Совсем малый срок минул с того дня, как в Тобольск возвратился Киприан, но он уже не раз начинал разговор о новом походе. Киприан знал теперь твердо, убедился на собственном опыте, что, сидючи на месте, не будешь знать и половины того, что творится окрест – в ближних и дальних пределах югорской земли.

Переполненное дорожным беспокойством сердце вновь звало его в дальний путь, но Киприан, понимая, что не сможет на этот раз оставить на длительное время Тобольск, решил послать за себя надежного человека. Как ни трудно было решиться на это Киприану, но все же он остановил свой выбор на Макарии.

Вечером, пригласив Макария к себе, сказал ему без обиняков:

– Отче Макарий! Стар ты годами, но духом и плотью покрепче нас будешь, посему и вручаю тебе дело наиважнейшее: поход новый под руку твою взять суземы югорски дальни. Хоть и будут пищали при вас, но старайтесь воевать более крестом да словом Божиим. Не враги повержены нам нужны, а люди, к вере православной приобщенные. Где таких людей поболе соберется, рубите часовни, а то и церкви малые, со временем и службу в них наладим, даст Бог – пастырями, на духовный подвиг готовыми, не обеднела и николи не обеднеет русская земля.

Не в пример воеводе Годунову – спесивому, замкнутому и нелюдимому, Киприан жил открыто, жизнь эта – без тайн и оговорок – была на виду у всех, он всегда был среди людей. Знали все и о привычках Киприана подолгу беседовать со встречными во время частых прогулок по Тобольску и о том, что любил он вот так, запросто, присесть отдохнуть где-нибудь в укромном месте на берегу Иртыша, когда, кроме неторопливого переплеска волн, ничто не нарушает сонную тишь реки… Вот и сейчас сидел, думал Киприан, а взгляд его уносился далеко-далеко за серо-зеленые, таящиеся в призрачной дымке иртышские плесы, куда он отправлял Макария с самыми верными людьми. «Заботы, тяготы и труды непомерные, ожидающие их на пути, и на моей совести», – с тяжестью на сердце сокрушался Киприан, словно веря в то, что речная волна, как никто, поймет его.

В новый поход выходили восьмером: Макарий, Евпатий, еще три охотника, да три монаха из стражи Герасима. Киприан каждого по отдельности благословил, пожелал доброго пути, долго смотрел им вслед, пока они не скрылись меж деревьев на опушке леса.

После первой ночевки поутру произошла у них удивившая всех встреча. Едва они миновали ложбину перед длинной, уходящей вдаль поляной, как из-за деревьев показалась женщина. На голове ее был кожаный треух, который носили тогда многие охотники, плотная жилетка-душегрея из лосиной кожи, подпоясанная широким ремнем, на котором в кожаных же мешочках был ладно пристроен дорожный охотничий запас, а также узкий нож в деревянных ножнах. За спиной ее висел небольшой мешок, в руках поблескивала начищенным стволом ладная пищаль.

Первым одну из своих верных тобольских прихожанок узнал Макарий.

– Аграфена, дочь моя, ты откуда здесь?

– Да вот, за вами иду второй день, ноне решила открыться. Здрав буди, отче Макарий, и вы люди добрые! – поклонилась Аграфена.

Ее окружили, разглядывали, дивились. Макарий вновь, уже сердито, осведомился:

– Поведай, почто сотворила такое?

– А мне иль тако творить, иль в петлю головой!.. Воеводу намедни повстречала, так он едва не прибил меня, да еще грозил: мол, к ответу будь готова, како муженька твово словим, так и висеть вам с ним рядышком на дыбе!

Глаза Макария потеплели, но отвечал он Аграфене неуступчиво:

– Верю тебе, дочь моя, скорблю, но коли с нами дале намерилась, мысль сию оставь: не бабье дело – по урману с пищалью ходить.

– Отче Макарий! – взмолилась Аграфена. – Аль на погибель во град тобольский пошлешь меня – тебе ли неведом нрав воеводы преподлый?

По всему было видно, что слова эти взволновали окружающих, почти каждый нашел слово в защиту Аграфены, но лучше всех сказал Евпатий:

– Аграфену сию я знаю давненько, как и отца ее, сотника Кузьму Шорина. Она с ним, считай, с детинства в походах бывала, к делу воинскому да дорожному, не смотри, што баба, добро приучена – обузой нам не будет, сгодится.

