Седьмые сутки подряд с верными ему охотниками уходил Филипп от преследования ызык. Это ни в коей мере нельзя было назвать только погоней, потому что здесь шла смертельная игра на выносливость, выдержку и на преодоление всех тех поистине дьявольских хитросплетений, которые так ловко умели раскидывать ызык на пути своих противников.

Двух упряжек лишились приверженцы Филиппа еще во время сумасшедшей гонки по берегу Мангазейского моря, когда олени, ломая ноги и рога, вместе с людьми и нартами с ходу влетели в хитро замаскированную ветками и травой «волчью яму». Еще одну упряжку потеряли при переправе через протоку в обских низовьях, налетев на засаду ызык, устроенную на небольшом островке. Так что к концу пятого дня, когда они остановились на краткую ночевку у болота, у них оставалось всего две упряжки.

Как говаривали встарь, Филипп был «человеком безоглядной веры», то есть то, что он делал для нее и во имя ее, всегда вызывало уважение, любовь и приверженность окружающих его людей. И в этот раз с ним были такие же люди: охотники Никита Бровин и Конан Надеин, да еще старые знакомцы: трое остяков-следопытов, не раз проверенных в тундровых и таежных скитаниях, а то и в бою. Ловко, быстро, с охоткой делали они все, что приказывал им Филипп, не спрашивая, куда, зачем они несутся сломя голову, теряя людей и оленей, и где и когда будет конец их пути.

Филипп всегда ценил присущую им ненавязчивую уважительность, полное отсутствие любопытства и выдержку, поэтому решил, что нельзя дальше откладывать и нужно посвятить их в свои замыслы.

После более чем скудного походного ужина, а также обязательной молитвы перед сном Филипп начал свой разговор с того, что неожиданно низко поклонился своим спутникам несколько раз подряд. Это вызвало недоумение, замешательство, а у охотника Никиты Бровина, человека редкого бесстрашия, даже испуг в глазах.

– Штой-то ты, отче, – так же испуганно спросил он, обращаясь к Филиппу, – аль притомился, или, не дай бог, занедужил?

– Ничем я не обуреваем в минуту сию, – отвечал, скорбно глядя на него, Филипп, – кроме как виной пред вами, други мои – сотоварищи… Много взял на себя, да, видать, не по уму мне это, не по силам, вишь вон, не сумел вас привести сюда сохранно… Едино благо, что сотворили мы, так это что выманили сюда ызык преподлых с шаманом их старшим Нохо[35]. Место тут не просто есть: вот впереди пред нами. – Филипп широко провел рукой, указывая на уходящие к горизонту полосы розовато-лиловых испарений. – Гиблые топи болота Уса-Нюр. Здесь, в междуречье Усы и Большой Сыни, начинаются земли племен зырянских[36]. Нохо же в своей ненависти и желании хоть как-нибудь меня со свету свести, забыл, видно, что ходу ему тут нет. Зырянские племена – многолюдны, сильны, своим богам поклоны бьют – почитают их, а идолище златое им и на дух не надо – не приемлют крайне! Отсель у них с ызык и вражда смертельная идет.

– Выходит, мы сейчас меж двух огней попали? – осторожно осведомился Никита Бровин.

– Выходит, так, – согласно кивнул Филипп, – но, во всяком случае, к нам, к вере нашей шаманы зырянские более склонны. А вот ызык – племя проклятущее – тож их враги первые!

– Так пущай они и сшибаются друг с другом! – неожиданно воодушевившись, воскликнул подвижный, сноровистый Конан Надеин. – А нам в обрат можно…

– Э нет, Конанушко… – грустно улыбаясь, возразил Филипп, – полдела делать, что щи без соли хлебать. Ызык только и идут, что за нами, вернее, за мной, я им приманка желанная… Пускай гонятся до капища зырянского – столбов каменных, там и ызык, и наша судьба решится.

– А ежели не в нашу сторону? – осторожно осведомился Никита Бровин.

– А сие уж в руках Бога, в Его воле, ибо Ему одному ведомо, какой мерой деяния людские мерить. Нам главное – неотступными в правде быть, а правда эта – святая вера православная, коей служить до последнего дыхания своего будем!..

Закончив на этом речь, Филипп медленно, будто руки его отяжелели разом и налились силой, неторопко перекрестился, не поднимая низко склоненную на грудь голову, и лишь потом посмотрел на товарищей. Забота, беспокойство, даже душевная боль, только что выражавшиеся на его лице, ушли, растаяли. Взгляд, как бы наполненный дивным, неземным светом, совсем по-другому осветил его лицо, и казалось, что отблески этого света легли также и на лица людей, потрясенно глядевших сейчас на Филиппа, хотя суть и меру происходящего им не дано было понять…

Священные каменные столбы Мань-Пупу-нёр[37] стояли на склоне горы того же названия, где располагалось зырянское капище. Не так уж и высокие, где-то под тридцать метров, эти столбы меж тем поражали взгляды нечастых здесь людей редкой вычурностью очертаний и столь же замысловатыми сетками трещин, и хотя были явно природного происхождения, казались изваяниями древних, может быть, звездных пришельцев, пытавшихся выразить в этих изваяниях что-то очень нужное нам, стертое теперь ветрами, дождями, а главное – временем.

