Посольства в Москве: от папы и угорского короля, из Польши и Литвы, и Ливонии. – Письма Елены Ивановны в Москву, характер их и переговоры о греческом законе. – Требование возвращения всей Руси Москве как главное условие вечного мира; переговоры при посредничестве папского посла; заключение перемирия. – Обхождение москвичей с немецкими послами; подтверждение союзниками ливонцев московских требований относительно ведения переговоров с ливонцами. – Задержка московских послов в Литве и подтверждение Александром Казимировичем договорной грамоты. – Признание со стороны Польши за московским государем титула «государя всея Руси». – Надежды врагов России при известии о смерти Ивана Васильевича и разочарование их в этом, потому что Василий Иванович следует политике своего отца. – Желание со стороны Василия Ивановича вступить на литовский престол после смерти Александра Казимировича и враждебные его сношения с Сигизмундом Казимировичем. – Отношения московского и литовского правительств к Крыму, Казани и Ливонии в начале государствования Василия Ивановича в Москве и Сигизмунда Казимировича в Литве.
Александр решился наконец вступить в переговоры о мире с Москвой и главному своему союзнику, магистру ливонскому, объяснял причину таких своих действий тем, что союзник его, царь заволжский, пришел было к нему на помощь, но Менгли-Гирей, царь перекопский, согнал его с Поля; а он, Александр, поэтому должен был объяснять перекопскому, что Ших-Ахмата приводил не на него, а на московского; кроме этого, еще то, что Александру приходится защищаться не только от московского и перекопского, но литовским и польским границам еще грозят своим нападением турки; наконец, хотя, по условию, литовские войска в нынешнем 1502 году должны были помочь ливонским войскам, но они под начальством пана Черника простояли в Полоцке и не шли, потому что денег не было. Вследствие этих и других причин Александр объявлял, что хочет мириться с московским великим князем, и приглашал к этому же магистра. На это магистр ответил упреками, что литовцы не помогли вовремя; теперь же он не может дать положительного ответа о всем деле, потому что нет при нем всех советников, но вообще благодарит за то, что без него король не хочет один мириться[202]. Все эти пересылки кончились, однако, тем, что согласие на заключение мира с Москвой и со стороны магистра было дано. В половине декабря рада Литовского Великого княжества прислала к московским боярам грамоту, в которой объяснялось, что паны рады просили прислать опасный лист на великих послов литовских и польских, а в Москве дали только на послов литовского великого князя Александра. При этом паны рады просили, чтобы также дан был опасный лист на послов ливонского магистра, и извещали бояр, что едет в Москву Сигизмунд Сантай, посол от папы и короля угорского. Этот посол приехал в Москву 29 декабря; 1 января был у великого князя и принял от папы благословение и поздравление, а от короля Владислава – поздравление. В грамоте от папы, Александра VI, объяснялось «любимому сыну», что христианским государям нужно соединиться для борьбы с неверными турками и что папа, Александр, «посреди своих иных спасительных попечений», устроение этого союза поручил кардиналу Регнусу. Посол также подал грамоты и от этого кардинала Регнуса, с изложением тех же дел. Таким образом, явился еще посредник в борьбе Москвы с Литвой, папа, и это посредничество в Москве приняли. На другой день посол должен был явиться к великому князю с речами от короля Владислава, но вследствие обычного московского угощения посол «той ночи пьян расшибся, да, за немочью, с королевыми речами не был», а был за него толмач, который и подал списки с этих речей. Так как речи от угорского короля имели тот же смысл, что и два года назад, то и ответ соответствовал прежнему. При этом в ответ на речи пана была изложена главная причина войны: принуждение православных к католичеству, а что против неверных москвичи всегда стояли и хотят стоять. Впрочем, теперь все дело Сигизмунда Сантая заключалось в том, чтобы из Москвы даны были опасные грамоты на послов польских и литовских. Эти грамоты были даны, и вместе с ними дана была опасная грамота от «царя всея Руси» для немцев, которые «били челом» Александру, королю польскому и Великому князю Литовскому, что хотят прислать своих послов к царю всея Руси «бить челом». Литовский посланец поехал из Москвы 18 января, а угорский и папин посол остался в Москве дожидаться Александровых и ливонских послов.
Римский папа Александр VI. Художник К. дель Альтиссимо
4 марта эти послы (Петр Мышковский от Польши, Станислав Глебович от Литвы и Ивашка Гильдорн от немцев) прибыли в Москву и 7-го были у великого князя. Александровы послы в речах говорили, чтобы постановить мир на прежнем докончанье и всех пленных выпустить на обе стороны[203]. Во время этого первого представления послов были поданы письма Елены Ивановны, через ее канцлера, Сапегу, к отцу, матери и братьям, Василию и Юрию. На эти письма мы обратим несравненно более внимания, чем на самые речи послов, так как эти письма есть вопль о несостоятельности польско-австрийской брачной системы, программа того, что надеялись получить ягайловцы посредством брака, и в то же время эти письма были, так сказать, соломинка, за которую хватались погибающие. Весь ум, который создал знаменитую брачную политику, так сказать, вылился в этих письмах, и все, что прежде было разбросано в посольствах, повторилось теперь здесь всецело. «Отец мой, Иоанн Васильевич, Божией милостию, государь всея Руси, самодержец Царства Казанского и иных – такой титул давала Елена Ивановна своему отцу в то самое время, когда ее муж не употреблял и титула «государя всея Руси». – Дочь твоя тебе челом бьет… Государь мой муж послал к тебе великих послов о тех обидных делах, которые от твоих людей, с Божия попущения, начались. Многая кровь христианская проливается, жен и детей ведут в неволю, вера христианская гибнет, церкви Божия пустеют, и все это от докончанья, крестного целованья и кровного связанья между вами, христианскими государями». Смысл этих слов мы уже видели отчасти и в посольских речах литовцев; в этом письме, точно так же, как и в посольствах, все дело сводилось к тому, что несколько человек произвели войну: «Отцы их, изменники, прежде там в Москве, а дети их теперь в Литве, и дай им Бог, изменникам, то, что было родителю нашему от их отцов; они промеж вас, государей, мутят, а сами по шею в крови ходят» и т. д.
