Времена, о которых идет речь в нашей истории, были на редкость щедры на легенды, сказания, витиеватые песнопения-думы и даже действительные события, особенно исторического плана, в пересказах тогдашних краснобаев-повествователей выглядели на редкость приукрашенными, а то и вовсе неправдоподобными. Особенно заметный след оставила на многие годы Легенда о Юмале – золотой бабе, главном и самом могущественном идоле тогдашней Югры.
Еще в Новгородской летописи 1396 года автор ее, сын посадника Дмитрий Мирошкинич, рассказывая о пермском епископе Стефане, сообщал: сей пастырь науча пермскую землю вере Христове, а прежде кланялися зверем и деревом, воде, огню и напервейшему из идолов всех – бабе златой.
Более или менее правдивым рассказом о том, как и откуда попал этот идол в пермские леса, а потом и в Югру, следует считать сообщение, приведенное в летописи римского историка Юлия Помпония Лета «Комментарии к Флоре» (1480 год). Он считал, что предки современных венгров – угры (югры), или, как их еще называли в древности – аримаспы, участвовавшие в походе короля вестготов Алариха на Рим и в последующем разграблении города, захватили там и привезли к Ледовитому океану, где они тогда обитали, некую золотую статую женщины.
Одни рассказывали, что она столь прекрасна, что люди, стоило им взглянуть на нее, слепли. Другие уверяли, что она изображает на редкость безобразную старуху с сыновьями и внуками, третьи, уже в более позднее время, именовали ее статуей Мадонны с ребенком на руках, выкраденной в одном из католических храмов. В общем, никто и никогда не мог определить, сколько в действительности у нее образов и имен, не мог достоверно сказать, откуда она появилась в Югре, где была до этого. Например, в китайском трактате XIII века «Светоч непознаваемого» рассказывалось о фигуре древней богини бессмертия Гуань Ин, отлитой из чистого золота, и о том, как эта богиня была похищена племенами кочевников и увезена на озеро Бу Ин (Байкал). В якутских народных сказаниях «Олонхо» Юмилу поочередно называли то золотой, то медной бабой, а на Дальнем Востоке самоеды в своих сказаниях именовали ее «владетельницей золотого ключа», будто бы запирающего от льдов двери в Берингов пролив. За долгую свою жизнь она не раз меняла хозяев, что было результатом кровавых сражений за обладание ею, но все же главными из них были охотники юрако-самоедского племени ызык, именовавшие себя истыми и единственными потомками аримаспов.
Ни одно племя ни в лесах, ни в тундре не имело таких изуверско-жестоких законов, какие были у ызык. Недаром они постоянно повторяли: «Только мы – настоящие люди, остальные – тени их. Мы одни удостоены великой чести быть служителями и охранителями золотой владетельницы…»
До развала Сибирского ханства в 1582 году ызык, несмотря на свою малочисленность, были одним из могущественных племен на Югре: в тундре, в лесах, вплоть до самого моря. На всем этом огромном пространстве никому бы и в голову не пришло в чем-нибудь, даже в самом малом, ослушаться веления ызык. Мало того, неукоснительно соблюдались правила и сроки обязательных приношений – даров золотому идолу: самые лучшие меха, каких никогда и не видывали на Москве, древние монеты, слитки серебра и золота, горсти драгоценных камней-самоцветов. Все это передавалось в руки шаманов ызык, так как простым людям видеть золотую владетельницу было невозможно. После того как московская власть в лице воевод и их окружения стала утверждаться в Тобольске и окрест, ызык забеспокоились. Имя золотого идола, о котором раньше не только боялись говорить, но и думать, уже не казалось столь страшным.
Находились отдельные люди, а то и целые племена, которые не только не выказывали беспрекословного повиновения Юмале, но и отрицали ее главенство среди северных богов.
К примеру, остяки и вогулы стали поговаривать о том, что пора вернуть власть их богу Нуми-Торум и его жене Калтысь – матери всего живого. Самоеды из дальних приморских племен все заметнее и громче славили своего бога – Илибем-берти. Шаманы ызык неистовствовали, призывая все грозы и беды на головы отступников и в первую очередь – на голову нового, но грозного для них врага: «большого шамана» русских – Киприана.
