Будто чудища, запутавшие гривы в блекло-изумрудной кипени хвойных разливов, дыбились и вставали одна за другой прибрежные кручи, а по левую руку, на луговой стороне, буйствовали невиданные доселе волны разнотравья, поражая дикостью и разливами красок, обещая другие, еще более обманные, картины, вовсе непривычные глазу путника.
На вторую неделю пути по большой Оби струги Киприана подошли к устью Казыма.
Казым – река обманная, – так называли ее побывавшие здесь охотники. С виду, особенно у устья, для людского взора – одно приятствие: ровный изгиб травянистых ступенчатых берегов, высоченный сосновый лес стеной, пенистые переливы капризных заводей у места слияния казымских вод с обскими, синеватая, будто узорчатая, дымка над ближним плесом. Но стоит подняться вверх по реке, как эта приятная для глаз картина меняется. Сизо-бурые берега темнят воду, лес чем дальше – тем более становится диковато-мрачным, туманы по неделям перекрывают реку вязкой, непроглядной пеленой.
– Где-то у истоков сего Казыма и есть колдовское гнездовье идолища златого, о котором я тебе поведал недавно, владыко, – пояснил Киприану Евпатий. – Здесь нам идти надобно с бережением великим: злодеев лесных тута пруд пруди, не смотри, што на первый взгляд – едино безлюдье.
Эти слова скоро подтвердились.
Едва перевалили к правому берегу, как из-за ближайших сосен выскользнул вогулич, замахал руками, закричал что-то, подзывая к себе.
– А ну-ка, сходи, охотничек, легкой ногой, – сказал Киприан Евпатию, когда их струги пристали к песчаной косе, – спроси, чего хочет этот человек?
Евпатий тут же направился к вогуличу, поговорил с ним немного, и уже вместе они подошли к Киприану.
Вогулич был молод, строен, на резко очерченном, по-своему привлекательном лице курчавилась небольшая бородка.
Киприан сразу заметил на его груди небольшой медный крестик на крученом волосяном шнуре, попросил Евпатия:
– Спроси у него, крестился али так носит крест сей?
– Я знаю вашу речь, – довольно сносно по-русски проговорил вогулич, – научился у русских охотников, а веру принял-крестился в Тобольске: был Егейка, ныне Егор.
Киприан тут же благословил его, спросил внятно:
– Почто в здешние леса пришел?
– Наши вогулы помочь тебе хотят – оберечь маненько.
– От кого ж оберегать? Тут простор вон каков, всем места хватит.
– Не так говоришь. Ты с Тобольска поплыл, за тобой худой человек – ызык всю дорогу по берегу шел, а я за ним приглядывал, как за зверем. Сей час тот ызык и ины худы люди с ним вон в тех кустах прячутся, а я здесь с тобой говорю.
Слова эти удивили Киприана, но, видимо, поверив Егору, он долго приглядывался к кустам и лишь потом спросил:
– Так как же дале нам путь держать?
– А дале путь трудный будет: ызык тебя поджидают, сжечь грозятся.
Внимательно прислушивавшийся к этому разговору Герасим сказал:
– А што, ежели мы с этим молодцом наших ертаульных охотников наперед пошлем? Они в суземах[27] здешних нисколь не хуже тех ызык будут. И мне разреши с ними идти, прикинем, посоветуемся, ежели што.
– Дело молвишь, отче Герасим, – одобрил Киприан, – ступайте с Богом, а мы с Евпатием тут помешкаем, сколь надобно будет.
Герасим подошел к Егору, встал рядом.
– Идем, брат?
– Идем, раз отец велел, – указал он на Киприана, – однако хитро идти надо, ой хитро… – у ызык уши, как у совы ночью, – все слышат.
– Невелик кулик, а сову бьет! – ответил присказкой Герасим.
– Помолясь, да с Божией помощью, и мы не промахнемся.
Кроме пятерых охотников и трех сторожевых монахов, Герасим попросил у пятидесятника[28] Прохора Климшина дать ему в помощь еще несколько стрельцов: «Тех, которы из пищалей изрядно метко бить могут».
