящему не умеет, своего, коренного новгородского митрополита нам надобно!..»

Надо ли говорить, как на фоне всех этих разговоров была воспринята в Новгороде весть о том, что митрополитом сюда, да еще по его просьбе, назначен Киприан Старорусенников. Имя его было известно каждому горожанину, как и исповеднический подвиг во время новгородского посольства к шведам в 1611 году. Ну а если сюда прибавить вести, пришедшие из Москвы, где сообщалось о славных деяниях Киприана в Сибири, то его скорый приезд в Новгород был воспринят с воодушевлением.

«Услышал Господь молитвы наши, – слышалось повсюду в городе, – истинный воин Христов во главе епархии новгородской будет, – то, што желалось, што думалось!»

Были, однако, и другие мнения:

– Киприан-то тот, бают, ох суров-строг временами, супротивников нраву свому не терпит!

– Так сие же только на пользу… Давно пора таковых краснобаев, как ты, приструнить, да и иных набольших, кои над людом сирым заносятся безмерно да злым языком своим жизнь портят…

Торжественную встречу при въезде Киприана в Новгород готовили с опаской, знали о нелюбви его к таковым затеям, однако и от обычая отступать не собирались:

– В Новгороде святителя такого, да еще нашего, новгородского, как подобает не встретить – всем урон да стыд будет!..

Хор Софийского собора стихиры приветные разучил, на голоса переложив. Решили преподнести Киприану икону Божией Матери письма древнего, византийского, в окладе из жемчугов разноцветных, и дать обед в его честь с приглашением наиболее уважаемых граждан города. Шуму и беспокойств во всех делах этих – хватало, так как последнее время город жил одной мыслью: «Ну когда же, когда?» – с нетерпением ожидая приезда Киприана, хотя сам он, как видно, не спешил, разве что вестников двух прислал с дороги: «Скоро, мол, буду…»

Село Пименово на дороге из Новгорода в Москву было известно далеко окрест – славилось «ямщицким умением» местных жителей, добрыми конями, коих специально выращивали здесь, и искусными шорниками, которые готовили сбруи для царских конюшен.

Но все же главной достопримечательностью Пименова были его монастырь и здешний игумен Епифаний – личность заметная и далеко неординарная.

Грузный, пышущий здоровьем, он никак не походил на того, каким хотел казаться, то есть на человека, постоянно умерщвляющего свою плоть постом, молитвами и всяческими воздержаниями. И хотя в разговорах он постоянно жаловался на недомогание, на то, что все отдает Божьему делу, а сам себя давно забыл, ему редко кто верил.

Истинные молитвенники, а таких в монастыре было немало, относились к игумену с прохладцей, а то и с неприязнью, хотя внешне и не высказывали этого.

Любимым занятием Епифания были поучения. Вот и сегодня, отслужив всенощную, он собрал в храме всех монахов, послушников и пименовских жителей и повел речь:

– Братия и сестры! Перед тем как поучение начать, хочу сообщить вам весть радостную: в края родные свои новгородские главой епархии нашей возвращается владыка Киприан, и наше с вами первое дело – встретить его не только молитвой усердной, но и свершениями добрыми рук своих…

И тут Епифания, что называется, подхватило и понесло – он не говорил, а прорицал, щеки его пылали, он закатывал глаза и поминутно возносил руки к небу, и все это будто воздавая дань деяниям Киприана, а на самом деле обещая с приездом его многие тяготы, тревоги, а то и того похуже. Выходило, что только сам игумен, один он мог если уж не предотвратить, то, во всяком случае, сгладить все неустройства, связанные с появлением Киприана на новгородской земле.

Витийствуя, Епифаний почти не приглядывался к людям, тесно стоящим в храме, не видел их смущенных, укоризненных, а то и недовольных взглядов, не слышал возбужденного говора в толпе, волнами возникающего то там, то тут.

В это время к амвону, где в богатом иноземном кресле, подаренном ему новгородскими купцами, восседал, продолжая свои «поучения», Епифаний, приблизились несколько монахов в заношенных, запыленных одеждах с посохами в руках.

«Странники, странники, – разнеслось по толпе, – к игумену, видать…»

Епифаний вдруг кашлянул коротко, но надсадно, раз и другой, словно что-то попало ему в горло, тут же замолк, ощущая неизвестно откуда подступившее беспокойство, а глаза его тревожно забегали по сторонам.

Увидев подошедших монахов, он хотел было прикрикнуть на них: «Чего, мол, надобно, кто такие, почто поучению моему неудобство творите?», но что-то помешало ему поступить так.

Один из монахов, худощавый, подтянутый, нестарый еще, лицо которого было умеренно строгим, легко поднялся на амвон. Оглядев собравшихся голубоватыми, удивительно ясными глазами, он спросил так, словно продолжал давно начатую им беседу:

– А не спросить ли нам, братие и сестры, игумена сего: почто это он в креслице сем, яко владетель какой набольший, восседает и где это видано на Руси, чтобы во храме православном творилось такое?

Епифаний покраснел мгновенно, как бы вспыхнул неприязнью и, вскочив, оттолкнул кресло, вскрикнул визгливо:

– Сиживали, сиживали святители пред учениками и прихожанами своими, да сам Иисус Христос в Кане Галилейской восседал пред слушающими Его!..

Монах даже отшатнулся от Епифания после таких слов и, с трудом сдерживая негодование, произнес властно:

– Дурню не к лицу облачение монашеское, а сан игумена – тем паче! Да кто ты есть таков, чтобы осмелиться равнять себя со Спасителем нашим Господом Иисусом Христом?

