Реки живут и умирают, как люди. Течет себе эдакая светлокосая красавица со стрельчатыми бровями-островами, с таинственной синью заводей и омутов, со струйчатыми, неуловимо капризными узорами пены, с раскатистой волной на перекатах, и вот постепенно вся эта краса начинает блекнуть. Острогорбые отмели все больше и больше заполняют русло реки. Она мелеет, сохнет, падают по берегам кустарники и деревья. Постепенно болотная ряска затягивает все вокруг зеленовато-ржавой пленкой, и вот уже тянется на много верст гиблое болото…
Киприан думал об этом, расположившись на своем любимом месте у небольшого покатого мыса на берегу реки его детства – Полисти, там, где течет она неподалеку от сестры своей, густо-зеленой и коричнево-бурой Редьи.
На первый взгляд, вроде бы все здесь по-прежнему, по-старому, и он, как и в детстве, окунает ветку тальника в торопливую, капризно переливающуюся воду; а приглядишься попристальней – ан нет, не то, не то!.. И болота непролазные подступают, и лес зачах, и дорог вблизи нет: хилый, редкий кустарник вокруг да высохшие болотные кочки в путанице ржаво-сизых трав.
Так вот и жизнь его прошла, ну, пусть не прошла, но проходит, проходит, и он тоже, как кустарник этот или травы в низине, словно усыхает на корню, все чаще размышляя о том, что не так уж далека и кончина его и что так мало успел сделать он в жизни.
Два послушника, сопровождающие Киприана в поездках и хорошо знающие его привычки, и на этот раз сразу же оставили его одного, отошли в сторону, устроившись на упавшей осине, а Киприан, глядя на воду, все думал, вспоминал, но эти воспоминания не несли успокоения его душе.
Совсем недалеко отсюда город его рождения и детства – Старая Русса. «Городок мал, но церковен», как говаривали в то время. Народ издавна жил тут старозаветный, богомольный, часовен понастроили да церквей – в ином и большом городе не сыскать.
Матушка Марефа Ниловна, дочь набольшого городского человека – думного дворянина Чарушникова, строга была, но справедлива, молиться учила с понятием:
– Такая молитва, лишь бы поскорей словеса ее вымолвить да откреститься, Богу не будет угодна. Ты, молитву сотворяя, душой проникнись к ней, отряхнись от помыслов греховных, што ветром злым тебе сердце леденят. Ко Господу обращаясь, добротой да светом молитвы той живи…
Ах, матушка, матушка, сколь же она умом была светла и грамоте зело знала. Первой предугадала предназначение сына: «А идти тебе, Кириллушко, Богу служить (от рождения до принятия монашеского пострига носил он имя Кирилл), ибо ни купцом, ни воином, ни мореходцем тебя не вижу. Знаю, на слова эти закручинится батюшка твой, не по нраву ему это придется, да уж так, видно, судьба тебе выпала…»
Отец Кирилла – дворянский сын Аникей Никодимыч Старорусенников, большую часть жизни провел в походах по рекам дальним-незнаемым, да по морям студеным, водил караваны новгородские по пути «из варяг в греки», а также не раз возглавлял походы новгородцев за Рифейские горы[47] и далее в хладную Югру, бывал и в иноземных странах. Знал грамоте по тем временам предовольно: мог изъясняться по-гречески, по-свейски, да и латынь была ему ведома.
Заветным желанием его было, чтобы сын пошел по его стопам, но с мнением жены скрепя сердце согласился.
– Прискорбно мне все это, – говорил он сыну, – но у матушки твоей Марефы Ниловны глаз зоркий, далеконько да разумно берет она глазом тем, недаром многие из людей набольших матушку твою за разум почитают, коего и у мужика иного толкового не сыщешь… Служи Богу, Кирилл, православными праведными учениями обогащайся.