Тобольский пятидесятник охотно выполнил эту просьбу и посоветовал, в свою очередь, не показывать виду, что в поход собрались, – надо, мол, ночью спрятаться в лесу, а с рассветом в путь.
Шагали налегке: припасов дорожных – самую малость, а воинских – полной мерой. Уж на что на что, а на оружие Годунов денег не жалел: вооружил своих стрельцов добрыми пищалями иноземного строя, доставленными в Тобольск «мимо Москвы», да и у охотников ружья ладные были.
Вогулич Егор, вот уж подлинно лесной человек: и видит, и слышит за двоих, да и на ногу легок необыкновенно, будто не идет, а скользит над травой.
По краю поляны, по руслу высохших ручьев, по гребням каменистых насыпей шли немногим более часа, пока у огромной сосны, нижние ветви которой вросли в землю, Егор не остановился, вскинув предостерегающе руку.
– Здесь совсем тихо надо – вон за тем бугорушком стоят ызык.
То, что увидели Герасим и его спутники, достигнув бугра, с трудом поддается описанию. Внизу, на каменистой площадке, к вкопанным в землю столбам были привязаны несколько вогуличей. Другие, уже побитые стрелами и разбросанные вокруг, зияли кровавым месивом широко рассеченных грудей, из которых были вырваны сердца в жертву золотому идолу. Чуть в стороне, у воды, боязливо жались друг к другу женщины, старики, дети, не имеющие сил, чтобы кричать – взывать о помощи или милосердии, так как все они понимали, что их гибель близка.
Герасиму стоило немалых усилий удержать Егора, поминутно вздрагивающего, словно в ознобе:
– Подожди чуток, достанем зверователей сих премерзких!
Меж тем ызык, а было их чуть более десятка, выстроились почти в ровную линию перед столбами, готовя луки и стрелы, намереваясь завершить свое черное дело.
– Братья, – негромко проговорил Герасим, – ваш грех возьму на себя – к огненному бою готовьтесь!
Ызык только успели вскинуть луки, как с бугра ударили пищали – будто огненной метлой прошелся кто по площадке. Двое оставшихся в живых ызык бросились было к воде, но и здесь их нашли пули стрельцов и охотников.
Егор, едва что не захлебываясь слезами от счастья, бросился вниз, перебегая от столба к столбу, разрезал сыромятные ремни, освобождал назначенных к смерти вогуличей, тормошил их, бессвязно выкрикивая что-то… Женщины и старики склонялись, падали ниц перед пришельцами, что так чудесно выручили их.
Когда вечером к этому месту подошли струги и Киприан вышел на берег, его тут же окружили вогуличи. Было их намного больше, чем вчера, а они все подходили и подходили, пока не заполнили всю ложбину у воды вплоть до бугра, куда в сопровождении Герасима, Евпатия и Егора поднялся Киприан.
Он смотрел на сотни обращенных к нему лиц, видел, как ждут его слов, но, несмотря на умение говорить с людьми, слова, так необходимые в этот момент, никак не приходили на ум. Хотелось как-то по-особому ярко и доходчиво сказать о вере и о Боге, который незримо направляет души людей к вечному свету, доброте и счастью, учит их состраданию и жертвенности во имя спасения ближнего, но Киприан все молчал и молчал, волнуясь, пока Егор, удивленный этим, не напомнил:
– Отец, люди хотят услышать тебя, ибо то, што говорят презренные ызык, все лживо и от слов их веет холодом смерти.
– Да-да, сын мой! – словно просыпаясь от сна, встрепенулся Киприан. – Да, я скажу…
Он тут же начал говорить – медленно, раздельно, а Егор так же раздельно переводил его слова.
– Вы столько лет верили в то, что могущество золотого идола беспредельно, как и доброта его, а это обман! Идол, даже золотой, даже самый прекрасный, не может иметь ни силы, ни доброты. Потому что он мертв, как камень, как мерзлая земля. Глядите, как зверствуют ызык, чтобы запугать, обмануть вас. Вот перед вами лежат ваши люди, у которых вырвали сердца в жертву золотому идолищу, так не поступают даже самые свирепые звери в тундре. Бог же, к которому я зову вас, есть истинное добро. Он сострадает каждому, самому малому человеку на земле. Если вы примете веру в нашего Бога, сердца ваших охотников Он наполнит справедливостью и истинным мужеством, женщины ваши станут намного добрее и к вам, и к своим детям, люди вокруг поверят, что самое большое зло все равно отступит перед добром!