– Ладно, – нехотя согласился Макарий, – пускай идет до заставы стрелецкой дальней, там посмотрим, как оно будет…

Аграфена в пояс поклонилась Макарию, потом его спутникам, молча пристроилась в конце идущих след в след таежников.

За плечами Евпатия и его товарищей уже лежал длинный страдный путь, когда они подошли к берегам на редкость норовистой речки Кадым-ях. Нещадно петляя меж густо набросанных здесь плоских валунов, она вырывалась к продолговатой каменистой отмели, на возвышенной части которой белела небольшая аккуратная часовня.

Думалось, что не только добрые и сильные, но и по-своему веселые люди сооружали ее. Стены из лиственниц, украшенные незатейливой резьбой, заметная аккуратность постройки и устремленность ее вверх создавали впечатление легкости и воздушности, невольно вызывали добрую улыбку у всех, кто видел это необычное пока в этих краях сооружение.

Еще более удивились пришедшие, когда увидели вокруг часовни немало народа и что здесь идет самая настоящая церковная служба.

Из часовни доносились слова духовных песнопений, и можно было заметить огоньки трех неизвестно из чего слепленных свечей.

Евпатий, знающий языки нескольких лесных и тундровых народов, а также их одежду, обличье и нравы, без труда определил, что здесь были вогулы, остяки и селькупы. Также он заметил, что все они хорошо и добротно по-своему вооружены, хотя оружие – луки, стрелы и копья – лежали сейчас у их ног.

Терпеливо дождавшись конца службы, Евпатий, Макарий и все пришедшие с ними увидели, как на пороге часовни в ветхой, выцветшей, но аккуратной рясе появился пожилой священник с крестом в руке. Благословив стоящих вокруг часовни людей и разглядев среди них Макария, радостно воскликнул:

– Здрав буди, отче, аль не признал меня? – Макарий долго приглядывался и, тоже обрадовавшись, обнял пожилого священника.

– Отче Даниил – привел Господь вновь свидеться с тобой, брате… В тобольском-то граде тебя уж многие и похоронили, дескать, сгинул в суземах темных.

– Почто же сгинул? – с Божьей помощью жив-здоров, слово Божие людям здешним несу по велению владыки Киприана. – Он обвел рукой толпу уважительно глядящих на него лесовиков.

– Не беспокоят тебя те, что еще не крещены ходят? – осторожно осведомился Макарий.

– Ты, видно, про ызык – служителей бабы златой речь ведешь? – Лицо Даниила посуровело. – Было, и не раз, потерпел и я, и люди здешние от басурман сих. Ноне их не шибко часто видно, но поблизости крутятся – грозят по-прежнему.

Три дня, проведенные у отца Даниила, оставили самые светлые воспоминания у тобольчан. Известно, что рассказы о подвигах духовных подчас звучат сказочно, неправдоподобно. Подвиг же этого священника был истинным, и тут совсем не нужно было что-то дополнять, доказывать…

В самом сердце непроходимых лесных дебрей, где на многие сотни, а то и тысячи верст не было ни дорог, ни человеческого жилья, он один с амвона своей маленькой часовни говорил людям о добре, о свете небесном, о том, что это и есть тот Бог, словом которого создано все сущее на земле и чьей власти и величию нет и не будет предела!

К моменту его встречи с тобольчанами Даниил уже знал языки здешних племен – жил, ел, спал рядом с ними, с ними же ходил на охоту, был предельно скромен в жизни, уважал законы и обычаи лесных людей. Недаром уже через год его жизни в здешних местах он получил прозвище: «Данила – правильный человек».

Даниил и Макарий сидели у вечернего костра неподалеку от часовни, неторопливо вели беседу, когда к ним подбежал молодой вогулич и стал взволнованно и сбивчиво говорить что-то Даниилу.

– Это посыльный, охотники прислали его, – сказал Даниил, – весть недобрую принес, будто неподалеку ызык появились, легки на помине…

– А ведь и наших двое в лесу, – забеспокоился Макарий, – как бы беды не случилось… – Он приподнялся, долго стоял, всматриваясь в обступившую их угольно-черную стену леса. И, словно для того, чтобы рассеялись его беспокойства, оттуда подошли, появились у костра Евпатий и Аграфена, не столь усталые видом, как взволнованные.