В январе 1582 года Кирилл по решению родителей был определен в «семинарское обучение» при Новгородском Варлаамо-Хутынском Преображенском монастыре, где сразу же стал одним из лучших учеников и первым из них был благословлен в послушники. «…Боже мой, Боже, как же давно все это было!..» Киприан смотрел на неожиданно возникающие таинственно-темные полосы водной глади, на вспыхивающие там и сям бойкие отсветы серебристой ряби, на всю эту вечную игру родной Полисти и, как бы разговаривая сам с собой, удивлялся: «Вон как постарели мы с тобой, подруга моя, милая сердцу, постарели, обветшали оба: тебя болотная ржавь гнетет, меня заботы да тяготы грехов многих – мало старался, мало усердья сердечного прилагал в служении Господу. С чем приду, с чем явлюсь пред ликом Его, когда время настанет ответ держать?»
Ветер подул, да неласково так, не ровно, а порывами, словно возьмет, подтолкнет эдак легонько под бок, мол: «вспомни, вспомни еще вот это, неужто забыл?» И память тут как тут, сейчас же подскажет, да еще с такими подробностями, которым давно уже пора выветриться из головы…
Ну разве забыть ему тот вьюжный февральский день 1624 года, когда он покидал Тобольск? Сразу же возникли глядящие, казалось, в самую душу невыразимо печальные глаза Саввы Есипова, слова его, будто отзвучавшие только что:
– Как-де мы без тебя, как же я, владыко, как писания мои? – все от рук отпадает, некому ни проверять, ни наставлять…
– Един наставник у нас – Господь Бог, к Нему и прибегай постоянно, а разумом ты свыше не обижен, досель у тебя все толком шло – и далее так же будет…
На выезде у городских ворот, считай, что весь Тобольск собрался: и духовенство, и купечество, служилые и воинские люди, с верхнего и нижнего посадов народ, охотники с ближних кочевий.
Подарков на дорогу столько понанесли, что и в три воза не уместить: и соболей, и лисиц чернобурых и рыжих, и осетров мороженых да соленых, и ягоды, и дичи всякой, и иного дорожного припаса.
– Низко кланяюсь вам, люди, за доброту вашу, – растроганно благодарил Киприан, – но куда мне столько? Просьбицу мою прощальную выполните: раздайте все сие люду сирому. Благо тем сотворите истинно христьянское…
Мало, ох, мало пробыл он в Тобольске – дел сколько начато, трудись – не ленись ни душой, ни руками, намерений сколько было благих, и все разом будто оборвалось, рассеялось, ничего не попишешь – указ государев да патриарший: надобно в Москву возвращаться.
Вот уже и поземка заструилась белесыми лентами, и ветер, как бы приноравливаясь, хлестнул снежными охвостьями раз и другой. Киприан благословил провожающих, кивнул еще раз Савве и с тяжким сердцем, словно он теряет что-то дорогое в жизни, откинул полог, стал устраиваться в возке. Минута, и кони дружно взяли с места, возок качнулся, заскользил по дороге, и в распахнутое слюдяное окошечко Киприан увидел, как в толпе провожающих люди выкрикивали что-то, размахивали руками, бежали вслед, молились, опустившись на колени, и все это уплывало вдаль, вдаль, пока снежная пелена подступающего бурана не закрыла все вокруг белесой мглой.
Киприан вздохнул и тут же поморщился от боли, возникшей у сердца. Через минуту-другую боль ушла, но он долго сидел, полуприкрыв глаза, словно прощаясь с этими воспоминаниями, и лишь потом глянул на реку.
«Ох, мила же ты сердцу, матушка Полисть! И ласки-то в тебе, и доброты через край. И даже кручина твоя светла…»
Киприан все еще держал в руках тальниковую ветку. Окунув ее в последний раз в воду, он пустил ее по течению и долго смотрел вслед, пока торопливые струи не закрутили ее, не унесли вдаль.