Как благодатный дождь в засуху орошает землю, так и сейчас душу Киприана оросило чем-то светлым, добрым, и слова его стали удивительно весомыми и доходчивыми, именно такими, которые так нужны были в эти минуты.
Киприан, волнуясь, видел, как начали светлеть лица многих стоящих вокруг людей, даже тех, что еще недавно с недоверием поглядывали на него. Теперь они тянули к Киприану руки, как бы делая первый шаг к вере, о которой говорил им этот человек, почти готовые принять ее, несмотря на страх, все еще клубившийся в их душах.
Вечером в походный шатер Киприана Евпатий и Егор привели двух молодых вогуличей.
– Вот, владыко, – сказал Евпатий, – эти люди с дальних стойбищ у озера Нумто, то есть небесного озера, где берет начало Казым. Там, верно, стояло золотое идолище, а сейчас, проведав, видно, о нашем походе, ызык утащили его в мангазейскую тундру. Прятать они умеют, следов того идолища отыскать ох трудненько будет…
– Там поглядим, посмотрим, – как бы рассуждая сам с собой, сказал Киприан, – сие – второе дело. Первое же – людей здешних как можно поболе повидать, присмотреться к ним – перемолвиться душевно, чтоб люди те поняли, что пришли мы к ним со словом Божиим и ныне и далее речи будем вести о вере нашей пресветлой, православной.
– Рад словам твоим, отец, – почтительно проговорил Егор, – понимаю их, но не забывай, что ызык никогда и никому дороги не уступают, а если и отойдут в сторону, то лишь для того, штобы собраться с силами и вновь нанести удар посильнее.
– Разумен ты не по летам, Егор, дельное говоришь, – похвалил Киприан, – вот потому и попрошу тебя за теми ызык приглядеть, как надобно. Зазря голову в петлю не суй, да не торопись, – вызнать нам надобно, что творят те ызык ныне, что замышляют далее? Ежели по каким причинам дороги наши разойдутся, возвращайся в Тобольск, там встретимся. Иди, я благословлю тебя, сын мой, на путь страдный, но честный!
Когда Егор, простившись, покинул шатер Киприана, тот сказал:
– Ну, Евпатьюшко, завтра поутру и мы в дорогу, – вот этих молодцов двух с собой прихватим, – указал он на почтительно поглядывающих на него вогуличей, – и с Богом!
– Пойдем, как и было говорено, вверх по Казыму?
– Покуда пойдем, а там поглядим, удастся ли нам ветерком с моря Мангазейского подышать.
– Далековато отсель то морюшко.
– А здесь, в краях югорских, сибирских, все далековато – простору через край! – Готовь ертаульных сей час, не медля, – пусть, елико возможно, путь нам обезопасят.
– С тем не задержусь, владыко.
– Вот и добро – шествуй с Богом.
…И удивляла, и восхищала, и пугала путников Казым-река. Чем ближе к верховьям ее подходили струги Киприана, тем явственней становилась ее колдовская стать.
Несколько дней шли вдоль «темных берегов» – так охотники, побывавшие здесь, называли эти места, сплошь поросшие лесом редкой плотности и высоты. Особенно это было заметно у воды, где вековые сосны и ели, перевитые по корням космами высохших трав и опутанные зарослями молодого пихтача, простирали над речной гладью могучие ветви.
Порой сквозь эту завесу не могли пробиться солнечные лучи, и тогда вода, и без того пронизанная непонятной лиловой темнотой, полнилась еще и быстро мелькавшими тревожными тенями.
Стрелецкий пятидесятник Прохор Климшин – человек на редкость молчаливый, и тот, глядя на «темные берега», не выдержал:
– Обошел, видно, милостью Господь сию местность, так и чудится, што зло тут вкруг разлито…
Услышав это, Киприан невесело усмехнулся, но промолчал.