Епифаний дернулся, словно его подтолкнул кто, собираясь не то чтобы возразить, а одернуть, изничтожить монаха сего; но, глянув ему в глаза, тут же сник, сделал несколько неверных шагов назад и, наверное, упал бы с амвона, если бы его не подхватили под руки иподиаконы.

– Утвердись-ко, утвердись, раб Божий Епифаний, на ногах стоючи, – все так же властно продолжал монах, – поведай-ко всем прихожанам мирским, како ты начальствовал в монастыре, под руку твою отданном, да как пировал-обогащался за счет братии и казны монастырской?

Обрюзгшее лицо Епифания покрылось вдруг меловыми пятнами, глаза ввалились. Он попытался сказать что-то, но из горла его вырывались лишь хриплые, невнятные звуки.

В церкви вновь возник говор, вновь раскатился волнами, но теперь любопытство уступило место беспокойству, а то и страху: «Кто мних сей, откуль будет, силой какой в миг единый утишил-смирил столь заносчивого и неуступчивого Епифания? Вон, на нем лица нет…» – осторожно да с оглядкой переговаривались вокруг. Монах же, стоя по-прежнему рядом с Епифанием, мельком взглянул на него, кивнул иподиаконам: «Держите, мол, а то, неровен час, упадет», и вновь обратился к присутствующим в храме:

– Что есть слово «экклесия»? По-гречески тако именуют Церковь и означает оно – призванная. К чему призванная наша Православная церковь, да вот и храм сей? К единению помыслов и душ наших, к еще большему возвеличиванию пресвятого имени Господа Бога нашего Иисуса Христа! Так может ли быть место в Церкви сей делам и словесам малоумным и негодным, как и людям, творящим такое? Как христианин, согласно долгу и учению нашему, я обязан повиниться пред тобой, отче Епифаний, – прости, ежели обидел словесами своими, – низко поклонился монах окончательно растерявшемуся игумену, – но как облеченная властью духовная особа запрещаю тебя в служении и велю завтра поутру отправляться в паломничество дальнее в монастырь Соловецкий, где, к стопам незримым Господа нашего припадая, будешь год целый в грехах виниться, а уж далее отцы-настоятели обители тамошней решат, како далее с тобой быти…

Тишина, воцарившаяся в храме после этих слов, была такой, что казалось, и дышать все вокруг перестали, и неизвестно, сколько бы это продолжалось, но тут всеобщее внимание привлекла группа богато одетых воинских людей, бесцеремонно расталкивающих толпу и направляющихся к амвону. Во главе их шел бравый молодец в иноземном плаще, подбитом рысьим мехом. Приблизившись к ясноглазому монаху, молодец этот склонился в поклоне, осведомился, волнуясь:

– Владыко пресвятый! Признаешь ли ты меня – неужто запамятовал?

– Как же не признать – ты Тимофей, сын дьяка Томилы Сергеева, с коим мы в землях свейских вместе бедовали. Царствие ему небесное, достойный был человек!

– Благодарствую на слове сердечном, владыко… – Лицо Тимофея, хоть и выглядел он солидно, еще не утратило юношеской привлекательности и взволнованности. Он тут же подошел под благословение и, повернувшись к вновь притихшим людям в храме, зычно огласил:

– Народ и братие монастырские! Прибыл я сюды со товарищи по указу воеводы новгородского боярина Федора Артемьевича Сулешова, штобы встретить и достойно проводить во град наш архипастыря Новгородского Киприана, коий сейчас пред вами пребывает!

– Тройки отборные снаряжены, у паперти ожидают, коней я сам отбирал, благослови ехать, владыко, в Новгороде тебя ждут не дождутся…

– Отборные, говоришь? – смеясь одними глазами, переспросил Киприан. Сие ладно будет, но только, сыне мой Тимофей, на тройках сих тебе одному в обрат катить придется.

– Пошто, владыко? – недоуменно осведомился Тимофей.

– А по то, что мы вот с братьями, – кивнул Киприан на стоявших с ним монахов, – уже который день шагаем восвояси: побывали в селениях многих, в церквах, с людьми добрыми словом же добрым не раз перемолвились, а ныне наш путь в здешнюю Пименовскую обитель, – помолимся, о делах тамошних побеседуем, да вот отца Епифания в путь дальний проводим.

– Владыко, а как же мне пред боярином Сулешовым ответ держать?

– А тако и ответствуй: мол, кланялся тебе раб Божий Киприан и вскорости будет.

Когда Тимофей и сопровождавшие его новгородцы покинули храм, Киприан громко, чтобы все услышали его слова, произнес:

– Великомудр народ русский! Даже в просторечье его мудрость заметна. Сказано вот: «Хоть и един грех, а ответ на всех!» – так что потрудимся-ко, раб Божий Епифаний, – снесем креслице сие с амвона да на двор церковный, так оно справедливо будет.

Слова эти доконали Епифания, и он уже со слезами в голосе воскликнул:

– Владыко, не казни, прости, владыко! Я сам стащу на двор кресло сие, будь оно неладно! Тебе ль к лицу делом таким заниматься?

– Э-э, раб Божий, – с сожалением протянул Киприан, – вижу, не уразумел ты до конца слов моих: да любой труд, самый малый, ежели он для пользы людской, а тем паче для порядка во храме православном, Богу угоден, и в деле таком я от тебя ничем не отличен, тут уж не митрополит я, а такой же раб Божий – грешная душа! А ну-кось, православные, посторонитесь, тут мы с отцом Епифанием пройдем…

Киприан первым взялся за кресло, с другой стороны его судорожно подхватил Епифаний, и они понесли его к выходу мимо жарко дышащих, изумленных людей, многие из которых торопливо творили молитву, восклицали что-то в испуге, а были и такие, что плакали, не скрывая слез.

С этой истории началась последняя святительская служба Киприана на родной ему новгородской земле.