– Зрели мы, отцы честные, – повел рассказ Евпатий, – днем минувшим неладное в лесу: ызык идут – числом не столь велики, но оружны вельми. Узреть удалось также, што на лицах их – полосы краски черной, што означает, што обрекли они себя на смерть неминучую в честь их идолища златого.

– Думаешь, сюда путь держат? – спросил Макарий.

– Не иначе, – убежденно ответил Евпатий, – людей здешних поднимать надобно!

– Не спеши, сыне, – остановил его Даниил. – Охотники наши на дальних подступах к стойбищам постоянный досмотр ведут. Самые ловкие да хитрые в лесных делах, и хоть ызык тоже хитры премного, незамеченными им не пройти. Ты, отче Макарий, с людьми своими с утра пораньше в часовне затаись и, покуда я знак не подам, не выходите, а уж как с теми ызык повести дело воинское, мы тут сами с охотниками прикинем…

Наблюдая назавтра в узкие оконца часовни за тем, что происходит на ближней поляне, Макарий еще раз убедился в уме Даниила и в его воинской сметке, казалось бы, совсем несвойственной духовному сословию.

Даниил велел окружить поляну тройной цепью охотников, а еще более людей спрятал за ближайшим увалом из мелких камней. Были охотники и на деревьях: пристроились с луками в ветвях.

Ызык, а было их чуть более сотни, шли кучно. В черных кухлянках, таких же оленьих сапогах, с желтыми лоскутами на груди, обозначавшими их принадлежность к самому высшему клану охранителей золотой бабы, они размахивали копьями, распевали на ходу что-то заунывно-тягучее, а то принимались кружиться и подпрыгивать, – то действовала ядовитая настойка из мухоморов, которой они напились перед боевым походом.

– Ну, отче, – проговорил Евпатий, обращаясь к Макарию, – благослови пищали готовить да заряжать, чую, шум тут будет немалый!..

Меж тем ызык подошли чуть ли не вплотную к наброшенным горкой валунам, у которых стоял Даниил и плотно окружавшие его лесовики. Почти все они были низкорослы, худощавы, тогда как ызык – высокие, грузные – выглядели более устрашающе. Из толпы их вышел старший шаман, тот самый, что еще недавно главенствовал на «большом говорении», и вытащил из-за пояса грязновато-желтый сверток. Взмах руки – и перед ним, оседая тяжелыми складками, заструилась искристая ткань с желто-оранжевыми и ярко-карминовыми разводами.

– Вот! – торжественно воскликнул он. – Это покрывало с плеч златой владетельницы, и где оно легло, там отныне и навсегда – ее место и место ее слуг. Вы сейчас бросите к этому покрывалу – великому знаку великого бога – ваше оружие, сломаете эту деревянную городьбу, – он с презрением указал на часовню, – и удалитесь к вашим стойбищам. Иначе вы умрете сейчас, тут же!

У старшего шамана за плечами был пристроен колчан с луком и стрелами. Справа и слева на поясе висели два длинных ножа в костяных ножнах, еще один нож, зазубренный, кривой, был в его левой руке, а в правой он сжимал короткое боевое копье с вытянутым длинным наконечником. Даниил же, подходя к шаману, был безоружен, но, несмотря на это, ни в походке, ни во взгляде его не чувствовалось робости.

– Выслушали мы слова твои, – обратился он к шаману, – теперь послушай, что я буду молвить. Не от силы, а от злобы преподлой пугаешь ты народ лесной. Вы идола, пусть и златого, посмели богом всесильным назвать, но время его прошло, ныне все дороги нашему, настоящему и единому Богу открыты, он всевластен на земле, на небе и в сердцах людей, так что не мы, а вы бросите сейчас оружие свое к дверям этой часовни и уйдете отсюда, посрамленные, но живые.

Старший шаман был так удивлен словами Даниила, что некоторое время лишь таращил на него глаза, потом надул щеки и громогласно, заливисто расхохотался – раз и другой, тыча пальцем в грудь Даниила.

– Ты, ты!.. – все еще всхлипывая от хохота, повторял шаман. – Ты мне, нам, непобедимым воинам тундры, грозить будешь? Да я поведу пальцем, и вас как ветром сдует с травы!

– А ну, оглянись, – повел руками по сторонам Даниил.

За то время, пока они вели разговор, не только поляну, но и подступы к ней заполнили вогуличи и остяки.