Они втроем – Киприан, Климшин и Евпатий – сидели в носу одного из стругов, изредка перебрасываясь словами.
Течение здесь было неторопким, стрельцы гребли хоть и дружно, но тоже неторопливо, и под мерные всплески их весел так хорошо думалось.
Киприан, незаметно поглядывая на Климшина, вспоминал, как тот пришел к нему накануне отъезда из Тобольска и, прямо глядя в глаза, сказал:
– Хочу, владыко, повиниться перед тобой за вину чужую.
– Ух ты! – удивился редко удивляющийся чему-то Киприан, – сколь мудрено речешь, а ты попроще…
– Чего уж проще… – Молодое еще лицо тобольского пятидесятника, с вороного цвета окладистой бородой и усами, резко нахмурилось, все еще по-юношески стрельчатые брови сошлись к переносью. – Воевода-боярин наш батюшко строго-настрого наказывал мне: «Ты-де там за делами дорожными-воинскими не забывай ежедень за владыкой приглядывать: словеса его запоминай, делает ежели што не так, тоже помни, а потом мне все обскажешь». На мои же речи, што я-де не до-глядчик, а сын дворянский – человек ратный, воевода, взъерепенясь, грозил многими бедами: лишением должности воинской и отданием под суд – и наказывал особо, штоб тебе о разговоре этом ни словечка не молвить!
– Пустое сие, – брезгливо поморщился Киприан, – одначе за прямоту твою тебе спасибо – рад вместе путь держать.
Еще тогда возникшее теплое чувство к этому прямодушному человеку теперь постоянно было в душе Киприана: «Сколь приятны, – размышлял он, – честность и надежность душевная сего молодца, – поболе бы таких, глядишь, и жизнь бы радостней стала».
Если раньше ертаульные, еще за сутки уходя вперед по берегу, могли как-то предупредить, оберечь караван Киприана, то теперь и эта возможность отпала: ходу по берегу не было и приходилось надеяться только на удачу – на милость Божию.
Правда, за время пути они никого не видели, не встречали, нигде и ни разу на них никто не нападал, но вот это-то и беспокоило Евпатия:
– Ох, неладно, неладно сие! – повторял он Киприану, – быть того не может, штоб ызык так вот просто угомонились, пропустили нас во владения свои исконны. Чую сердцем: замышляют, готовят што-то злодеи-зверователи сии.
Насколько прав оказался Евпатий, подтвердилось через сутки, когда поутру, едва отправившись в путь, они миновали небольшой островок слева и подошли к крутому повороту. Река здесь словно нарочно сблизила берега – гигантские, неохватные сосны, почти касаясь ветвями друг друга, склонялись низко к воде.
Едва передние струги миновали поворот, как ход их замедлился и оттуда донесся двойной переливчатый свист – по условию это был сигнал тревоги, и половина стрельцов на стругах, бросив весла, тут же ухватилась за пищали.
– Владыко! – забеспокоился первым Климшин, пожалуй-ко на корму, здесь на переду тебе не след быть: в случае чего стрелой враз снимут…
Почему встревожились люди на головных стругах, Киприан понял, когда и их струг вышел из-за поворота. Неподалеку, менее полуверсты от них, река была перегорожена. На нескольких плотах, по всей вероятности, крепко увязанных между собой, были густо навалены стволы свежесрубленных сосен, а посреди этой мерно покачивающейся преграды на высоком шесте развивалась длинная, в локоть ширины, золотисто-желтая лента.
– Сие знак бабы златой, – присмотревшись, заявил Евпатий, – предупреждают нас, штоб не шли далее, ну и пугают, грозят, само собой.
Ни справа, ни слева на берегах не было видно ни одного человека, но, как только струги двинулись было вперед, из прибрежных кустов взлетели вверх десятки стрел. К каждой из них были привязаны пучки просмоленной тлеющей травы, и они падали в воду, расчерчивая небо волнистыми дымными полосами.