О самой же Елене Ивановне говорилось:
«Вся вселенная вопиет, и ни на кого, как только на меня, что будто я к тебе, государю, пишу, приводя тебя на то дело, и говорят, какой отец бывает враг своим детям?» Надежды, которые питали литовцы при заключении Александрова брака, высказаны в письме так: «Господин, государь батюшка, вспомни, что я есть служебница и девка твоя, и дал ты меня за такого же брата своего, как и ты; а ведаешь ты сам, что ты дал ему за мной и что потом я ему с собой принесла; однако ж, государь мой держал меня в чести и жалованье… Государь муж мой, его мать, братья его, короли, зятья и сестры, паны рады и вся земля его, все надеялись, что со мной из Москвы в Литву пришло все доброе, вечный мир, кровная любовь, дружба и помощь на поганство; но теперь видят, что со мной пришло всевозможное зло… а я сама разумею и как вижу, что делается в миру, что всякой заботится о своих детях и всяким их добром промышляет, и только одну меня, по моим грехам, Бог забыл. Господин Батюшка! Слуги наши будучи и не по их силе и невозможно верить, какую казну дают за своими дочерями, да еще и потом каждый месяц дарят и тешат; да это делают и не одни паны, но все так о своих детях заботятся, только на одну меня Господь Бог прогневался, что пришло твое нежалованье». Высказав упрек в том, что московский государь, во-первых, так непочтительно относится к мнению о нем таких важных особ, как мать Александра, его братья короли и паны рады, а во-вторых, не считает интересы государства так, как считают свои личные интересы польские паны; далее в письма говорится об условиях, на которых литовцы хотели бы теперь по нужде помириться: «Писала бы к тебе, государю, отцу моему, об этом и больше, да, ради великой беды и сердечной жалости, не могу ничего умом придумать и только с горькими и великими слезами и плачем тебе, государю и отцу, челом бью: вспомни, Бога ради, и меня, служебницу и кровь свою, оставь гнев безвинный и нежитье с сыном и братом своим, а первую любовь и дружбу, которую вы с ним заключили, соблюди, чтобы, ради того нежитье и нелюбви вашей, еще больше кровь христианская не проливалась, а поганство не смеялось и изменники не радовались… а теперь муж мой послал к тебе послов, и если в чем он выступил, то в том исправит, а если выступу не было, то смилуйся надо мной, возьми старую любовь и дружбу!..» Наконец, литовцы, чтоб быть последовательными и приводить всякие дела к личным отношениям, в письме говорили, что если на этих условиях не будет заключен мир, «тогда уж сама уразумею, что не к государю моему мужу нелюбовь твоя, а ко мне, что не хочешь ты меня видеть в любви и чести у мужа, свекрови, братьев и подданных…» В письме также много говорилось о греческом законе; так, например, что если вышеупомянутый мир будет заключен, «то святым Божьим церквам и святителям греческого закона мирное совокупление, а мне в греческой вере утверждение». Относительно же принуждений Елены Ивановны к римскому закону все отвергалось. В письмах Елены Ивановны к Софье Фоминичне и братьям повторялось то же, что и в письмах к отцу, с прибавлением просьбы ходатайства о мире у отца. Вообще, эти слова писем принадлежали столько же самой Елене Ивановне, сколько ей принадлежало все устроение ее судьбы; ее лично несравненно более интересовал не вопрос о значении титула государя всея Руси, а, как увидим ниже, собольи меха и тому подобные вещи. Иван же Васильевич по достоинству оценил все эти письма. Отпуская послов, он сам говорил против речей и письма дочери к ее канцлеру, Сапеге:
«Привез ты нам грамоту от дочери, да и словом нам от нее говорил; но в той грамоте она иное не по делу писала, и непригоже было ей к нам так писать». При этом Иван Васильевич повторил то, что обыкновенно говорилось об известности принуждений православных в Литве к римскому закону, и кончил также известными словами:
«Ты, дочка, к римскому закону не приступай, и хотя бы тебе за то до крови пострадать, и ты бы пострадала, а того бы не учинила. А нечто поползнешься и к римскому закону приступишь своей волею или неволей, то от Бога погибнешь, а мне и твоей матери тебя не благословили, а с зятем нашим у нас из-за этого будет беспрестанная рать». Согласно с этой речью был написан и ответ Елене Ивановне[204]. Эти последние слова были вызваны частью и тем, что когда Иван Васильевич целовал крест на договорной грамоте, то при целовании сказал послам, что и прежде требовал, чтобы принуждения в вере Елене Ивановне не было; чтобы ей была построена православная церковь на сенях во дворце, прислуга была бы из православных, а «почнет брат наш ее к римскому закону нудить, то было бы ему ведомо, что нам того не оставить, и за то стоять, сколько нам Бог поможет». Так как литовцам было известно, что значить это стоянье, то они, услышав знакомые слова, сказали: «Пожалуй, государь, ослободи нам выйти в сени поговорить между собой, потому что у нас есть к тебе об том слово». Переговорив между собой, послы сказали: «Король Александр приказал нам сказать тебе, государь, что он никогда не принуждал твоей дочери в верe и принуждать не хочет; но когда был он на Великом княжестве Литовском, то присылал к нему святой отец, папа, чтобы он велел своей княгине быть послушной Римской церкви и в костел ходить, но государь наш об том ей ни слова не говорил. А как взяли нашего государя на Польское королевство, то папа опять прислал посла о том же, тот посол и теперь у нашего государя, и ему еще не дано ответа, и если хочешь, государь, отправить своего посла к папе, то наш государь с твоим послом своего пошлет, или если хочешь с его послом что приказать, ино твоя воля. А папа того не хочет, чтобы твоя дочь оставила греческий закон и к римскому приступила, а только бы была в послушанье по осьмому Вселенскому Флорентийскому собору»[205].
