Видно, для того, чтобы «поприжать» – сделать посговорчивей Ивашку, – его двое суток не кормили и не давали воды.

Он лежал в углу трюма, где были набросаны свернутые бухтой канаты, громоздились бочки и кипы плотно увязанных оленьих шкур. Лежал, и ему казалось, что здесь он давным-давно, в такой тесноте и сырости, среди тяжких запахов застоявшейся воды в трюмных сланях, среди гнили и плесени никогда не овеваемых ветром переборок.

Время от времени с палубы доносились крики и ругань матросов, повизгивание и скрип блоков, тяжкое шаркание бочек, перекатываемых с места на место, всплески волн, что постоянно напоминали о себе, негромко шумели рядом за холодными досками бортовой обшивки.

Только на третьи сутки, утром, вывели Ивашку на палубу. Протяжным звоном отдалось в ушах пение ветра. От обилия запахов пронизанного легким морозцем моря и заснеженной уже кое-где тундры сдавило грудь, слабостью захолодило ноги.

Как ни был безразличен сейчас ко всему Ивашка и как ни кружилась у него голова, оглядевшись, он понял, что на таком судне бывать ему не доводилось. Он постоял у одного борта, перешел к другому, подивился тому, как густо и прочно они обиты двойным рядом медных и железных листов, пересчитал пушки, начиная от маленьких, игрушечных по виду, и кончая массивными, длинноствольными орудиями, украшенными вязью бугристых чугунных узоров.

Ладная, острогрудая «Королева Мод» (Ивашка без труда разобрал витиевато выписанное название еще тогда, когда они подходили к борту) поражала замысловатыми переплетениями снастей и свернутых на реях парусов, гордой четкостью линий, высотой мачт, всем своим обликом, говорящим об одном, все подчиняющем себе стремлении вперед – даже сейчас, когда судно стояло на якоре.

Дышать Ивашке было трудно, язык и особенно губы растрескались от жажды, и он уже собрался окликнуть стоявшего неподалеку матроса, попросить воды, как вдруг увидел Истому.

И без того всегда тощий, пришибленный и до смешного сутулый, он был сейчас страшен: глубже запали отрешенно и загнанно поглядывающие глаза, бледные губы кривились в болезненной улыбке.

– Божий старатель! – удивился Ивашка, точно пробуждаясь от сна. – Ты откель здесь?

– А вот вырвался было первый раз в жизни, поверил: вот она – волюшка… Так нет, псы здешние уже в море, на челне, меня схватили – Бог попустил.

– Бог и попустил и от хвори не сберег, – невесело бросил было Ивашка, глядя на Истому и ожидая, что тот тут же замашет руками, – не богохульствуй, мол! – Но Истома даже не обратил внимания на эти слова, ответил как-то вскользь:

– То не хворость, а побои свое сказывают – был я бит по слову мирского суда, и все из-за хозяина мово… – Истома долго и надрывно кашлял, обхватив горло ладонями, и, только отдышавшись, добавил:

– Так вот и обретаюсь, яко пичуга в клетке.

– Ну, надо мной хозяев нет! – воскликнул Ивашка. – Я был и останусь вольным до скончания века.

– Еще один о воле толкует, – проворчал Истома. – Тут те покажут волю – быстро укорот наведут.

Видя, что Ивашка с недоумением смотрит на него, Истома продолжал:

– Кораблик сей – дацких людей разбойных, а они его у норвегов отбили. Шныряют тута, Мангазеи вкруг, и с города, и с тундры рухлядишку мягкую тянут.

– Так вот пошто Жданишка сюды приперся – злодея к злодеям тянет.

Истома хотел что-то сказать Ивашке, но к ним подошел матрос, буркнул, коверкая русские слова:

– Являйся на корму пред капитан, бистро!

Пока они пробирались меж бочек по палубе, Ивашка на ходу спросил:

– Что он, капитан-то ихний, каков?

– Увидишь… – загадочно протянул Истома.

Если вначале Ивашке подумалось, что он, насидевшись в трюме, в полумраке, не разглядел издали лицо капитана, то, подойдя ближе, даже споткнулся и принялся оторопело тереть глаза.