– Войну, вишь, объявляют нам, – вновь пояснил Евпатий, – такое я зрел не единожды. Прикинуть надобно, како нам далее быть.
– Разумно, – согласился Киприан. – Мыслю так, что за поворот нам потребно спуститься – там у острова и постоим.
Так и не увидав никого из своих таинственных противников, Киприан и его спутники через полчаса расположились на острове, ощетинившемся густыми зарослями тала, в которых надежно укрыли струги и выставили здесь же усиленную охрану.
Нашлась за кустами и поляна, неширокая, но ровная и длинная, как коридор с плотными зелеными стенами кустарников.
Стрельцы, монахи, охотники принялись варить кашу, в стороне же, вкруг Киприана, вновь собрался небольшой, как он сам окрестил, «ратный совет». Были здесь пятидесятник Климшин, Герасим, Евпатий и два пожилых опытных охотника.
– Не знаю, как вы, – повел речь Киприан, – а я считаю, что нельзя нам в обратный путь пускаться – отступать, стало быть. Бывало, что гордость да неуступчивость глупая людей губила, но тут иное дело. Уступим ворогам ныне – они и прочие сущие вкруг народы никчемными да малосильными нас назовут, а от сего и дело наше богоугодное пострадает.
– Худо то, – добавил Климшин, – што нам неведомо, сколь ворогов у нас впереди, откуль они, какие? Отсюда вижу един путь: ночью пробиваться, да не медлить, а враз, с боем пищальным скорым, с гудением дудок походных и громыханием листов бильных[29]. Такого здесь, думаю, не слыхивали, авось и дрогнут вороги.
– Авось да небось, лишь бы каяться не пришлось! – присказкой ответил Киприан и уже строже заключил, как отрезал:
– Справедливо речешь, пятидесятник, рассудил, как истый воинский человек, а значит, и быть посему!
Едва закончили обед походный – похлебали кашицы с салом, водицей речной запили, как с нижнего конца острова прибежал молодой стрелец. Всегда до этого шустрый, говорливый не в меру, на этот раз он заикался, путал слова и лицо его было испуганным.
– В карауле мы неотступно стоим, владыко, на ухвостье островном, и вот заприметили лодчонку малу, а в ей – человек окровавленный, здешний, видать, охотник – вогулич, ежели по одежке судить. Наперед по-своему лопотал, а потом, хоть и с грехом пополам, по-нашему начал.
– А ну, пускай сюда грядет, – заинтересованно велел Киприан.
Молодой стрелец развел руками:
– Не в силах он на то, владыко, принести ежели што…
– Так несите, несите!
Через несколько минут четверо дюжих стрельцов вынесли из-за кустов узкую лодку-долбленку с лежащим в ней вогуличем и бережно опустили на траву у ног Киприана. Тот глянул и невольно отшатнулся… На обнаженной груди вогулича, от подбородка до пояса, два широких шрама-разреза образовали крест. Чуть присыпанные, словно в насмешку, землей разрезы кровоточили, сизо-багровая опухоль охватывала бока страдальца. Крепко-накрепко привязанный к бортам долбленки гибкими ивовыми прутьями, он лежал неподвижно и лишь крайне изможденное, бледно-меловое лицо его изредка подергивалось в болезненных гримасах.
– Что это? Зверство какое! – Негодованию Киприана, казалось, не было предела. – Освободить немедля!
Евпатий на это лишь сокрушенно покачал головой.
– Сие невозможно, владыко. Те зверователи, што творят тако, дело свое знают: посылают сих страдальцев, штоб им только добраться, куды надобно, и тут же – конец им… Глядите на него, он вовсе кровью изошел, и ноне неведомо, скажет нам што аль нет.
– Сие ызык сотворили, их хватка волчья, – вступил в разговор пятидесятник Климшин, – ну а заодним и попугать нас хотят, видать, на то шибко намерились: «…Убирайтесь, а то и вам тако будет!..»