Уже в дороге, возвращаясь в Новгород, мысли Киприана сменились, и он стал теперь думать о двух недавно полученных им посланиях: одно – от Саввы Есипова, другое – от старого знакомца – римского легата Джироламо Посетти. Тот сообщал, что, благополучно закончив многолетнее странствие, возвратился в Рим, вручив папе грамоту от мунгальского хана, за что был удостоен всяческих благ и ему была обещана красная кардинальская шапка.
Он писал также, что рассказал в Риме о Киприане, его трудах и духовной деятельности и что сам папа, несмотря на разницу вероисповеданий, выразил желание пригласить Киприана в Рим и побеседовать с этим выдающимся человеком.
«Мы ждем тебя здесь, брат мой, – писал Джироламо, – сообщи об этом вашему глубокоуважаемому патриарху. Он человек весьма разумный и, конечно же, поймет, что общение между двумя престолами пойдет обоим на пользу».
Совсем в иных тонах было выдержано послание Саввы Есипова – правда, он тоже сообщал о местных новостях, но за каждой строкой у него слышались неизбывная тоска и боль, хотя сам он, как знал Киприан, не был приучен к жалобам.
«Владыко пресвятый! – писал Савва. – Как отец родной был ты мне все то время, когда посчастливилось рядом с тобой быти.
Почитаю я тебя за мудрость истинную, коей хоть малую толику перенять пытался, да так и не преуспел в этом. И еще хочу поведать тебе, владыко, что многие жители тобольские из людей набольших и простых не дважды, не трижды, а поболе вспоминают тебя добрым словом, ибо новый наш архиепископ, да простит меня Господь за слова сии, к делам духовным и протчим, што ему по сану положены, не токмо не прилежен, а весьма и весьма пренебрегает ими.
Ветшают и рушатся камни незримого храма духовного, што возводил ты, владыко, молитвами и трудами на земле тобольской. И как оно будет далее, и кто место тех пастырей заступит, которых ты благословил на служение в лесах и тундрах Югры немилостивой, мне неведомо.
А летопись свою я свел-таки до окончания, и боярин Андрей Юрьич Ордын-Нащокин, коего ты ведаешь и который вновь в Тобольске объявился, тако молвил о летописи сей, ее прочитавши:
– Велю тебе, Савва, на Москву собираться, со мной поедешь, и там летопись сию в Большой сибирский приказ предоставим на рассмотрение боярам набольшим, ибо летописей таковых о Сибири в приказе том не бывало, и будет тебе за труды твои похваление и награда.
– Владыко всемилостивый! – не тщусь я награды получать, а питаю надеждой себя, што польза будет от летописи моей людям сибирским, особливо тем, которые к хладным и иным дальним пределам ее стремятся».
Кто знает, кто помнит сейчас о «Памятных записях» или дневниках тобольского архиерейского подьячего Саввы Есипова, из которых впоследствии и создал он свою знаменитую летопись, названную и официально называемую до сих пор Есиповской летописью.
Из случайно услышанных рассказов, отрывочных сведений, почерпнутых в старых грамотах, забытых, а то и потерянных на бесконечных сибирских дорогах, личной тонкой наблюдательности постепенно создавал Савва Есипов основу будущей летописи, впервые поведав об истории согдийских и прочих племен, населявших в то время Сибирь.
Так же впервые повел он здесь речь о том, как с болью и кровью, с малыми и большими потерями, но все же пришло, укрепилось и заняло достойное ему место Православие в Сибири и что в деле сем великом больше всех заметны деяния архиепископа Тобольского Киприана.
Надо сказать, что Есиповская летопись перед тем, как предстать перед читателями, в том числе и современными, претерпела массу изменений. Савва постоянно дополнял и подправлял ее, были случаи, что терял по несколько страниц, а то и похищали их по наущению воеводы и всяческих бесталанных завистников, и Савва был вынужден работать сразу над несколькими вариантами летописи, надеясь, что так он сумеет сохранить основу ее.