Мы видели, что послы уже в первых речах прямо высказали, что они приехали подкрепить мир на условиях предшествующего мирного договора[206]. Бояре на первом с ними говоре (10 марта) по обычаю и довольно подробно обвиняли в причинах войны литовцев и в заключение сказали: «Все то уже минуло, да и отчина ваших государей, Лядская и Литовская земля, и если ваш государь хочет миру с нашим государем, то он поступился бы всей отчины нашего государя, Русской земли». Послы заметили, что они не видят, в чем же их государь выступил из докончанья. Бояре на это повторили старое: о начальном деле – об имени государя, и заключили все тем же требованием всей Русской земли. После этого послы разошлись с боярами, объявив, что их государь приказал им только подтвердить старое докончанье. Через день после этого (12 марта) послы решились начать переговоры; они прислали к князю Василию Даниловичу Холмскому своих приставов, чтоб им видеться с боярами. Великий князь приказал послам быть на дворе и выслал к ним бояр. На вопрос бояр, что послам нужно, последние подали верющую грамоту боярам от панов рады польских и на основании ее говорили речь о том, что «Государства Польское и Литовское давно и крепко между собой соединены, и их государю во всей вселенной не было бы отказано в невесте, а теперь случилось то, что всему христианству удивительно, что он, взявши себе супругу у вашего государя, и как будто бы ее взял для такой вражды? Да также удивительно, что мы, советники государей, допускаем их до такой вражды». На эту же старую тему, вслед за этой речью, была говорена другая, от панов рады литовских. Бояре выслушали речи и потом спросили послов: «Есть ли у них какие иные речи?» Послы отвечали: «Которые города и земли государь ваш взял у нашего государя, и он бы то ему отдал; да чтобы мир был по докончанью». Бояре сказали опять прежнее: «То докончанье порушилось, нельзя теперь так статься; а государь наш просит у вашего всей своей отчины, Русской земли». Вследствие всего этого начались между боярами и послами спорные речи об имени и отчине, и в заключение послы сказали, что они обо всем поговорят с угорским послом, а бояре поговорили бы с своими товарищами, чтобы дело государей пришло к доброму концу.
Печать Александра Ягеллончика. XVI в.
Призванный в посредники угорский посол был (15 марта) у великого князя и подал запись, в которой говорилось, что «послы были у него и говорили, что бояре не склоняются нимало, и не только докончанье откладывают, но еще и всей Русской земли требуют, а послы крепко стоят на докончанье. Но Ваше бы Пресветлое Величество благоволили об этом подумать иначе, потому что мир нужен для союза против турок, и притом таким упорством можно воздвигнуть к себе ненависть всех своих братий христианских государей. Святейший отец, папа, всегда думал хорошо о Вашем благоверии и смотрел на Вас как на защитника христианства; теперь же, когда я донесу кардиналу Регнусу, а он папе, то что последний подумает об Вас? И что он прикажет делать кардиналу против тех, которые рушат собрание против неверных?» и т. д. На это был дан ответ, что, с тех пор как Александр сделался недругом, не для чего отступаться от своего, и почему же не хотеть нам всей своей отчины, Русской земли? Как прежде с послами Александровыми, так теперь и с посредником завязался спор, и Сигизмунд Сантай говорил, что об имени и о дочери великого князя ничего нет в докончанье. После этого посредник представил новую запись: «Вижу, что Вашему государству жалко отдать все взятое, то, по крайней мере, половину взятого возвратите своему зятю, пленных же выпустите; до того же времени, когда устроится полный мир, при помощи посредников, заключите перемирие». На следующий день после этого (16 марта) угорский посол был приглашен для переговоров, и ему бояре сказали, что отступаться от своей отчины, Русской земли, нельзя. Сигизмунд на это ничего не говорил, и ему приказано ехать на подворье. В этот же день литовские и польские послы прислали сказать, чтобы им быть на дворе великого князя. Они были поэтому приглашены на следующий день и сказали боярам: «Коли нет между государями доброго конца, то между ними теперь учинилось бы перемирие». Бояре на это отвечали только, что скажут об этом государю. Когда через два дня (20 марта) послы были на дворе великого князя и просили ответа речам и отпуска, то угорский посол подал запись, в которой объяснял тоже, что если государь не хочет взять мира и перемирья, то отпустил бы послов к их государям. На это было сказано боярами, что если король Александр не хочет прочного мира, то отчего же не взять и перемирье, как пригоже.
Паны предложили, чтобы перемирье было постановлено на шесть лет и потом различные определения относительно владений[207]. Решено же было так, что во время перемирья пусть каждый владеет тем, чем владел во время войны. Бояре предложили составить по этому случаю образцовые грамоты, и когда они прочли их пред послами, то последние (22 марта), выслушав грамоты и еще раз сами прочитавши их для себя, сделали замечание, что в них писаны некоторые волости, которые во время войны не были во владении москвичей. По поданному послами списку таких волостей великий князь велел хорошенько о них разузнать. После справок (24 марта) бояре представили послам свой список, и в нем были указаны не занятыми москвичами и такие волости, которые паны считали занятыми, также в числе занятых такие, которые находились в списке послов, как управляемые теперь литовцами. О последних волостях послы прямо сказали: «Милые панове! Поговорите со своей братией, да и до своего государя донесите, чтобы он тех волостей поступился, потому что без них городам, к которым они тянут, нельзя быть, а не поступится он тех волостей, то нам без того нельзя дела делать; да также приказал бы Великий князь Литовский украйные города и волости писать в перемирные грамоты». Бояре тоже прямо отвечали: «Мы об этом поговорим со своей братиею, и если понадобится, то и до государя донесем; только вы, панове, нам скажите: все ли ваши речи, и о ином (т. е. о волостях) ни о чем не будет слова?» Послы: «Только то спустите, то можно и перемирные грамоты писать». Иван Васильевич исполнил просьбу послов для своего свойства с литовским государем. После этого был разговор о пленных, но так как пленных было больше в руках москвичей, то, вероятно, поэтому Иван Васильевич это дело решил так, что до заключения мира оставить их на обе стороны.