Старший шаман, сразу помрачнев лицом, окинул взглядом столь нерадостную для него картину, а когда вновь повернулся лицом к Даниилу, увидел, как за его спиной выходят из часовни и становятся один к одному неизвестно откуда появившиеся здесь русские охотники с «проклятыми палками из грома»[40] в руках.

Зашатались, будто раскачиваясь от ветра, кусты на ближайшей опушке, и оттуда стали выходить все новые и новые толпы лесных жителей, и вскоре старший шаман ызык, впервые испугавшись, понял, что нынешний день станет последним днем в жизни его племени.

Он медленно опустился на траву и некоторое время сидел, раскачиваясь из стороны в сторону, потом, видно, вспомнив, что и свои, и чужие воины смотрят на него, поднялся и, испустив крик, похожий на предсмертный вой загнанного в капкан волка, выхватил из ножен на поясе два ножа и всадил их себе в грудь, падая, заваливаясь на спину.

Десятки стрел взлетели в небо – это охотники, празднуя победу, били из луков, но все ж большинство из них не упустили случая, чтобы хоть как-то, но задеть, унизить прикосновением копья или ударом ножа это желтовато-искристое покрывало, одевавшее плечи златого чудища – средоточия зла и ужаса здешних мест, окончательно потерявшего, как им казалось, свою страшную власть.

Куда только девались прежняя спесь и заносчивость воинов-ызык! Как побитые собаки, поджавшие хвост, прячутся куда-нибудь подальше, так и они, не поднимая голов и не оглядываясь по сторонам, подходили к часовне, бросали к ее двери луки, ножи, копья и стрелы и уходили, скрывались один за другим в глубине леса.

– Слава в вышних Богу! – широко перекрестился Даниил и, сняв с груди крест, так же широко, на все четыре стороны, благословил им всех собравшихся у часовни. – Отныне еще на один кирпич укрепится, и возвысится храм веры православной, еще одно благое дело запишет она в свои скрижали, ибо издавна речется в народе, что самый худой мир краше самой доброй ссоры!

– Думаешь, после сего смирятся ызык? – спросил стоящий рядом Евпатий.

– Смиренья в них и близехонько не было и не будет, – ответил Даниил, – но что притихнут они на какое-то время, злобу тая – сие знаю доподлинно.

– Тако сие, – согласился Евпатий, – у них ведь натура волчья: прибили, прищемили хвост – будут покуда по норам отлеживаться.

От каменистых россыпей у часовни отца Даниила Евпатий повел своих спутников строго на север. Просторные поляны, будто подпоясанные кушаками из плотных зарослей кустарников, уступили вскоре место узким извилистым прогалинам, а потом лес так плотно сдвинул деревья, что порой и пройти меж них было невозможно.

Всегда терпеливый, не жалующийся на дорожные тяготы, Макарий и то сказал как-то Евпатию:

– А верен ли путь наш, друже? – тако дале пойдем, и света-солнышка сквозь древы плотны не узрим вовсе.

– Узрим, узрим, отче Макарий, – в этих местах только и ход здесь, а по сторонам чащоба столь непролазна, што и не всякий зверь туды насмелится.

А лес меж тем все густел и густел – матерые, неохватные сосны все выше вздымали к небу могучие, сцепившиеся в вечном единоборстве ветви, а по корням, бугрившимся у земли, змеились длинные плети плотно скрученных прошлогодних трав, лепились, наползая друг на друга, мхи и лишайники.

Лишь на четвертый день выбрались путники к узкой, в каменистых россыпях лощине, по дну которой ярился, бил брызгами ручей. Идя по его течению, путники вышли вскоре к нагромождению замшелых камней, окруженных стволами семи гладкоствольных лиственниц.

У основания их были аккуратно уложены несколько присыпанных углем и пеплом деревянных идолов – сядаев, а чуть в стороне высился вкопанный в землю большой деревянный крест.

– Что означает сие? – спросил у Евпатия Макарий. – И капище идольское, и крест Животворящий рядом?

– А означает сие, отче, што вера наша и сюды пришла и веру их идольску пересилила. Коли люди здешние дикие идолов своих углями присыпали, то бишь земле отдали, а крест поставили, значит, приняли или готовы принять учение Христово.

– Помолимся, братие, – негромко сказал Макарий, – и ежели в обрат в Тобольск Господь нам поможет добраться, то перво-наперво о всем виденном здесь владыке Киприану поведаем.