Перед ним, покручивая в руках трость с серебряным набалдашником, предстал Ждан Артемьев в новом удивительном обличье. Иноземный кафтан из тонкого светло-синего сукна, отороченный соболями и покрытый по рукавам и вороту серебряным шитьем, такой же берет с ярко-красным пером и высокие сапоги мягкой желтой кожи во многом изменяли его облик. И ростом он смотрелся выше, и лицо его с жесткой, презрительной ухмылкой выглядело более надменным, чем обычно, и даже говорил он, отдавая приказания матросам, как-то по-особому важно, едва раскрывая узкогубый рот.

Меньше всего ожидал Ивашка, что в разговоре с ним будет шутить купец, но тот начал именно с шутки, хотя и произнесенной с деревянным хохотком.

– По здорову ли, господин кормщик, на борту кораблика сего, не объели ли крысы тебе бороду в трюме?

Ивашка вместо ответа только насупился, и тогда купец, сразу потемнев лицом, закричал:

– Здесь все мое и только по-моему делаться должно! Иначе пуля, мешок на голову – и за борт! Наш старший кормщик, пьяная свинья, падаль, пошел рыбам на корм. Теперь ты – старший кормщик. А этот, – он ткнул пальцем в Истому, – тебе в помощь. Встанете на руль – два человека из моей команды с пистолетами будут постоянно рядом с вами. Упаси вас бог хитрить…

Будь то раньше, сумел бы Ивашка что надо наперекор купцу сказать. Сейчас же, обессиленный голодовкой, ждал только одного, когда можно будет приникнуть губами к краю ковша, вволю попить, поесть и завалиться спать, ни о чем не думая, не переживая…

Отдохнув как следует, Ивашка к вечеру отыскал Истому. Тот пристроился у открытого трюма, лежал на мешках, бездумно глядя в густо-синее небо.

– Поведай-ко, друг мой нонешний – корабельной, – без обиняков спросил Ивашка, – это как же выходит: корабль – дацкой, разбойной, как ты говорил, а наш Ждан – капитаном?

– Какой он Ждан, – не российской, не православной веры он человек – имя его настоящее: Питер ван Голланд – дацкой капитан из Ольборга-града.

– Постой… опешил Ивашка. – Как же так, всей Мангазее известно: Артемьев, Артемьев…

– То видимость одна была – хитрость, штоб под личиной чужой по земле нашей хаживать спокойно, да богатства ее тянуть как можно поболе.

– Вот тебе и российской Ждан – мать твою отрава-корень! – устало ругнулся Ивашка, и в душе его долго таяло, никак не могло исчезнуть недоумение и гнетущее чувство обиды: так провести всех, и его в том числе, как сотворил и насмеялся чуженин этот, такого отродясь Ивашка не знал.

Еще трое суток стояла на якоре «Королева Мод», а на четвертый день, ветреным непогожим утром, Ивашку позвали к Голланду.

– На! – Не глядя на Ивашку, он сунул ему в руки две бутылки с вином. – Хлебните на дорогу с тем, с Истомой, и в путь. День, ночь пройдем – будет отдых. Смотрите у меня…

Стоя на корме у дубового, почти в человеческий рост штурвального колеса, Ивашка с Истомой видели, как матросы возились у якорного ворота, и лица их при скупом свете полярного дня были серыми и сонными. Чувствуя близкую непогодь, заметно притихло, насторожилось море. Этой непогоди, что ли, ждал Голланд, или у него были другие планы, но он тут же приказал сниматься с якоря.

Ивашка не мог не оценить вмиг преобразившихся матросов. Они наперегонки устремились к вантам, прыгали прямо с палубы, цепко хватали руками веревочные выбленки-перекладины. Взмах, другой, и спружинившись телом, они устремлялись вверх все выше и выше. Через минуту-другую матросы были уже на всех реях. С глухим хлопком распустился первый парус, второй, третий, и вот уже вся в белоснежном убранстве парусов – туго выгнутом полотняном наряде чуть качнулась и кивнула приветливо ветру «Королева Мод». А ветер, тот не замедлил, дунул в полную силу своих огромных, спрятанных за горизонтом щек в паруса раз и другой так, что заскрипели звонко и тягуче снасти, и, набирая ход, корабль устремился навстречу волнам, разгулявшимся в пенном вихревом веселии до самого горизонта.

– Наддай, а ну, наддай, эх! – каждый раз приговаривал Ивашка, когда седые гребни, нависая над головой, один за одним взапуски устремлялись на палубу.