В этот момент тело вогулича судорожно изогнулось и он открыл глаза. Страдание все еще полыхало в них, но он нашел в себе силы, чтобы осмысленно оглядеться, произнести хрипло, как бы подбирая слова:
– Ызык – воронье, ызык – падаль!.. Я им сказал слово о новом Боге своем – Боге Христе, и тогда они, как бешеные псы, накинулись на меня… Резали-крестили ножами, но я не отступился, нет, от слов своих…
Вогулич замолк было, вновь собираясь с силами, потом уже тише, почти задыхаясь, продолжил:
– Ызык велят вам уходить немедля – возвращаться назад, иначе подожгут лес на обоих берегах и дважды перегородят реку, – торопитесь, торопитесь…
Глаза вогулича потускнели, будто подернулись туманом, и он склонил голову на грудь.
– Отмучился… – крестясь, проговорил один из стоящих рядом стрельцов.
– Нет, – возразил Евпатий, – он еще крепок, но не силой, а ненавистью к ворогам.
– Да-да! – вновь встрепенулся вогулич. – Торопитесь, говорю вам!..
– Куды торопиться? – склонился к нему Евпатий. – Убегать назад?
– Нет, вперед надо, вперед! Еще день пути, и лес отступит, а там рядом тундра – самоеды не все признают ызык – помогут вам… Настоящий охотник, настоящий воин идет только вперед, пятиться – не мужское дело!..
Вогулич рванулся, как бы намереваясь выбраться из долбленки, и тут же поник, испустив долгий болезненный стон, лицо его вытянулось и странно почернело.
Киприан склонился над ним, помедлил, пристально вглядываясь, потом бережно прикрыл пальцами веки вогулича.
– Мир праху твому, подвижник веры православной. – Некоторое время Киприан молился про себя, едва заметно шевеля губами, потом с едва сдерживаемой душевной болью сказал уже громко, обращаясь к окружающим его людям:
– О подвигах и мучениях великих христиан первых в Риме латынянском и других местах древних и говорено, и написано немало; а кто о подвиге сего христианина поведает людям? Нам сие сотворить надлежит – дело чести и совести нашей. Крест сей окровавленный на груди его должен нам отныне звездой путеводной быти, не менее того! Спросим себя сейчас, в сердце свое заглянув: кто из нас способен ныне вот так пострадать за веру Христову?
Киприан прервался, испытующе обвел взглядом лица всех, кто стоял рядом с ним, горестно закончил:
– То-то и оно… мелки мы, во грехах ежедень утопаючи, а на подвиг, на полет души вольной и нету нас… Погребем сего воина Христова, как тому достойно быти – место заметим, а спустя время какое вновь побываем здесь, – часовню поставим во имя его!
Киприан, подняв голову и устремив взгляд в небо, троекратно сотворил крестное знамение и некоторое время стоял, будто окаменев, и вокруг все тоже словно застыли, сдерживая, насколько возможно, дыхание и боясь шевельнуться или шагнуть в сторону. Только несколько минут спустя Евпатий первым осмелился нарушить установившуюся торжественную тишину и спросил негромко:
– Прощения прошу, владыко, после погребения и службы заупокойной како далее нам быти мыслишь?
– А тут едино мышление: сей мученик правду изрек да намерения наши подтвердил: нету назад пути нам – вперед пойдем и не менее того!
Все стоявшие вокруг тут же склонили головы.
Сумерки только-только подошли, поплыли над рекой, разбрасывая впереди себя шустрые тени, как тут же все вокруг погрузилось во тьму. Вместо того, чтобы успокоиться, к ночи разгулялся ветер, все настойчивее раскачивая верхушки деревьев: шорохи, скрипы, шум густо осыпающейся хвои доносились со всех сторон.
Небольшие, но упорно пробивающие себе дорогу волны тоже напоминали о себе: вскипали каскадами пенных брызг, сердито урчали, бросаясь на податливый, мягко оседающий у поворота берег.
Примерно в полночь, когда ветер гудел уже в полную силу и злобствование его достигло, казалось, предела, посреди преграды, перегораживающей реку, там, где высился шест с желтой лентой, громыхнул взрыв. Ветер тут же раскатил сдвоенное эхо, вспыхнуло пламя, охватывая густо набросанные по плотам деревья, и разорванная надвое преграда, нещадно дымя, поплыла вниз по течению, открыв проход стругам Киприана.