Давно не испытывала Аграфена такой душевной легкости, ибо только так и можно было назвать ее состояние, когда ни печали не мучили, ни заботы, не томилось тяжестью сердце, а мысли, словно далекие-далекие облака, появлялись, чтобы тут же исчезнуть, не беспокоить ее.

Как говорится, на ногу Аграфена была легка, никогда, даже во время самых дальних переходов, не уставала, чем заслужила уважение спутников.

Повелось так, что во время пути Аграфена всегда шла вслед за Евпатием, а порой и впереди его. Он знал, что она не пропустит ничего достойного внимания. Поэтому был спокоен за Аграфену.

Как-то к полудню, когда они вышли к наносам, образующим берега безымянной болотистой речки, Аграфена, и на этот раз шедшая впереди, вдруг, будто споткнувшись, остановилась, указывая Евпатию на незаметный травяной бугорок. С края его можно было различить следы сапог из шкуры молодого оленя, о чем Аграфена тут же и сказала Евпатию.

– Верно, сестрица, – подтвердил тот, – токмо еще одного не поведала: таких оленьих сапог здешни дикарски люди не носят. То пришельцы из мест дальних. Надобно нам здесь побыть срок малый, осмотреться, а уж потом и дале в путь-дорогу.

В эту минуту Евпатий, споткнувшись о гнилой сук, склонился, чтоб убрать его, и тут же услышал, как над самой спиной просвистела стрела. «Вот они, гости незваны!» – мелькнуло в голове. Он тут же упал, мгновенно откатился в сторону, успев крикнуть товарищам:

– За кусты, живо!

Аграфена первой увидела, как из-за деревьев на берегу речки выскочили трое низкорослых охотников, одетых чудно, не по-здешнему, с большими черными луками в руках, и принялись споро осыпать стрелами кусты, где укрылись на время тоболяки.

– Аграфена! – крикнул теперь уже из-за травяной кочки Евпатий. – Ты вон тех троих пугни, а я к отче Макарию намерюсь, а потом мы с охотниками нашими, как надобно, распорядимся.

Аграфена тут же вскинула пищаль и точным выстрелом выбила лук у одного из пришлых охотников. Он вскрикнул, схватился за потемневшую от крови руку, закружился на месте.

Аграфена ожидала, что его товарищи тут же отступят, укроются за деревьями, но они бесстрашно посылали стрелу за стрелой, метили в мелькающих за кочками охотников Макария.

Вскоре оттуда грянул залп. «Добрался-таки Евпатий», – подумала Аграфена, успев вновь зарядить пищаль, и хотя вновь вскинула ее, поняла, что надо подождать… С разных сторон набегали низкорослые охотники, и число их росло на глазах. Вскоре они расползлись по опушке, как опара по квашне, и тут впервые Аграфене стало страшно. «Боже мой, откуль их столько?» – успела подумать она, как большая черная стрела уже на излете ударила ей в ногу чуть пониже колена, потом другая стрела пробила ей пальцы на этой же ноге, и она, едва сдерживая рвущийся из груди крик боли, поползла к кустам возле травяных кочек, откуда по очереди били из пищалей ее товарищи.

Евпатий, несмотря на посвистывающие вокруг стрелы, выскочил навстречу, подхватил Аграфену, подтащил к небольшой впадине у кустов.

Боль волнами ходила по телу, но Аграфена, чуть отдышавшись, хоть и с трудом, сказала Евпатию:

– Отче Макария уводите – медлишь чего?

– А вот чуть приглядимся, пугнем этих пришлых, тогда все разом и уйдем.

– Поздно будет, Евпатий, вон погляди-кось в сторону ту…

Теперь уже и слева от приречных песков, перебегая с места на место, надвигались пришлые низкорослые охотники.

– Аль разум вовсе потерял? – собрав все силы, крикнула Евпатию Аграфена. – Един путь сейчас вам: кустами да вон в ложбинку ту, што у берега справа, дале лес вельми густой, уйдете…

Евпатий, у которого пребольно щемило сердце, глядя на Аграфену, тут же велел одному из своих охотников:

– Перетяни ей чем-нибудь подручным ногу-то, кровью изойдет, а мы, как отца Макария выведем, сейчас же за вами вернемся.

Когда все ушли, Аграфена сказала оставшемуся с ней охотнику, угрюмому мужику:

– Спаси Бог за подмогу твою, а счас ступай торопко – кабы там с отцом Макарием чего не стряслось.