«Королева Мод», и без того ходко скользящая по темно-серым волнам, позавидовав, видно, стремительности и хлесткой бесшабашности ветра, как одержимая, рванулась вперед.

Ивашка, почувствовав это, покрепче уперся ногами и с веселой злостью крикнул Истоме, который помогал ему в кормщицком мастерстве:

– Держись, хрещена душа!

Три вечера подряд перед этим встречались они, и уж, видно, так наболело на душе Истомы, что он, к удивлению Ивашки, молчун всегдашний, говорил и говорил сейчас, спеша и умолкая лишь в те минуты, когда одолевал его сухой истошный кашель. Не человек – тень, готовая безропотно отдать остатки того, что люди именуют душой, стояла сейчас рядом с Ивашкой, и тот не сомневаясь и без опаски доверился Истоме.

Матросы-охранники, те, которых Голланд назначил следить за Ивашкой и Истомой, в деле своем не очень-то старались. Поплотней завернувшись в теплые накидки, они забились под навес кормовой надстройки, изредка курили, дремали. Видя это, Ивашка склонился к самому уху Истомы:

– Слышь, ежели што, думку имею: хозяина потешить – иноземца Голланда – на русской лад… Подсобишь – быть тебе на воле.

– Моя воля – крест во поле, – вяло откликнулся Истома, но немного погодя, когда он понял, что имел в виду Ивашка, заинтересованно подался вперед.

– Не то што потешить, а куды подале спровадить того оборотня помогу, и в том на меня положись, не колеблясь.

– Благословляешь, значит?

– Я не поп, не архиерей, а тебя Бог благословит да морюшко, в ем хозяин ты…

– Значит, ноне в ночь, – продолжал Ивашка, – как у трехбугорного мыса пойдем – дело вершить будем. Там затишек, малу лодейку в воду столкнешь и как можно поспешай к мысу. На мысу том ватага Авксентия стоит, скажешь ему: «Поклон, мол, от Ивашки – Амосова сына». Я кораблик сей за мысом добро на примелье устрою – посажу на песочек, ну, а остальное вы вершите. Ежели што, так долю мою – рухлядь там какую аль иные товары – поделите меж собой на помин души.

– Никак и ты на тот свет собрался?

– Собрался не собрался, а нрав того змея, Ждана то исть, – тьфу ты господи! Голланда-иноземца тебе известен, сойдемся с ним ежели ноне лоб в лоб, то единому Богу ведомо, што с того будет…

– Ну, коли так… – Истома впервые за все это время старательно перекрестился, чуть посветлел лицом.

– На твоей стороне правда, твоему верху и быть!

– Не молви загодя, – поморщился Ивашка, перебирая штурвал.

Раскачиваясь из стороны в сторону, насмешливо подмигивал красноватым огоньком слюдяной фонарь. Ван Голланд таращил на него глаза, потом так же тупо разглядывал стоявшего на коленях приказчика и, будучи весь еще во власти хмеля, коим усиленно нагружался минувшим вечером, ожесточенно тряс головой.

– Хозяин, хозяин… – униженно бормотал приказчик, протягивая, как в мольбе, руки к купцу.

Упираясь в переборку, тот наконец с трудом приподнялся.

– Какого дьявола ты разбудил меня?

– Хозяин, ваша милость, не гневитесь, заклинаю вас небом, с судна сбежал русский…

– Ты!.. – задохнулся от мгновенно вспыхнувшей злобы Голланд и изо всех сил ткнул ногой жалобно вскрикнувшего приказчика. – Кто, какой русский, Ивашка?

– Нет, Истома, тот дохлый…

– Он пропадет раньше, чем доберется до берега, будь проклят ты вместе с ним!

– Да, но он похитил малый бот и, о, сжальтесь, хозяин, обрезал оба якоря.

Голланд еще раз пнул приказчика, вскочил, встал покрепче на ноги и тут же бросился к двери. В эту минуту, перекрывая гул ветра, с палубы донеслись истошные крики, отчаянная, забористая ругань, под килем корабля что-то заурчало, заскрежетало, корабль вздрогнул, заваливаясь на бок, и Голланд, не сумев удержаться на ногах, упал, заскользил по полу каюты.