На стругах не замедлили воспользоваться этим: с бортов ударили залпы, один, другой, третий, хотя били по берегам наудачу, больше для острастки. Увеличивая общую сумятицу, отчаянно гудели дудки, гремели «бильные» листы, кричали, каждый как мог, побольше да погромче, стрельцы и охотники, и все это сыграло вначале свою роль, струги Киприана почти без потерь миновали самый узкий здесь поворот Казыма, но дальше возникло новое грозное препятствие. Во всю реку, от берега до берега, почти вплотную друг к другу плыли десятки небольших, наспех сооруженных плотов, и на каждом из них горел, чадил искрами и дымом костер из сухих сучьев.
Глянув на это, Киприан понял, что он, как и его спутники, недооценил дьявольскую сообразительность и изворотливость ызык. «Хвалились наши охотники, – вспомнил Киприан, – что придумали огненную хитрость: зажечь да взорвать преграду-барьер, сооруженную ызык на реке, – а они еще лучше придумали».
Плывущие плоты-костры огненной рекой уходили за очередной поворот реки, и спутникам Киприана не оставалось ничего иного, как высаживаться на берег, где их, конечно, ждали.
Понял, чем им грозит высадка на берег, и пятидесятник Климшин, крикнул Киприану:
– Боюсь, владыко, што много людей положим зазря, но ежели не ухватимся за прибрежье – всем гибель в огневище сем плавучем.
– Не с того голоса запел, пятидесятник, – оборвал его Киприан, – жерди в дело пустим, на каждом струге их для таборного[30] устройства предовольно…
– А што жерди? – не уловив сразу мысль Киприана, быстро спросил Климшин.
– Все струги – в одну линию, и на первый струг, который побольше, – пять-шесть охотников самых крепких с шестами. Такожды на остальных стругах – шесты по бортам, плоты отталкивать подале и вперед, вперед, ни малости не медля!..
– Верно, верно же, владыко, – обрадованно воскликнул Климшин, – и бой пищальный, само собой, без перерыву!
– Так оно, и сие же по стругам остальным передать немедля, с Богом, творите!..
Как только струги, выстроившись в одну линию, вновь двинулись вперед, берега Казыма справа, слева и далее к островам засветились огневыми вспышками-всполохами, уносящимися к ночному иссиня-черному небу – это стрелы с привязанными к ним пучками горящей травы расчерчивали багряно-желтоватыми пунктирами низко плывущие облака.
Мечущиеся по поверхности реки между плотами и стругами волны также вспыхивали, переливаясь буйством огненно-малиновых всполохов, тающих призрачной желтизной. Казалось, огонь сейчас заполнил весь мир, подчинил все вокруг своей испепеляющей страсти, и не было силы, чтобы страсть эту хоть как-нибудь остудить, утишить, дать возможность людям выбраться живыми из этого огненного беснования.
Меж тем стрелы с пучками горящей травы почти беспрерывно били по стругам. Появились первые убитые и раненые, два струга загорелись, огонь на них был потушен с большим трудом и при этом несколько стрельцов получили сильные ожоги.
Шум боя не стихал ни на минуту: выкрики, проклятия, ругань и выстрелы пищалей на стругах, озлобленный то ли вой, то ли пение на берегах – все это сливалось в оглушительную какофонию. Только к полночи сумели оторваться от все еще наседавших ызык, миновали узкие повороты Казыма и вырвались на широкий, казавшийся в темноте безбрежным плес.
К утру путники были уже далеко от того места, где едва не прервался их поход.
Лес и впрямь отступил вскоре от берегов, а вслед отступило и мелколесье, – тундра, похваляясь скупой красой своей, раскатывала перед путниками один за другим бесконечные травяные ковры в ржаво-коричневых, ядовито-желтых и блекло-изумрудных узорах. Над горизонтом, со стороны не столь уж и далекого отсюда Мангазейского моря, раздувая белесые бока-паруса, наплывали гряды хмурых дождевых облаков.