– Евпатий по-другому наказывал.

– Да иди ты, господи! Я пока и одна управлюсь…

«Управиться» Аграфене не удалось. Вскоре место, откуда она по-прежнему била из пищали, окружили пришлые люди. Если бы она понимала их речь, то узнала бы, как стремятся они поскорее захватить ее, называя «шамановой бабой, порождением злого духа, черным проклятием леса»; но она, едва успевая перезарядить пищаль, вновь укладывала на землю наиболее рьяно стремившихся к ней пришельцев.

Потуже перетянув ногу ремнем, Аграфена попробовала ступить на нее и, видя, что это хотя и с большим трудом, но удается ей, как могла, улыбнулась. Значит, она еще может быть к пользе – отвлечь на какое-то время эту орущую в дикой ненависти свору врагов, чтобы охотники и монахи могли как можно дальше увести отца Макария – надежно спрятать его в таежной глуши.

– Быть к пользе… – вслух произнесла Аграфена свои слова, только что мелькнувшие у нее в голове, – и значит сие, што осмелиться надобно до конца… – Господи! Творю сие для блага людского, на то прошу благословенья Твоего, а я осмелюсь, осмелюсь…

Высыпав из кожаного мешочка оставшийся еще у нее порох, она бережно завернула его в конец распущенного на груди платка, затем достала из другого мешочка трут, кремень, огниво, и когда уже почти в трех шагах от нее возникли над кустами головы сразу нескольких чужих охотников, высекла искру… Трут задымился, вспыхнул трепетно подрагивающим огоньком, который она, вздохнув и произнося слова молитвы, поднесла к платку, где был завернут порох…

Якуты, потерявшие в сражении у безымянной еще в то время речки более половины своих воинов, так рассказывали потом об этом, возвратившись на свою землю, в преданиях Олонхо:

«… Известно, что наша священная покровительница медная баба Дъэс Эмэгэт – родная сестра золотой бабы Юмалы, которую охраняют люди племени ызык. Бояться они стали новой русской веры, что грозит им, и уже отступают кое-где пред ней, поэтому и позвали нас, своих братьев, чтобы мы помогли им эту веру сбросить, уничтожить, предать огню!.. Вот мы и пришли им на помощь, но Дъэс Эмэгэт отвернулась от нас… Бились мы храбро и долго и стали уже одолевать врагов, как их предводительница и сестра злого духа черная шаманка встала вдруг сразу пред нами, вспыхнула огнем и дымом, и тогда мы, призывая на помощь Дъэс Эмэгэт, бросились кто куда, чтобы поскорее убежать от этого проклятого места, шаманка же по-прежнему, вся в дыму и огненных искрах, пробежав по лугу, прыгнула в воду. И вновь посыпались искры, и расступились, негодуя, волны, принимая в свое лоно черную шаманку…»

Когда от одного из умирающих остяков, бывшего вместе с якутами, стало известно о страшной смерти Аграфены, то Макарий сказал:

– Испокон веков славилась подвижниками земля русская. Вот и Аграфена, царствие ей небесное, подвигом ныне возвысилась – жизни не пожалела, нас спасаючи… Из сего выходит, братие, что обратной дороги мне во тобольский град – нету.

– Как же это, да што ты, отче? – послышалось со всех сторон.

– А вот так, – отвечал Макарий. – На месте, где Аграфена-подвижница Богу душу отдала, часовню аль церковку малу поставлю и буду здесь Богу служить до скончания века своего.

Часовня, потом монашеский скит, а позднее и женская Аграфеновская обитель старообрядческого толка просуществовала на этом месте в прииртышской тайге до 1770 года, когда ее дотла уничтожил многодневный лесной пожар.

В то время имя Аграфена было самым распространенным в здешней местности, так как в память тобольской воительницы этим именем называли едва ли не каждую родившуюся тут девочку, да и безымянную речку, где Аграфена свершила свой подвиг, стали именовать «Аграфеновой рекой», потом попроще – «Аграфеной», а впоследствии и совсем сокращенно: «Феной» или «Еной».

Течет она и поныне, и автору этих строк после долгих, многолетних поисков довелось побывать на ее берегах, хотя теперь, по сути дела, это узенький таежный ручей и никто, даже из старожилов этих мест, не помнит ни о его названии, ни о событиях, происходивших здесь много лет тому назад.