Склон горы Мань-Пупу-нёр испятнали заросли сизовато-багряной травы, казавшиеся издали одним покрывалом, раскинутым у ног каменных изваяний, что четко вырисовывались на фоне уходящей к небу тайги и заснеженных гор Северного Урала.

Все это Филипп и его спутники увидели через несколько дней, когда рано утром неожиданно сник и рассеялся густой морозный туман и горный ветер, а может быть, и ветер с не так уж далекого отсюда Карского моря заструился свысока, требовательно напоминая о себе льдистым дыханием.

Лишь один человек в бело-черной оленьей кухлянке зырянского покроя, увешанной к тому же песцовыми и лисьими хвостами, встретил Филиппа и его спутников на площадке у каменных столбов. По всему было видно, что он стар, но шагал, приближаясь к спутникам, уверенно, с достоинством неся голову с пышными седыми волосами до плеч и не менее длинными усами и бородой.

Пристально, ощупывающе вглядываясь в лица прибывших и непонятно чему при этом улыбаясь, он обошел всех и задержался возле сидящего на нартах Филиппа.

– Большой ыклын, ты? Ты! Я узнал тебя! – почти правильно выговаривая русские слова, воскликнул старик в кухлянке. – По всей тундре слух идет, да и к нам в лес донесся, будто ты, забросив моления Богу своему, войну с ызык ведешь неотступно?

– Войну, не войну, но в меру сил своих гнал и гнать буду с земли русской врагов веры нашей! – Воодушевленный своими же словами, Филипп попытался даже привстать с нарт, но его удержал стоящий рядом Никита Бровин.

– Я тоже враг тебе! – с вызовом проговорил старик.

– Нет, – не согласился Филипп, – зырянские люди никогда не были врагами русских людей, вот почему я и пришел к вам с просьбой.

– О чем просьба?

– То поведаю шаманам и первым людям вашим, допусти…

– Будь по-твоему, ибо ведомо мне, сколь чисты дела и помыслы твои, большой ыклын, – согласился старик, и вновь, как и в начале разговора, внимательно оглядев спутников Филиппа и безошибочно выбрав из них Никиту Бровина и Конана Надеина, велел им:

– Вы покрепче других – берите ыклына вашего да за мной поспешайте неотступно.

Охотники тут же подхватили Филиппа и направились вслед за стариком в черно-белой кухлянке. А навстречу им из-за камней у входа в большую пещеру стали выходить зыряне с луками и пиками в руках, число их росло на глазах, и вскоре они заполнили почти всю площадку, над которой мрачно нависали каменные изваяния священной горы Мань-Пупу-нёр.

Одним из главных героев зырянского фольклора является Яг-Морт – лесной человек. По-разному представал он в сказаниях, песнях и рассказах у вечерних костров. То это был молодой, удачливый охотник, то добрый обманщик – хитрый сказочник, то богатырь, всегда побеждавший других богатырей, но чаще всего он представлялся слушателям крепким улыбчивым стариком, длиннющие волосы которого и борода опускались едва не к поясу черно-белой оленьей кухлянки с лисьими и песцовыми хвостами, которую всегда носил Яг-Морт.

Вскоре после окончания войны 1941–1945 годов судьба, как говорится, занесла автора этой книги в один из отдаленных районов Северного Урала, где в верховьях удивительной прозрачности и голубизны реки Ляпин добывали в то время горный хрусталь. Именно здесь в один из воскресных вечеров у костра и довелось услышать мне от старого охотника-коми одну из легенд, участником которой был лесной человек Яг-Морт. Охотник-коми не знал русского языка, и его слова подчас с грехом пополам переводил молодой рабочий из геолого-разведочной экспедиции, уже несколько лет подряд работавшей в этих местах. Перевод его был нескладным, сумбурным, но рассказ интереса от этого не утерял. Привожу его таким, каким слышал в тот вечер.

«Однажды на вершине священной горы Мань-Пупу-нёр, там, где стоят ее каменные боги-изваяния, сошлись в поединке два больших шамана: один был из племени злобных людей – ызык, другой служил Богу русских. Судьей в их поединке был лесной человек – Яг-Морт, как никто знающий меру справедливости в каждом поступке человека: в жизни его, в охоте и в бою.