Вскоре в непроходимых дебрях урочища, где, по преданию, обитало когда-то племя соболиных самоедов «нях-самар-ях», ызык собрались на «большое говорение» – экстренный военный совет.
Здесь были все их шаманы, старшие охотники – вожаки родов и почти половина тех, кому была доверена охрана и сбережение их божества – Юмалы. Люди эти отбирались и готовились к своему служению с детства. В знак того, что они дали «земную и небесную клятвы» на вечную верность Юмале, их щеки украшали по два продолговатых рубца, нанесенных специальными жертвенными ножами.
На «большом говорении» первым речь повел один из этих людей, тот самый старый ызык, которого мы видели, когда он следил с группой охотников за стругами Киприана, а потом так яростно выступал против негона «Екдыходе».
Вначале он говорил убежденно и будто бы спокойно, но вот ызык повысил голос, вскочил на ноги, губы его побелели, звуки, вылетающие из горла, напоминали скорее яростный клокочущий хрип, чем обычную человеческую речь:
– Я не могу больше смотреть на золотую владетельницу, я не смею поднять на нее глаз, вы слышите это, люди ызык, потомки аримаспов? Я говорил, я трижды и трижды говорил вам, чтобы вы уничтожили, смели с лица земли, развеяли по воде пепел главного шамана русских – Киприана. Люди леса и тундры все больше и больше верят ему, его Бог приходит в стойбища здешних племен, пройдет немного времени, и люди ызык начнут пятиться перед этим Богом! Вы этого хотите, этого?.. Скорее я вырву себе сердце у ног златой владетельницы, чем допущу такой позор!.. – Соберите все свое мужество, напрягите ум, соберите также светящиеся камни, до которых так жадны русские! Стрелой, ножом, подкупом, но Киприан должен быть уничтожен – этого хочет золотая владетельница, хочу я, хотите вы!
Старый ызык выскочил в круг, размахивая руками, закрутился на месте и тут же, задыхаясь, рухнул на землю, судорожно раскинув руки.
Старший шаман ызык поднялся, вышел в круг и, указывая на распростертое перед ним тело, мрачно проговорил:
– Он прав, он прав, потому что он настоящий ызык. И слова его настоящие. Все расходитесь до вечера, забудьте все дела: охоту, женщин, думайте и думайте… Вечером каждый из вас скажет свое слово, как извести русского Киприана, как извести веру его Бога. Мы встали на дорогу войны, такой, которой еще не было в здешних лесах, не было в здешней тундре!.. Владетельница! Мы успокоим твое сердце, мы – прах из праха у ног твоих…
Ызык – лучшие из лучших охотники и воины на Югре, так тщательно охраняли место, где проходило «большое говорение», что казалось, сюда не проскользнет и мышь, не то что человек, но на сей раз утверждать так было бы преждевременным.
Когда участники «говорения» оставили до вечера поляну у бывшего капища золотой бабы, с ветвей матерой разлапистой сосны спустился вогулич Егор.
Нужно было обладать его терпением, чтобы в течение трех суток без еды и питья следить за тем, что говорят, к чему готовятся ызык, прячась то под корнями деревьев, то в ветвях окруживших поляну сосен, то среди каменистых россыпей старого капища.
Нередко Егор был столь близок от ненавистных ему ызык, что стоило протянуть руку, и он смог бы ухватить кого-нибудь из них за горло или достать ножом; но выдержка опытного таежного охотника брала верх, и Егор, и без того сдерживающий дыхание, замирал на месте.
На поляне Егор ползком добрался до ближайшей болотистой низины, жадно, вволю напился воды и, присев, откинулся спиной к стволу ели. «Ызык думают сейчас, нужно подумать и мне, – решил Егор, – что делать после того, как закончится их совет? Возвращаться в Тобольск или отомстить ызык здесь же, на месте, за все их бывшие злодеяния и за то, что они готовят против Киприана сегодня? Как это сделать? Научи, Господи», – неожиданно для себя прошептал Егор, вспомнив, что так всегда говорил в подобных случаях близкий его сердцу человек – Герасим.