За то время, когда он окончательно пришел в себя и попытался отыскать в темноте потухший фонарь, корабль, дергаясь и раскачиваясь, все еще продолжал скользить по мели. Скрежет под килем то стихал на минуту-другую, то оттуда доносились надсадное урчание, повизгивание и протяжные стоны, будто кто-то живой там, внизу, не то жалел корабль, не то негодовал на людей, ввергнувших его в такую напасть. Ветер в буйном упоении распевал все громче и громче, с каждой минутой набирая силу, и вдруг завыл, заверещал на такой высокой ноте, что думалось: еще минута, и он сорвет свой дьявольский голос, стихнет на какое-то время. Но этого не только не произошло, а ветер еще более осатанел, и теперь уже голос его раскатывался ударами грома. В один из таких ударов ветер сумел подхватить, так припечатать «Королеву Мод» к камням, что затрещали борта, хлестко одна за одной полопались, порвались ванты, и тут же одна из мачт вместе с парусами и снастями рухнула в воду.

Только с третьей попытки, выбив зажатую бочками дверь каюты, выбрался Голланд наружу. Обрывистый берег был угрожающе близок, навис чуть ли не над самой палубой, а выше, в посветлевшем небе, наслаиваясь одно на другое, вспыхивали, двоились мерцающие полотна северного сияния. Блики его здесь, внизу, размежевали берег и море, расчертили мгновенно возникающими и тут же уходящими в стороны светлыми вспышками-полосами. В их суматошном мелькании на глазах менялись привычные очертания корабля: его надстроек, шлюпок, палуб, фигуры людей, что суетились, метались у бортов.

Сразу разобраться, понять, что происходит на палубе, было невозможно, но Голланд все равно затопал в бессильной ярости ногами, едва не упал и тут же принялся колотить кулаками по борту.

– Эй, матросы, слуги, дьяволово племя, кто живой, все сюда! Ему тут же откликнулось несколько человек, и на наклонной палубе в хаосе рухнувших парусов, снастей и повсюду набросанных бочек замелькали фигуры матросов и приказчиков, но в эту минуту с низко осевшей кормы по ним хлестанул залп из пищалей, затем другой и третий.

Сияние полыхало теперь в полную силу, и Голланд, выбравшись на крышку трюма, увидел, что к корме подходят переполненные людьми узкие казачьи струги.

– Стрельцы? – тревожно мелькнуло было в голове Голланда, но он тут же отбросил эту мысль, разглядев людей в рваных зипунах и в цветастых дорогих кафтанах, вперемежку с меховыми самоедскими одеждами.

«Это ватага», – понял Голланд, и тут же на глаза ему попался Ивашка. Он не бежал, летел, казалось, над путаницей снастей и обломков рангоута, отшвыривал приказчиков и купеческих матросов, что пытались преградить ему дорогу.

Не только ненависть и жажда мести вели сейчас на расправу Ивашку. Он должен был спросить с Голланда и за Ерминию, и за надругательства, которые он терпел по милости купца. Да и море в эту минуту было рядом, готовое, как свято верил Ивашка, помочь ему, поддержать, одобрить. Он вмиг переполнился такой силой и лихостью, что ничего в мире теперь не могло остановить или удержать его.

Голланд поджидал Ивашку, крепко упершись ногами, чуть склонившись вперед. В руках его был зажат короткий широкий нож.

– Ах ты, злыдень! – только и успел крикнуть Ивашка, как Голланд, взмахнув ножом, рассек ему рукав кафтана от плеча до локтя. Ивашка сгоряча боли не почувствовал и тут же наискось так двинул в скулу купца, что тот закрутился на месте. Но сбить его с ног было нелегко. Хотя он выронил в схватке нож, но тут же, напружинив тело, нанес ответный удар, от которого Ивашка тоже едва устоял на ногах. Еще яростней набросились они друг на друга, и то один из них пятился назад, то второй, но вот Ивашка изловчился, и от его удара Голланд ойкнул, побелел лицом, упал на колени, а затем и вовсе растянулся на палубе. Ватажники тут же бросились к нему, но Ивашка, не успев отдышаться, все же нашел силы крикнуть: «Не трожь – моя добыча!» Схватив Голланда, он приподнял его, тряхнул как следует и вновь бросил на палубу.

– Ай пожалел? – усмехнулся подоспевший Авксентий.

– Поспрошать кой о чем надобно злыдня сего, – разочтемся ужо, – отвечал Ивашка. Он наспех обмотал тряпицей кровоточащую руку, осведомился, тепло посмотрев на Авксентия:

– Вижу, не зря потрудились молодцы твои?