Неизвестно, какими путями уже после смерти Саввы Есипова один из вариантов его летописи очутился в Лондонской королевской библиотеке. Историк, мореплаватель и философ XVII века Джон Клиффорд так писал по сему случаю в одном из своих трактатов:
«Московия, которую мы привычно называем дикой, с ее бескрайними землями и морями, по сути дела, страна чудес и парадоксов. Доказательством сему может послужить данная летопись, рассказывающая о событиях странных, необычных и, надо признать, во многом – великих!..»
Особенно Клиффорд обращал внимание на образ Киприана, столь тонко и мастерски выписанный автором летописи, именуя его человеком, достойным не только всяческих похвал, но и преклонения.
Оставим в стороне рассуждения философа Джона Клиффорда, так как Савва Есипов излагал многие случаи и события из жизни Киприана более прозаически, а главное, достовернее.
Известно также, что след Есиповской летописи обнаружился позднее еще в нескольких европейских странах, и в том числе в Швеции. Это оттуда, неизвестно какими путями, несколько шведских рукописных книг вместе с переплетенным с ними сборником на русском языке попали в отдел редких книг публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина. Этот сборник назывался: «Сей сибирский список Ермакове взятие, Туменского посадского человека – Климентия Михеева, сына Устюжанина».
Как удалось установить, сборник представлял собой укороченную редакцию известной сибирской летописи Саввы Есипова. Еще один точно такой же список, известный под названием «Абрамовского варианта», находится в архиве Географического общества СССР, но он сохранился не в полном объеме.
Прискорбно то, что нет достоверных сведений о дальнейшей жизни и особенно о кончине выдающегося сибирского летописца Саввы Артемьевича Есипова.
По одним сведениям, он покинул Тобольск, направляясь в Москву вместе с боярином Ордын-Нащокиным, заболел и умер по дороге. По другим – его выследили и схватили под Тобольском во время рыбной ловли последние из ызык, зная, что он был самым приближенным человеком столь ненавистного им Киприана.
И все же наиболее правдоподобным следует считать рассказ тобольского купца Степана Криводанова, записанный с его слов диаконом Софийского собора Ипатием Веневым.
Купец Криводанов, по словам хорошо знающих его людей, – человек здравый, умный, трезвый, пользующийся большим уважением в городе, рассказывал, что, будучи в земле пермской, встретил там Савву Есипова в одном из монастырей, где тот Савва, приняв постриг, устроил «Письменное поучение», то есть своеобразную духовную школу, в которой приобщал к знаниям и летописной умелости наиболее способных послушников и монахов.
Да будет славно имя этого выдающегося русского человека!
Как ни странно, но похожее невезение сопутствовало и литературным творениям Киприана.
После уже описанного нами похищения летописи «Как приидоша в Сибирь», ее похитили во второй раз. Одни современники приписывали это похищение неутомимому в кознях воеводе Матвею Годунову, другие называли иноземного купца Иоганна Дамлера, третьи говорили и вовсе несуразное: будто бы здесь были замешаны дальние родственники Кучума, прослышавшие о том, что в своих писаниях Киприан не очень-то лестно отзывался о бывшем сибирском владыке.
Утверждали также сведущие люди, что «Как приидоша в Сибирь» читывали не только в царских и боярских хоромах на Москве, но и в латынянском Риме, где сам папа благосклонно отзывался о столь любопытном и занимательном труде и его авторе.
Так это было или не так – подтвердить никто не мог, да и след летописи на длительное время затерялся.
Не повезло и другим творениям Киприана.
Не дошла до нас его еще до Тобольска изданная книга «Синодик», а также объемный, наполовину законченный труд «О чудище златом».
По словам узкого круга лиц, знакомых с этим произведением, и учитывая добросовестность и трудолюбие Киприана, можно предположить, что в то время это был наиболее полный сборник сведений о золотой бабе и ее главенствующем положении среди идолопоклонников Сибири. Также были безвозвратно утеряны, по словам современников, многие вирши и стихиры духовного и назидательного содержания, написанные в разные годы Киприаном, что еще раз говорит о большом уме и добром таланте этого человека, несправедливо забытого или почти забытого в наше время.