25 марта 1503 года начали писать договорные грамоты, и после нескольких вопросов о форме писания грамот бояре с послами взаимно решили это дело. Главный вопрос был тот, что Киев и другие города писать не отчинами, а землями. Срок перемирья назначено считать по Благовещенье 1509 года. Теперь граница московских владений от Литвы шла по Семи и Десне до Чернигова, от Чернигова на северо-запад близко Днепра к реке Соже и вверх по ней мимо Мстиславля, и потом, огибая Смоленск, через Западную Двину, мимо Велижа (который оставался в московских владениях) и, пересекая теперешнюю Витебскую губернию, на северо-запад мимо Себежа (в литовских владениях) к Опочке. Условия пeремирия были как в обыкновенных перемирных грамотах, а главные особенности те, что выше изложены. Грамоты дописали 28 марта. Писарь Сапега, бывший при писании грамот, объявил, чтобы великий князь велел боярам говорить с немцами о перемирье, а без этого паны не запечатают грамот. Когда ливонские послы приехали в Москву, вместе с Александровыми послами, то их приняли. В первый день они вместе с другими послами ели у великого князя, но после стола потчевать их вином никто к ним на подворье не ездил. Начиная переговоры, Иван Васильевич приказал всем послам быть на дворе, но немцев не звали. Когда дело дошло до переговоров о перемирье, то угорский посол напомнил о послах князя-магистра, что и за ними следует послать, но на это не дано было ответа. После слов Сапеги великий князь приказал немцам быть на дворе, и казначей, Дмитрий Володимирович, начал с ними разговор. Но немцы о перемирье говорили не по пригожу. (Мы не имеем записанным этого разговора.) На другой день (30 марта) великий князь велел быть на дворе всем послам, и немецким с ними. Когда послы явились, то угорский посол подал запись о том, что «перемирье на шесть лет говорено и на магистра ливонского, но его послы, после вчерашних переговоров, сказывали ему (угорскому послу), что бояре в разговоре с ними их государя и их самих соромили и многие неприличные слова говорили: я, государь, дивлюсь, чтобы такие дела были с твоего дозволения; поэтому, государь, прикажите, чтобы тому делу (переговорам) был конец учинен, потому что послы короля и великого князя Александра никакого дела не сделают без ливонских». На это был дан ответ, что «государь взял перемирье с королем, но так как послы говорят, чтобы взять перемирье на шесть лет и с ливонскими немцами, то у немецких послов речи выслушаны, и для свойства с Александром королем сказано немцам, что наместникам Великого Новгорода и Пскова приказано взять с ними перемирье по старине. Вы послушайте, что на это говорят немцы: что они приехали не бить челом о перемирье, а сказывают, что просил магистра Александр король о том, чтобы он с нами перемирье взял, и теперь они хотят взять перемирье с нами, а не с нашими наместниками и отчинами. Так вот вам грамоты, как прежде присылали магистр и вся Ливонская земля бить челом о перемирье к нашим наместникам и отчинам, и вы сами посмотрите, гораздо ли они так говорят?» Послам были принесены грамоты, и они их вычли; немецкие послы присутствовали при этом. Послы сказали, что немцы вчера говорили не гораздо, и грамотам пригоже быть таким, какие были прежде, и заключать перемирье немцам следует в Новгороде. Послы только и сказали, чтобы велели написать образцовый список перемирным грамотам с немцами. Когда это было исполнено, то послы сказали, что теперь немецкое дело уже вконец положено и следует самое большое дело тоже вконец учинить. На это тоже было дано согласие.
Насколько выгодно было перемирие для литовцев, то лучшие судьи в этом деле они сами, и это их суждение увидим на самом деле, когда Александр будет утверждать договор; теперь же должно сказать о том, что обстоятельства соединили немцев с литовцами против Москвы, которая никогда не хотела принять ливонцев под свое соблюденье. Москвичи теперь дозволили ливонским послам приехать в Москву вместе с литовско-польскими послами, но только бить челом о мире, а до переговоров вместе с литовцами не допустили, и, отделяя немцев от литовцев, москвичи, на оснований старины, заставили представителей всех ягайловцев подтвердить свои требования относительно ливонцев. Поляки и литовцы теперь выдали немцев; скоро увидим, что и немцы будут точно так же выдавать их Москве. Только тяжелые обстоятельства, и то впоследствии, соединят все эти дворянские страны в один союз для борьбы с той же мужицкой Москвой.
Немецкое дело было для ягайловских послов небольшое дело: большим делом они считали утверждение своих перемирных грамот. Послы (по приглашению бояр) привесили к грамотам печати, а Иван Васильевич и Василий Иванович, великие князья, целовали на грамотах крест. После речей о греческом законе, которые выше изложены, послам подали мед в золотых сосудах, и потом великие князья отпустили их, приказав к их государям поклоны; угорскому послу, кроме того, приказано было от Ивана Васильевича сказать его государю, чтобы «Владислав, брат и сват, по своему родству и дружбе, делал бы так, чтобы послы между нами ходили и здоровье наше видели».
Послы поехали из Москвы 6 апреля, а 6 мая[208] отправились из Москвы послы от Ивана Васильевича, боярин Петр Плещеев с товарищами, для присутствия при Александровом крестном целовании на договорной грамоте. В речах к Елене Ивановне послы должны были говорить, что «Божья воля сталась: матери вашей, а нашей государыни, великой княгини Софьи, в животе не стало, и она, отходя от сего света, приказала тебе благословение и прощение; а только ты поколеблешься в греческом законе и похочешь приступить к римскому, то мати твоя приказала тебе, что она тебя про то не благословляет».
Послы ехали в Литву медленно: от Москвы до Дорогобужа их путешествие продолжалось с лишком три недели. Это рассердило Ивана Васильевича, и он послал к ним грамоты, чтобы они ехали быстрее. Когда они въехали в Литву, то не присылали о себе никакого известия, и вот 20 июля прислал в Москву князь Семен Бельский грамоту, в которой говорилось, что будто Александр задержал московских послов и отослал их в Троки. Вследствие этой вести Иван Васильевич отправил (24 июля) грамоту к своим послам: упрекал их, что они дурно делают, что ничего не отпишут в Москву о делах, и при этом приказывал, чтобы посланного с этой грамотой они отпустили так, чтобы он воротился в Москву к Успеньеву дню (15 августа), и только он не приедет к этому сроку, «ино послы угорской, польские и литовские говорили от своих государей неправду и нам лгали, а князь великий Александр нам ратен». Посланный к назначенному сроку не явился, а 26 августа приехал человек от Александра о том, что украйники московские не могли отстать от своего давнего обычая и начали обижать литовских подданных, поэтому послов позадержали, чтобы дать подробное известие о тех обидах. На это был ответ, что обидных дел со стороны московских поданных не знают, а знают только обиды со стороны литовцев, да и литовский гонец не привез списка этих обид, но того не слыхано, чтобы ради обидных пограничных дел задерживались послы. Своим же послам Иван Васильевич приказал, чтобы они непременно дали знать о себе к Воздвиженьеву дню (14 сентября); если же не будет к этому сроку известия, то, значит, Александр, как прежде с послами, так и теперь, приказывал неправду и не хочет никоторого доброго дела.