И вновь собрались на «говорение» шаманы и старшины родов ызык, но теперь уже не у старого капища, а рядом, на берегу безвестной таежной речки.
Огромный костер из трех склоненных друг к другу лиственниц отбрасывал желтовато-багряные отсветы на поблекшую зелень сосен. Дым вместе с россыпями огнистых искр медленно кружился над поляной, таял в сизовато-сумрачном небе.
Можно было только дивиться безмерной злобе и ненависти, с которой каждый из говоривших на совете предлагал свои способы устранения Киприана.
Устроившись среди нависших над водою ветвей огромной сосны, Егор до боли сжимал зубы, судорожно придерживая у груди пищаль. Слишком важным было то, что он слышал и услышит еще, а то бы он не выдержал: этот старший шаман и тот сумасшедший старый ызык, который еще недавно корчился, безумствовал здесь, на поляне, выкрикивая одно и то же слово: смерть, смерть, смерть! Разве могут такие жить среди людей?
В это время старый ызык, как видно, вполне оправившись от недавнего беспамятства, вновь выбежал на поляну.
Его злоба и ненависть, как показалось Егору, стали к вечеру еще более страшными. Потрясая большим ножом в потемневших от времени деревянных ножнах, он выкрикивал:
– Вот видите, видите зарубки? Здесь я отмечаю, сколько пало от моей руки русских, а вот здесь – сколько вогулов, остяков и самоедов! Мы, ызык, сильнее всех племен и народов, и, как бы они ни копошились, не увиливали, они все равно покорятся – падут к ногам золотой владетельницы.
Если раньше Егор как-то сдерживал себя, то после этих слов понял, что больше терпеть бахвальство ызык он не может. Как бы укрепляясь в принятом им решении, он внятно произнес:
– Нет, так не будет. – Поудобней пристроил локти среди ветвей, прицелился и дернул за крючок пищали.
Будто гром ударил в самую середину костра, потому что именно туда отбросило после выстрела тело уже бездыханного старого ызык. Пламя, осыпая искрами все вокруг, взметнулось в стороны.
Яростный крик не то что раскатился, а взорвался над поляной. Еще не понимая, что произошло, все участники «большого говорения» хватались за оружие, перебегали с места на место, но никто из них даже не повернул головы, не посмотрел в костер, где лежало тело старого ызык.
Священное пламя из трех лиственниц, один из символов их веры в золотого идола, не только обожествлялось ими, но они придавали этому пламени все свойства живого существа: «То, что делает оно, – его воля и противиться этому мы бессильны», – всегда говорили они.
А шум на поляне меж тем продолжался… Уже нашлись такие, которые кричали о том, что произошло небывалое и на совет пробрался чужой человек – враг ызык. Многие тут же устремились на поиски, но Егор к этому времени был уже далеко. После выстрела, когда на поляне поднялся шум, он втянул в себя побольше воздуха, разжал руки и, не выпуская пищали, соскользнул с ветвей в воду.
…Сжало, обожгло тело нестерпимой стужей, но он, уносимый течением, вынырнул лишь тогда, когда грудь уже разрывало и темнело в глазах. «Ах, Герасим, дай тебе Бог здоровья!» – это он убедил в свое время Егора никогда не бояться воды, научил плавать, хотя по законам таежных людей охотник, упавший в воду с берега или с лодки, должен был не сопротивляться воде, а прощаться с жизнью, уходить покорно на дно, а потом и на небо, где, по преданию, ждут его святые «верхние люди».
«Спасибо тебе, мать-вода, спасибо тебе, отец-огонь!» – хотел было по старой привычке сказать Егор, но тут же устыдился этого желания. У него теперь был новый Бог, не только могущественнее всех иных богов, но и великий в своей доброте, значит, Он поможет Егору, не бросит его в столь трудный для него час…
Едва не захлебнувшись, Егор все же добрался до берега, кое-как вылез, пробежал несколько шагов, попрыгал, потоптался на месте, стараясь согреться, но тело его под мокрой, обледенелой одеждой по-прежнему колотилось в ознобе.