Последующие три дня прошли без происшествий. Противник, напуганный, как видно, ночным боем, на какое-то время оставил путников в покое. Река вновь заметно сужалась, мелела на глазах, пойменные берега, сплошь укутанные зарослями сизовато-зеленых трав, едва поднимались над водой.
На четвертый день, к полудню, когда казалось, что Казым вот-вот сомкнет берега и идти будет некуда, струги, уже задевая днищами грунт, вышли к берегу большого озера.
– Вот оно – Нумто! – широко разведя руки, пояснил Киприану Евпатий. Тут уж самоедский край[31], по-ихнему и озеро наречено. Минуем его, войдем в реку Надым, а там уж и путь прямой к морюшку…
Не успели встать на дневку, как вдали забелел, а потом и ясно обозначился треугольный парус.
Пятидесятник Климшин оказался глазастее всех: примерился, присмотрелся, заявил:
– Струг сие спешит российский – не иначе!
И верно, через полчаса к берегу, где уже вовсю пылали походные костры, причалил струг, в котором было с десяток самоедов и двое русских – видом охотников. Один из них, рыжеволосый, обветренный до черноты, поводя заметно зоркими глазами, сдернул шапку, поклонившись, осведомился:
– А кто из вас, люди добрые, есть владыко Тобольский Киприан?
– Я буду, – выжидательно ответил тот, – а вы что за люди, откуда пожаловали?
– Охотники мы вольные, я Никита Бровин, а это, – он указал на напарника, – Конан Надеин, – с делом к тебе поспешаем, одначе удостой перед тем, владыко, благословения, слух о тебе по тундре далековато слышан – просвети, сколь можно, души наши, во грехах темнеющи.
Можно было заметить, что слова эти не понравились Киприану, и он, слегка хмурясь, велел:
– Сейчас о деле говори, а о грехах и всем прочем потом речь поведем.
Никита Бровин тоже помрачнел, не привык, видно, при жизни вольной, чтоб так с ним говорили, однако отвечал покорно:
– Велено мне, владыко, поклон тебе передать нижайший, а такожды поведати, што молится ежедень о здравии твоем и дел твоих богоугодных свершении раб Божий протопоп Филипп, который в краях сих слово Божье языком[32] иноплеменным несет.
– Протопоп Филипп, это ж кто таков? – по тобольским реестрам духовным он не значится.
– Вели, владыко, слово молвить, – вступил в разговор Евпатий, – думается, мне доводилось слышать о сем иерее достойном: сам из корабельщиков, родом соловецкий, по обету шел в Мангазею, он?
– Истинно он! – оживился охотник Никита Бровин. – Он и наказал нам встретить вас, к морю ловчей вывести. Да от ворога оберечь, ежели што…
– От ворогов мы и сами отбились: ночью порохом порвали-пожгли их преграду, – вольны теперь в путь любой!
Охотник недовольно посмотрел на Евпатия:
– Не то речешь, мил человек, до пути вольного в сих местах далековато: ызык поднимают супротив вас все окрестные и дальние племена, да уж, считай, и подняли многих. Имя твое, владыко, и ненавистно им, и страх внушает великий, так што и биться и мерзости творить одинаково едино будут. Выходит, ноне вам одна надежда – отец Филипп: у него под рукой немало вольницы тундровой ходит, в Мангазее доброхотов много есть, ну и самоеды, те, што вовсе от идольства не отстали, но к вере православной качнулись, тож как-никак, а Филиппово войско.
– Как вот эти? – показал Киприан на сидящих в охотничьем струге самоедов.
– Эти – верный народ, Филипповы выученики, крещеные, как один, они за него хучь куда пойдут, живота не жалея!
– Филипп, Филипп, – медленно произнес Киприан, как бы сам прислушиваясь к этому имени. – А ну, пошли со мной, добрый человек, желательно мне про сего Филиппа поболе услышать.
Через несколько минут их можно было увидеть в стороне, у подножья пологого травяного бугра. Охотник Никита Бровин оживленно рассказывал что-то, Киприан, сложив руки на коленях, внимательно прислушивался к его словам.