Полугрош времен Александра Ягеллончика
Александру, как видно, тяжело было подтвердить невыгодный для Литвы договор; он задерживал московских послов, и даже, отправляя последнюю грамоту к Ивану Васильевичу, он не дал еще крестного целования на перемирных грамотах, а между тем московские послы жили в удалении от двора, в селе. Только 27 августа Александр привесил к перемирной грамоте свои печати и поцеловал крест. Отпуская бояр, Александр говорил им: «Молвите от меня брату моему и тестю, что которые наши земли он поймал за себя, и он бы нам те земли отдал, а которых людей поймал, и он их отпустил, чтоб из-за того между нами братство и любовь не рушились».
Еще в то время как Александр отправлял послов в Москву для заключения договора, то, по дошедшему до нас наказу послам, литовцы, в случае смерти завоевателя, хотели увеличить свои требования. После заключения перемирия старый московский государь жил недолго: ему уже было 65 лет. Договаривающиеся стороны условились, чтобы в течение перемирия ездили послы между государями, для того чтобы привести их к миру. Но первая посылка в Литву из Москвы была не об этом. В ноябре 1503 года поехал в Литву Никита Семенов Губа-Моклоков; посольство к Александру было о проезжей грамоте через его владения для датского посла и по другим делам. Одновременно с его отъездом из Москвы приехал туда из Литвы гонец о делах пограничных. Получив на дороге известие об этой присылке, Моклоков поехал к Александру. Он относительно проезжей грамоты получил ответ, что король и великий князь Александр, «помня свое слово и перемирную грамоту, как и прежде никогда не выступал ни в чем перед своим братом», посла датского пропустит чрез свои владения и грамоты даст. Моклоков привез эти грамоты, но в проезжей грамоте чрез польские владения, которая была писана по-латыни, титул «государь всея Руси» был пропущен. Выше мы видели, что в проекте наказа послам правительство Александра хотело, чтобы этот титул по крайней мере не был употребляем в отношениях к Польше. Это дело не было поднято во время переговоров, и его пришлось оставить до другого времени, но и теперь оно не решилось в пользу Александра. Моклоков воротился в Москву 7 февраля, а 26-го приехали Александровы послы для переговоров о мире (впрочем, это было не главной целью посольства). В речах послов говорилось: «Для братства и дружбы ты бы нам нашу отчину вернул, потому что сам можешь разуметь, что каждому своя отчина мила и каждому своего жаль; мы надеемся, что ты, брат наш и тесть, в чувство придешь, лакомство на наши земли оставишь, лихих людей не будешь слушать и вместо нас неприязнь обратишь на врагов имени Христа». Ответом на это было обращение польских острот на их авторов: «Брат наш нам правду говорит, что каждому своя отчина мила, и каждому своего жаль; а брату нашему и зятю ведомо, что Русская земля, Киев, Смоленск и иные города, из старины наша отчина, и нам ныне своей отчины жаль». Но вопрос о титуле повел к дальнейшим спорам, бояре говорили: «Король Александр, как прежде не правил по договорным грамотам, так и теперь не правит: в проезжей русской грамоте через Литву имя государя написано по перемирной грамоте, а в проезжей латинской грамоте чрез Польшу государево имя писано не как следует». Послы на это начали говорить, что их государь в докончальной грамоте написал титул «Государь всея Руси», свойства ради, потому что вашему государю этот титул нравится. «Чем это ваш государь дарит нашего свойства ради»? – отвечали бояре и начали показывать докончальные и посыльные грамоты других государей как доказательство настоящего титула Ивана Васильевича. Александрово правительство поспешило поправить дело о титуле следующим образом. В конце 1504 года приехал в Москву от Александра гонец: он привез грамоты для послов с требуемым титулом и объяснял от имени Александра это дело так: «Писарь Великого княжества Литовского знает наши титулы, а писарь Короны Польской, который мало знаком с докончальными и перемирными нашими грамотами, не удивительно, что ошибся и так твое имя написал».
Великий князь Иван Васильевич. Неизвестный художник
Признание и поляками титула «государя всея Руси» за московскими государями было последним важным делом Ивана Васильевича, в его отношениях к правительству Александра. Сношения Москвы с Литвой шли до самой смерти Ивана Васильевича: они были о делах пограничных и также об отъезчиках[209].
В конце 1505 года посланный от Александра к тестю о пограничных делах приехал в Москву и правил посольство Василию Ивановичу, потому что его отец 27 октября 1505 года скончался[210]. Весть о смерти завоевателя была получена в Литве, и Александр обратился с этим известием в Ливонию. Прежде, когда было заключено перемирие, то Александр утешал магистра тем, что татары могут напасть на московские владения, и этим обстоятельством можно воспользоваться[211]. Теперь же Александр говорил магистру через посла, что в такой час потребный, когда московский государь умер, следует, взявши Бога на помощь, поправить свои дела по-старому и что для этой цели он собирает сейм в Вильне[212]. Александр отправил также и посольство в Москву, потому что по договорной грамоте послы для приведения государей к миру должны ездить между ними. Послы приехали в Москву 15 февраля 1506 года[213] и говорили о прочном мире, как было прежде сего, а которые города и волости забраны, и тем бы великий князь поступился, людей же их из плена выпустил, а обиды оправил. Молодой государь отвечал, что доброй смолвы желает, как будет пригоже, чужих же городов и волостей не держит, а держит только свои[214]. Должно быть, под влиянием этого неробкого ответа, в мае 1506 года, Александр говорил магистровым послам, что хотя их неприятель никогда своих обещаний не держал, но им следует держать пeремириe до конца и без великой помощи против такого важного неприятеля дела не начинать; особенно нужно смотреть и дожидаться, как молодые княжата будут управлять в своем панстве, и если между ними будут какие-нибудь ссоры, то тогда можно все поправить по-старому; да также князья пограничные, которые всегда от предков короля ласку имели, могут, вместе с младшими братьями великого князя, обратиться к королю, и тогда, с помощью Бога и магистра, можно все потерянное вернуть[215].
У Александра, кроме магистра, явился более деятельный союзник: это Мухаммад-Амин Казанский. Он отправил в Литву посольство, в котором извещал, что захватил москвичей у себя, а посланное войско великого князя под начальством князя Дмитрия разбил, и тот бежал; в заключение Мухаммад-Аминь приглашает Александра к союзу. Но эти послы явились в Литву уже после смерти Александра и обратились с речами к Сигизмунду[216]. Впрочем, Александру невозможно было воспользоваться предложениями казанского царя, так как ему в конце жизни должно было заняться делами со стороны степей, потому что крымцы делали на владения его набеги, а в то же время из Москвы говорили в прежнем тоне. Василий Иванович, извещая Александра о своем вступлении на престол, говорил через послов, чтобы король правил по докончанью: своей жены, а великого князя сестры к римскому закону не нудил. На эти старые речи отвечали, что никого к римскому закону не нудят[217].