Прислушавшись, глянув на посветлевшее в звездных россыпях небо, Егор дважды повторил молитву, которой научил его Герасим. И быстро зашагал вдоль опушки, закинув пищаль за плечо, похлопывая себя на ходу руками по груди и бокам.
На архиерейском подворье в Тобольске Егор появился примерно через полмесяца после описанного выше события.
Как всегда, он был строг, держал себя не по летам степенно и важно. Так же и поклонился Киприану, положив пред ним две небольших кедровых ветки: недавно сломленную и высохшую, припаленную в костре.
Киприан уже знал, что это означает: Егор принес две вести, добрую и худую, поэтому, посмотрев на него, сказал:
– Говори вначале, что худого есть?
– У ызык большое говорение было, великую войну тебе готовят, сзывать будут всех, кого можно. Послали даже своих людей за Енисей-реку к якутам, есть там такой народ.
– Тем якутам сии ызык почто нужны?
– У якутов главный бог Дъэс Эмэгэт – медная баба, у ызык – золотая: сестры…
– Сколь крепко идолопоклонство в народах здешних… – ин ладно, дале молви.
– А дале совсем худое: Тызейку помнишь, вогулича нашего?
– Как, – разулыбался Киприан, – и человек, и христианин добрый.
– Подстерегли его ызык, убили, а он к тебе шел, подарение нес от людей наших…
Подождав, пока Киприан помолится в память Тызейки, Егор достал из меховой сумки небольшой, в локоть длины, кусок тщательно выделанной лосиной кожи. Посреди его заметно высвечивался вышитый бисером крест. Киприан и раньше знал, как искусны жены вогуличей в бисерном умении, удивлялся тонкости их работы, но на этот раз он был поражен увиденным. Бисер был подобран так, что крест как бы переливался волнами, стоило передвинуть вышивку с места на место.
Цвета, начиная от призрачно-голубого и синеватого, переходили к изумрудно-темным, как бы таяли один за одним, и вот уже бледно-розовые и карминовые тона, рассыпаясь искрами, уступали место опаловым полупрозрачным наплывам.
– Низко кланяюсь людям вашим, Егор, что столь великое старание вложили в сие богоугодное дело. Крест сей освятим торжественно во время богослужения, и место ему отныне будет в нашем храме.
Эти слова глубоко затронули Егора, и, уже прощаясь, он сказал:
– Душой болею за тебя, отец, легко да свободно ходишь, не бережешься от злодеев, а ведь волчий глаз ызык далеко видит.
– Бог милостив, Егорушка, – с молитвой я везде силен!
Проводив Егора и взяв с собой подаренный ему крест, Киприан направился к храму.
Вряд ли Киприан мог подумать о том, что беспокойство Егора о его особе на этом не кончится, и тот, зайдя к Герасиму, передаст ему то, что не захотел говорить в архиерейской светлице.
– Не мог я столь тяжелить сердце отца, – оправдывался Егор, – тебе поведаю, а ты уж сам решай: што молвить ему, што нет… Мангазейского попа Симеона и двух монахов, што с ним в Тобольск шли, ызык в пути схватили: монахов сожгли на костре жертвенном в честь идола свово, а Симеона убивали неторопко: привязав к столбу у костра, полосами резали с живого мясо, тож в огонь бросали. Столь же подло и бесчестно поступили с самоедами на Надыме: церкву-часовню, што вы срубили недавно, велели им по бревнышку разобрать, потом самоедов тех к бревнам привязав, в реку бросали-пускали по воде, покуль не захлебнутся…
– Помяни их души светлые, Господи, – перекрестившись, скорбно произнес Герасим и, помолчав некоторое время, сказал Егору:
– Горьки вести твои, брате, но делу весьма потребны. Ворогов деяния знать надобно, штоб владыку оберечь и самим вовремя оборониться. Подумаем, како сие творить получше.
Конечно, ни Егор, ни Герасим не могли и подумать во время этого разговора, что самая худшая весть, которую только можно себе представить, ожидала их еще впереди и что последствия этой вести надолго лягут тяжкой неизбывной печалью на их сердца и особенно на сердце Киприана.