Надо сказать, что шаман ызык, несмотря на то что был еще не стар, ловок и крепок, ненавидя служителя русского Бога, ранее никак не соглашался сойтись с ним в бою, говоря, что того не велит ему его хозяйка – золотая баба. Может, хитрил, а может, и по-настоящему боялся.

Служитель русского Бога был умнее этого шамана. Он привел его на священную гору Мань-Пупу-нёр, где властвовали наши законы – законы народа коми, а по ним выходило, что отказываться от поединка – самый большой позор для мужчины.

Большой шаман ызык и тут попытался вывернуться, говоря, что не может биться со служителем русского Бога, так как тот ыклын – безногий, убогий человек, но Яг-Морт на это сказал:

– Поединок чести и ловкости настоящие воины никогда не откладывают. Вон внизу, на поляне, где течет Бур-Ель[38], короткая скользкая трава. Русский ыклын не может ходить, он сидит на нартах, пусть так же на нарты сядет и шаман ызык, они будут сражаться сидя!..

Добрая погода выпала в день поединка, да и могла ли она быть другой на земле коми – Мича-Му?[39]

И шамана, и служителя русского Бога вооружили короткими боевыми копьями, привязали каждого к нартам и установили их на поляне в разных концах ее. И начался бой, которого до сих пор не видели ни земля, ни небо… Легкие нарты противники посылали то вперед, то вправо, то влево, упираясь копьями в землю, и нарты легко скользили по траве.

Сильные руки были у шамана ызык!.. Пусть немного вскользь, но он дважды успел распороть копьем одеяние русского ыклына – окровавить его бок и плечо, но тот вывернулся, мгновенно перекинул копье из одной руки в другую, послал-бросил нарты вперед, и теперь уже кровь шамана брызнула из широкой раны на груди. Он яростно крикнул, почти завыл, срывая голос, как воет попавший на острие ножа матерый волк, взмахнул руками и, падая и переворачивая нарты, растянулся, застыл на траве… И тогда люди, окружавшие поляну – охотники-коми, воины их и другой пришлый народ, бросились к служителю русского Бога, славя его бесстрашие и воинскую умелость, понесли вместе с нартами к тому месту, где стоял лесной человек – Яг-Морт. И сказал тот громко, чтобы слышали все, кто был на поляне:

– Он победил, потому что был прав, и даже наши боги при этом взирали на него благосклонно. Он победил также и потому, что у него, больного убогого человека, сила духа оказалась во сто крат сильнее телесной силы! Восславим этого человека, и пусть старики рассказывают о его подвиге молодым, а те, когда к ним тоже придет старость, повторят это же своим внукам…»

Так говорил старик-коми, сидя у костра на берегу редкой голубизны горной реки Ляпин, а не так уж и далеко от этого места, на полузаснеженной священной горе Северного Урала, по-прежнему высились каменные изваяния Мань-Пупу-нёр, молчаливые свидетели этой столь давней, но, по всему видно, правдивой истории.

Известно также, что в одном из вариантов Есиповской летописи есть такая запись, сделанная рукой самого автора – Саввы Есипова:

«А ныне явился к нам во тобольский град и предстал пред владыкой Киприаном известный ему охотник Конан Надеин, обличьем страшный, изможденный крайне, в скитаниях своих едва живота не лишившись…

Но хуже всего было то, что принес охотник сей, Конан, весть черным-черну о кончине рыцаря веры Христовой – отца Филиппа, да будет ему Царствие Небесное и слава, и ныне и присно и во веки веков. Аминь!»

И еще принес Конан словеса отца Филиппа ко владыке Киприану, на смертном одре реченные: «Мол, грешен и грешен я бессчетно пред Господом, верой нашей святой и пред тобою, владыко. Мне, протопопу смиренному, во молитвах бы надобно денно и нощно пребывать, а пришлось в ратоборствия пускаться, ибо злобен и неотступен есть враг Христов, и, увы мне, молитовкой да словом добрым не всегда возьмешь его, а значит, и не всегда вере нашей Христовой дорогу откроешь. Еще и еще раз винюсь в том, но если есть хоть капля малая прощения грехам моим, то вспомяни меня, владыко, в молениях своих, и тем аз многогрешный хоть в малом душу мою успокою, представ на суд Божий…»

В тот же день печален во время вечерней проповеди в храме так молвил владыка Киприан, к народу обращаясь:

– Восплачем же, братие и сестры, о кончине воина Христова – отца Филиппа, чей подвиг вечным светочем будет для всех людей веры православной!..

«Как всегда, прав был в словесах своих владыка Киприан, – писал далее Савва Есипов, – ибо далеко окрест по тундрам и лесам пермским и рифейским разнеслась весть о „великом ыклыне – большом русском шамане Филиппе“, и люди, удивленные мужеством его в борьбе за веру Христову, говорили, что, видно, сильна и права эта вера, и посылали людей своих выборных в Тобольск, чтоб узнали они, как ту веру принять…»