Как только пришла весть в Москву о смерти Александра, то великий князь послал навестить сестру и приказал ей говорить: «Чтобы она похотела и говорила бы бискупу и панам, всей Раде и земским людям, чтоб похотели его государства служить; если же начнут опасаться за Веру, то государь им в том ни в чем не порушит, как было при короле, а жаловать хочет и свыше того. Да приказал великий князь королеве челобитье. Ко князю Войтеху, бискупу Виленскому, пану Радивилу и всей раде приказал великий князь о том же, чтобы они похотели его на государство». Как прежде брачная система, так теперь избирательная, не приложимая к государствам, подобным Московскому, с первого раза осталась без последствий, и Елена Ивановна дала ответ, что король Александр поступился государством своим брату своему, королевичу Жигимонду. Сигизмунд же, еще королевич, прислал к Василию Ивановичу сказать, что хочет слать к нему послов о многих делах, а короля Александра в животе не стало[218]. Эти послы явились в Москву в конце марта 1507 года[219] и говорили Василию Ивановичу от его свата и брата, что он сел на своих отчинных столах, литовском и польском, и что теперь следует восстановить вечный мир, а захваченные земли отцом Василия Ивановича возвратить. Жалобы на прежние обиды кончались словами: «Мы имеем упование от Бога, что суд и правда Божия не отступят от того, кто в правде стоит и страх Божия в сердце держит». На вызов последовал вызов: Василий Иванович отвечал, что он держит свою отчину, чем пожаловал его и благословил отец и дал Бог от прародителей, да и вся Русская земля наша отчина. Так как послы жаловались на захваты земель во время перемирия, то на это было сказано, что перемирье было только с королем Александром, и тогда все исправляли, а «с Жигимондом-королем перемирья не было, впрочем, великий князь миру с ним хочет, как пригоже». Отпуская послов, Василий Иванович приказал им передать королю, чтобы он Елену Ивановну держал в чести и к римскому закону не нудил[220].
Сношения между государствами прекратились.
Из предыдущего можно видеть, что причины успехов Московского государства в отношениях к Литве враги полагали, во-первых, в счастливых обстоятельствах, а во-вторых, в личных талантах Ивана Васильевича. Александр, как видно, признал эти таланты и за сыном Ивана Васильевича и ждал для себя выгод от перемены обстоятельств. Сигизмунд надеялся на то же, и обстоятельства, по-видимому, благоприятствовали ему. В Северной России все было спокойно: молодые княжата жили мирно, служебные князья тоже не поднимали никакой смуты. Но со стороны степняков было совсем другое. В половине лета 1503 года Ших-Ахмат кочевал с мурзами за Медведицами; людей у него было мало. Ших-Ахмат просил, чтобы Иван Васильевич достал ему Астрахани, а он ему прямым другом учинился и от недругов московских отстал, а что он отправил посла в Литву, то это затем, чтобы оттуда отпустили его послов, которые с прошлого лета там остались[221]. Но в Литве в это время рассуждали, отпустить или задержать Ших-Ахматовых и ногайских послов; если задержать, то содержание их только лишний расход, потому что они много съедят, да и одежду, что им дана, издерут[222].
Портрет Сигизмунда I. Художник Х. Дюрер
Между степняками была рознь, и Менгли-Гирей требовал от мурз, чтобы они перевезлись за Волгу, а Ших-Ахмата от себя отослали. Ших-Ахмату было дурно так жить; Иван Васильевич обещал, что когда у него будет конь потен, то он шел бы в Москву, где его пожалуют и место дадут в своих землях. Но Ших-Ахмат пошел к Киеву, потом в Белгородчину, отсюда, гоняемый белгородчанами, он прибежал в Киев. Дмитрий Путятич схватил царя и отослал его к своему государю. Здесь решили, что прежнего своего союзника следует задержать. Со времени победы над Ших-Ахматом Крымская Орда могла покуда не бояться врагов. В Крыме жил московский посол Заболотской; он не получал из Москвы никаких вестей и в то же время не имел денег. Заключивши пeремирие с Александром, Иван Васильевич, по обычаю, не извещал об этом Менгли-Гирея. В июле 1503 года пришли из Крыма татары с грамотами, в которых Менгли-Гирей изъявлял сожаление, что отправленный в конце прошлого года к нему посол из Москвы был ограблен на Поле и предлагал присылать к Путивлю своих татар для сопровождения послов. Но Иван Васильевич назначил посла в Крым только тогда, когда в Литве были задержаны московские послы. В августе (22-го), в грамоте с татарами, Иван Васильевич писал к Менгли-Гирею: «Счем присылали ко мне недруги, угорской и литовской, об том я посылал к тебе боярина, и он не дошел до тебя; сам знаешь, что с ним случилось на Поле. Я к литовскому послал, что если хочет он со мной мира, то взял бы мир с братом моим, Менгли-Гиреем, и литовский до сих мест моих послов не отпустил, а поэтому я с ним хочу начать свое дело делать и посылаю на него своих детей, да и ты бы послал также. Я ныне послал к тебе своего боярина Ощерина и наказал ему о всех делах; ему велено лежать в Путивле и ждать от тебя вести, кого ты по него пришлешь. А что ты тратил на моих послов, за то я тебе челом бью и велю уплатить». Татар, поехавших с этими грамотами, разогнали на Поле, и один из них воротился в Москву только 11 октября; Ощерин находился в Путивле; из Крыма получили вести в Москве только в августе 1504 года. А между тем в начале осени 1503 года Шемячич и Можайский прислали в Москву известие, что пришли к их землям крымские татары и просили жителей указать им путь за Днепр в литовские земли; при этом они обещали отдать взятое в плен в черниговских землях, которые они грабили по ошибке, думая, что это литовские земли. Жители этому поверили, не стали беречься, и татары произвели грабеж. Немного спустя после этого Менгли-Гиреев сын Бурнаш пришел на московские украйны и тоже начал грабить. Но из этих грабителей много было побито и взято в плен.