– Не зря, брат, – на кораблике сем мягкой рухляди и товаров протчих считай – не сочтешь.

– Нахапал, злодеюка, ишь с землицы российской каково тянут, нет им ни удержу, ни препону!

На полузатонувшей корме хозяйничали ватажники, таскали товары из личной кладовой Голланда. В бою они потеряли всего троих, команду же «Королевы Мод» истребили всю, кроме Голланда и двух матросов, пожелавших присоединиться к ватажникам.

Голланд пришел в себя быстро. На ватажников, несмотря на все случившееся с ним, по-прежнему глядел презрительно, свысока, будто не он, а они были его пленниками.

В эти минуты никто не обратил внимания на Истому. Он петлял между ватажниками, как ястреб, присматривающий добычу, приближаясь к тому месту, где стоял Голланд. Ивашка только хотел спросить Истому: чего, мол, крутишься здесь, подсказать: в трюм иди, там тоже твоя доля есть, как Истома, выкрикнув что-то непонятно и визгливо, метнулся навстречу Голланду.

Не чаял отродясь тот, да и не пришло бы ему никогда в голову, что вечно забитый, боявшийся слово сказать Истома мог быть так неистов в своей ненависти. Голланд и отшатнуться не успел, как Истома выхватил нож из рукава обтрепанного кафтана, раз и другой ударил Голланда, целя в грудь, но от волнения, а скорее с непривычки Истома почти не причинил вреда купцу, лишь чуть задел плечо.

Но и Голланд не остался в долгу. Рывком выкрутив руку Истомы, он тут же перехватил его нож, и охнуть бы не успел Истома, отдал бы Богу душу, не случись тут Авксентия. Только и сумел он отвести руку Голланда, на себя удар принять… В уши его, как кипящей смолой, плеснул истошный крик Истомы, грудь прожгло, перехватило дыхание. Собрав последние силы, уже деревенеющими пальцами вцепился Авксентий в горло Голланда, тот забился, посинел лицом, и оба они, рухнув на наклонную палубу, скатились за борт.

Ивашка, не раздумывая, бросился вслед, еще несколько ватажников прыгнули в воду на помощь Авксентию, но в эту минуту совсем некстати потухло сияние, вокруг воцарилась темнота, и нельзя было толком ничего разобрать – увидеть на воде, не то что под водой.

Мокрый, с обледеневшими сразу же на ветру волосами, стоял Ивашка на палубе у раскрытого трюма. При свете смоляных факелов были видны ватажники, разбиравшие купеческие достатки. На трюмных трапах и у крышек валялись песцовые, лисьи и собольи шкурки, выпавшие из развороченных тюков.

У самых ног Ивашки пышным ворохом вздымались особенно ценимые на Москве и у иноземцев густо-коричневые, почти черные соболя. Но Ивашка, потрясенный гибелью Авксентия, и не взглянул на такое богатство, лишь в сердцах пнул мягко подавшиеся шкурки и, наступая на них обледенелыми сапогами, пошел по палубе мимо притихших ватажников.

Наутро, едва рассвело, Ивашка собрал всех на берегу.

– Ну, молодцы, кто на дело удалецкое да людям и Богу способное согласен? Люта, студена водица, а поискать атамана надобно – предать земле, как закон велит. Я сам пойду, кто еще со мной?

– А погодь-ко, – выступил вперед Истома. – Ты уж вчерась побывал во купели ледяной, дай-кось мне ноне там побывать…

– Куды тебе, другого кого надобно! – зашумели ватажники, но Истома молча сбросил одежду и в одном белье, зябко перебирая босыми ногами по заснеженным камням, как-то незаметно и ловко соскользнул с них – ушел в глубь шуршащей льдистой мелочью воды.

Он нырял раз и другой, и третий, пока наконец и вовсе заколевший не проговорил, выколачивая зубами:

– Нет его там – Авксентия-то, – светла вода во глуби, – нет, видно, волнами унесло… Он, весь дрожа, кое-как натянул одежду, спотыкаясь, побежал к костру греться, а Ивашка, глядя ему вслед, негромко повторил:

– Светла во глуби водица… Не отдает она, видно, человека, своего морского человека морюшко не отдает… – Потом повернулся к воде, поклонился низко-низко.