Когда Ших-Ахмат попался в руки Александра, то последний писал к Менгли-Гирею, что он изловил общего недруга, и с ним нечего делать иного, как представить пред царя или его самого, или его и его братьев головы. Александр при этом по-прежнему предлагал Менгли-Гирею прислать за послом, Дмитрием Путятичем. Уланы и князья приступали к царю, чтобы он это сделал. Но Менгли-Гирею слова Александровы показались угрозой, и он прислал (в августе 1504 года) татар в Москву с грамотами. В них, объявляя о своих делах, царь писал, что прежде посылать в Москву было нельзя, потому что Поле было не чисто от азовских казаков. Менгли-Гирей также просил о выпуске попавшихся в плен крымцев. Отпуская татар в Крым, Иван Васильевич писал к царю: «Александр хочет с тобой ссылаться и поставить перед тобой твоих недругов. Ших-Ахмата литовцы схватили и объявили, что это ему за то, что он приходил на их украйны; но ты сам ведаешь, что Ших-Ахмат приходил ради их же и они его звали. Ты сам теперь посмотри литовской правды и с королем не мирись, потому что ему Ших-Ахмата не отпустить, не убить и не стать с ним против тебя и меня; да если и поставить Ших-Ахмата против нас, то ведома нам литовская сила, и нам можно против короля стоять».
Когда Иван Васильевич так писал, он в то же время послу, ездившему от него в Литву, наказывал говорить, если можно, самому царю Ших-Ахмату или человеку, который ему верен:
«Ныне мне сказывали, что ты приехал в Литву, и если хочешь к нам прямого братства и дружбы, то домыслился бы сам, как тебе выехать из Литовской земли; да поехал бы ты к нам, и как приедешь, то я твою истому подниму и людей твоих пожалую, а тебе место в своих землях городы дам». Но Ших-Ахмата Ивану Васильевичу не удалось добыть в свои руки и приходилось своими средствами управляться с Крымской Ордой. Когда, наконец, Ощерин отправился в Крым, то главная его забота должна была состоять по обычаю в том, чтобы Менгли-Гирей не помирился с Александром, и объявлять царю, что великий князь взял с литовским перемирье, потому что последить обещался взять перемирье и с ним. Что же касается обещанной литовцами дани по старине, то говорить, что она не так велика, чтобы могла удовлетворить всех крымцев, потому что когда крымские люди воюют Литовскую и Лядскую землю, то они тем богатеют, а встречи им в Литовской и Лядской земле нет, так поэтому и не для чего мириться с королем[223].
Под влиянием того, что крымцам не было встречи во владениях Александра, они начали делать на них постоянные набеги. Наконец, здесь была выставлена встреча со стороны князя Михаила Львовича Глинского. Давши отпор крымцам, Александр завел сношения с Менгли-Гиреем и вскоре после этого умер. Менгли-Гирей захотел мириться с литовцами; он прислал к Александру посольство, но это посольство уже принимал Сигизмунд. Менгли-Гирей требовал, чтобы Ших-Ахмата, его братьев, слуг и ногайских послов в Литве крепко держали и рассажали по разным городам. Кроме того, Менгли-Гирей просил от Литвы дани и рассказывал, сколько прежде давали ее в Крым. Этому посольству в Литве обрадовались, тем более что Менгли-Гирей обещал, что теперь, вместо Литвы, он будет воевать московские земли, за то, что великий князь Василий без его спроса послал войско на казанского царя. Сигизмунд отвечал на это посольство, что Александр забыл страшные нападения Менгли-Гирея и его детей и хотел с ним жить, как было при предках, а он, Сигизмунд, хочет того же; поэтому, обещая дань, приглашает к союзу на общего врага московского[224]. Эти сношения Сигизмунда с Менгли-Гиреем повели к тому, что последний дал шерть и в то же время пожаловал Сигизмунда русскими землями, не только находящимися во владениях Сигизмунда, но Псковом и Новгородом[225]. Это последнее пожалованье случилось позднее августа 1507 года.
Менгли-Гирей объявлял, что заключает союз с литовским государем на московского, потому что последний обижает царя казанского. В то время, когда крымцы делали набеги на литовские владения, Мухаммад-Амин казанский сделал следующее. Он, московский посаженник на место своего брата, Абдыллетифа, еще при жизни Ивана Васильевича, весной 1505 года, прислал к великому князю о некоторых делах, и великий князь, по своему крепкому слову, послал к нему о тех делах в Казань своего посла, чтобы он тем речам всем не потакал. Но в июне месяце царь Мухаммад-Амин схватил московского посла Михаила Кляпика, торговых русских людей некоторых схватил, других перебил, а иных сослал в ногаи. В сентябре он приходил ратью к Нижнему Новгороду, но ничего не сделал, и москвичи много его людей побили. Василий Иванович после смерти своего отца решился наказать казанцев за измену, и в апреле 1506 года московские войска пошли под Казань. Мухаммад-Амин описывает события этой войны следующим преувеличенным образом: «Великий князь Иван прислал к нам свое войско, и мы то войско побили и десять тысяч в наших руках померло. Великий князь Василий послал на нас своего брата, Димитрия, водой с пятьюдесятью тысячами людей, да другого брата сухим путем с шестьюдесятью тысячами людей. Нам Бог помог: которое к нам войско пришло водой, и тех мы побили, а после того шестьдесят тысяч конной рати пришло на нас, и мы, побивши челновую рать, вышли против конной, бились и побили; главных князей-бояр поймали, а тот брат великого князя, что на коне приехал, не мог на том коне утечь, а утек в челну». Но так как пасынок Менгли-Гирея делал эти дела одновременно с набегами крымцев на Литву, то одновременно же с своим вотчимым отправил свое посольство к Александру. В нем говорилось, что прежде «пересылок с Литвой не было, потому что он, царь, с московским был в приязни и присягу имел; но великий князь Иван свою присягу забыл и начал через меру некоторые дела чинить, и мы, его к давней мере приводя, войско его и сына побили; а теперь, слыша, что брат наш царь Менгли-Гирей часто обсылается с тобой и в приязнь входит, и мы поэтому хотим с тобой приязни, как за предков бывало». Мухаммад-Амин приглашал Александра к союзу и предлагал, чтобы весной 1507 года одновременно напасть на московского государя. Но это посольство, как и первое посольство Менгли-Гирея, не застало Александра в живых. Сигизмунд принял предложение союза и уговаривал Мухаммад-Амина мстить московскому[226].
Вследствие таких своих отношений к татарам Сигизмунд, как только завязались эти сношения, отправил посольство к магистру ливонскому. В посольстве говорилось: «По милости Божией царь перекопской прислал к нам говорить, что хочет с нами быть на каждого неприятеля, и особенно на Великого князя Московского, и думает с весны двинуться со многими людьми на московские украйны. С послами царя перекопского были у нас и послы царя казанского, который четыре раза победил войска московские и теперь постоянно побеждает нашего неприятеля. Царь казанский дал нам присягу быть с нами за один на нашего неприятеля. Вследствие этого, мы приказали всем нашим подданным быть наготове к войне к Светлому празднику. Лучше теперешнего времени воевать с московским великим князем не может быть»[227]. Сигизмунд так обращался к магистру ливонскому, потому что тот был прежде в союзе с покойным королем. Но, с одной стороны, отношения прусских немцев в Польше заставляли ливонцев устраняться от союза с Сигизмундом, а с другой стороны, они, выданные ягайловцами при заключении последнего перемирия, теперь обратились за ходатайством о своих делах пред московским государем к императору Максимилиану и сыну его, королю Филиппу. В Москве отвечали на это ходатайство, что если магистр и вся Ливонская земля пришлют бить челом, то их пожалуют. Магистр и Ливонская земля не приняли участия в предлагаемой Сигизмундом войне с московским государем, а ко времени истечения перемирия прислали к великому князю бить челом за свою вину. Великий князь пожаловал их, велел своим наместникам новгородским и псковским взять с ними перемирие как пригоже, а пленники немецкие из пониманья были выпущены[228].
В Московском Кремле. Художник А. М. Васнецов
Немцы не помогли Сигизмунду, то же вышло и с Казанью. Как только Мухаммад-Амин учинился великому князю ратен, а великого князя Ивана в животе не стало, то послал великий князь, Василий Иванович, в ногаи своих татар к мурзам с грамотами. К одному из этих мурз было писано следующее: «Ведаешь сам, сколько отец, да и мы, царю Мухаммад-Амину делали, и как его на Казани учинили, и он, забыв Бога, нам недругом учинился. И пришлет к вам Мухаммад-Амин о помочи, и вы бы ему ее не чинили, а были бы с нами другу другом, а недругу недругом». В августе 1506 года посланный в Ногаи вернулся в Москву и сказал, что был у одного мурзы, который его к другим не пустил. Этот мурза писал к великому князю: «С казанским царем учнешь мириться, и я усердствовати рад, и тогда в правом братстве будем». Но и без посредничества ногайцев дело с казанцами устроилось: Мухаммад-Амин завел сношения не только с Литвой, но и с Москвой. Весной 1507 года он отправил посла к великому князю с грамотами бить челом, чтобы великий князь пожаловал, проступу его ему отдал, а с ним бы взял мир. Сигизмундовы послы, сделавшие вызов Василию Ивановичу, приехали в Москву 21 марта, а 25 марта Василий Иванович отпустил Мухаммад-Аминова посла и своего человека и приказал говорить царю, чтобы он Михайла Кляпика отпустил и тех, что пойманы, вместе с послом. Мухаммад-Амин изъявил на это согласие, только бы великий князь взял с ним мир, как было при Иване Васильевиче. Великий князь, ради христианских душ, что в руки бесерменские попали, дал на это согласие. Все дело с Казанью пошло так, что союз ее с Литвой стал безвреден для Москвы. Союз Сигизмунда с Казанью весьма похож на союз, почти в это же время, московского государя с ногайцами против Литвы. В 1508 году, в апреле месяце, послал Василий Иванович в ногаи к мурзам с следующими грамотами: «Ших-Ахмат, зять ваш, понадеявшись на литовскую правду, пришел в их земли, литовский его поймал и хочет убить; и нам литовский учинился недругом, и вы бы с нами были на всякого недруга за один, а мы ему свою недружбу чиним отсюда». Посланный с грамотами извещал с дороги, что ногайцев нет на сей стороне Волги, он же перевезся на ту сторону, там его взял один царевич и хочет доставить к дядям[229].
Великий князь Василий Иванович возобновляет союз в Крымом. Старинная гравюра
Но совсем другие отношения были у Василия Ивановича к Крымской Орде. Он, после вступления своего на престол, как рассказывает летопись, посмотря в шертные грамоты царя Менгли-Гирея, что были с отцом его, великим князем Иваном Васильевичем, о дружбе и братстве, а писано в них и на детей, приговорил, с своей братиею и с боярами, и послал в Крым ближнего своего человека, Василия Наумова, возвестить царю отца своего преставление, да и о дружбе и братстве по шертным грамотам. Василий Наумов подвергся в Крыму разнообразным обидам со стороны многочисленных царевичей: они требовали у посла поминок, и когда тот давал их только по записям (т. е. то, что кому назначено), то царевичи грабили самого посла и сопровождавших его. Грабления и оскорбления были таковы, что долго после этого их выставляли крымцам как образец их обхождения с послами. Почти в то время как после набегов на Литву крымцы прислали к Александру посольство, приехал в Москву (1 августа 1506 года) Василий Наумов из Крыма с послом Менгли-Гирея и привезли шертные грамоты, но не таковы, каковы надобны были великому князю. Великий князь велел написать грамоты, каковы ему надобны, а царев посол с товарищами приложили к грамотам руки и шерть дали, что им у царя таковые грамоты взять. В декабре того же 1506 года отпустил великий князь крымских послов, да с ними отпустил своего посла, Константина Заболотского. Заболотский пробыл в Крыму целый год; здесь он подвергся точно таким же оскорблениям, как и Наумов, потому что точно так же не удовлетворял жадности крымцев к поминкам. Но в течение этого года совершилось много важных дел.
С начала весны 1507 года московские войска должны были готовиться воевать с Казанью, но Мухаммад-Амин предупредил войну мирными предложениями. Зато пришла весть к великому князю, что идут многие люди татарове по Полю и что ожидают их прихода на Украйну, на белевские, одоевские и козельские места. Тогда князь великий послал своих воевод и вместе с ними должны были ждать татар князья служебные: Одоевский, Воротынский и Козельский. Воеводы находились в Воротынском, как пришла к ним весть, что татаре приходили на Украйну и, захватив много полону, пошли прочь. Воеводы бросились за ними в погоню и догнали их на Оке: им удалось побить татар, иных живыми изловить, а полон весь назад возвратить; татар гоняли до реки Рыбницы. Это событие было 9 августа.