Приготовления Сигизмунда к войне и ссора Глинского с панами. – Сношения Глинского с Менгли-Гиреем и московским правительством. – Законы Глинского в Литве. – Сношения литовского правительства с московским великим князем и Менгли-Гиреем по поводу бунта Глинского. – Военные действия; пребывание Глинского в Москве в августе 1508 года. – Вечный мир между московским правительством и польско-литовским. – Характеристика Глинского и клеветы литовцев на него. – Кончина Елены Ивановны; Глинский объявляет, что ее отравили литовские паны. – Глинский за измену попадает в московские темницы и принимает православие. – Личные объяснения Елены Ивановны, от кого именно она терпит попреки за свой греческий закон. – Характеристика Елены Ивановны.
Со стороны Сигизмунда был сделан вызов Василию Ивановичу, но война не была объявлена. Для того чтобы произвести известного рода впечатление на московского государя, в феврале 1507 года на Виленском сейме было поставлено, чтобы все владельцы переписали в своих имениях людей и подали бы списки, для того чтобы знать, как кто может служить со своих имений. Кроме того, владельцы имения должны выехать на войну к определенному сроку, на назначенное место; кто не исполнит этих приказаний в точности, тот подвергается штрафу и даже казни. Срок был назначен Светлый праздник, для того так скоро, сказано в постановлении сейма, чтобы неприятель государский, услышавши то, что государь хочет с ним валку начать и своего под ним доставать, не предупредил бы и не вторгнулся в литовские земли. Кроме того, духовенство и все бывшие на сейме постановили собрать на войну особую подать – серебщизну[230]. Эти постановления сейма не произвели желаемого впечатления на Василия Ивановича; как мы видели, на вызов Сигизмунда ответ был старого характера, а, с другой стороны, Василий Иванович и не начинал войны с Литвой. Но одно дело повело к тому, что во второй половине 1507 года война началась. Это дело заключалось в том, что паны рады Великого княжества Литовского перессорились между собой. Когда вступил на литовский престол Сигизмунд, то знакомый нам по участию в делах сватовства Александра Казимировича к Елене Ивановне пан Ян Забережский с товарищами начал говорить, что князь Михаил Львович Глинский, заправлявший литовскими делами при Александре, хочет занять литовский великокняжеский престол. Жалобы Глинского на панов по этому поводу Сигизмунд оставил без всякого решения. Потом король уехал в Польшу, паны рады разъехались по своим имениям, дело Глинского, как видно, считали неважным, а москвичи не начинали войны. Но Глинский не успокоился; он со своими единомышленниками бросился на имение Яна Забережского и убил пана. После этого Глинский начал настоящий бунт: он направился в свои имения, находившиеся в теперешней Малороссии[231].
Мстиславль. Старинная гравюра
На дело Глинского сначала мало обратил внимания Сигизмунд, зато в Москве увидали, что для них оно очень знакомо. И вот еще до сентября 1507 года начали московские войска двигаться к литовским границам, к северу к князьям, а потом туда же, к Мстиславлю. 14 сентября послал великий князь воевод своих, князя Василия Даниловича Холмского и Якова Захарьевича, Литовской земли воевать[232]. Не знаем, под влиянием этих движений или чего-нибудь другого, но Сигизмунд осенью 1507 года приготовил посольство в Москву и послал туда просить опасной грамоты для проезда послов, своих и Менгли-Гиреевых. Последнее было сделано, потому что Сигизмунд, перед этим вступивши в союз с крымским царем, захотел, при помощи его посредничества, заставить москвичей уступить без войны все захваченное ими. Просимая опасная грамота была дана, но Сигизмундовы и Менгли-Гиреевы послы не приехали теперь в Москву[233]. Начиная испытывать от Глинского то, что происходит в государстве вследствие бунта, в Литве хотели, чтобы и в Москве происходило то же. Там, одновременно с посольством к Василию Ивановичу, приготовили посольство к его брату, Юрию Ивановичу. В явных речах к последнему послы должны были изложить просьбу Сигизмунда к брату и свату о посредничестве в переговорах, а тайно следующее: «Поразумели мы о тебе от многих ваших и наших людей, что, милостию Божею, в своем деле гораздо управляешься и что многие князья и бояре, отступивши от брата твоего, великого князя Василия Ивановича, к тебе пристали. Мы хотели с твоим братом, Василием Ивановичем, быть в братстве, любви и докончанье, но он, обрадовавшись нашим граничным городам и землям, с нами мириться не захотел. Мы хотим с тобой быть другу другом, а недругу недругом, и, для того чтобы за твое дело стоять, сами хотим сесть на коня»[234]. Так как посольство к Василию Ивановичу теперь не приехало в Москву, то и не знаем, говорено ли когда-нибудь посольство и к Юрию Ивановичу; оно было только проект намерения литовцев.
Все надежды Сигизмунда на Ливонию и Казань оказались ничтожными. Но когда начался бунт Глинского, то и надежды на Менгли-Гирея тоже пали. Глинский, после убийства Яна Забережского, бросился на Ковно и хотел добыть оттуда Ших-Ахмата. Это дело ему не удалось, но он завел сношения с Менгли-Гиреем и извещал его (впрочем, об этом говорит посольство Сигизмунда), что в его руках находится Ших-Ахмат. Менгли-Гирей принял участие в деле Глинского, предлагая последнему поддаться Крыму и обещал посадить его на Киев. В то же время Менгли-Гирей начал ходатайствовать о Глинском перед Сигизмундом, объявляя, что все дело произошло от того, что Сигизмунд не дал Глинскому маршальства. Из Литвы были отправлены несколько посольств в Крым по поводу бунта Глинского и с просьбой не только не помогать и не ходатайствовать об изменнике Глинском, но и дать помощь на Москву, начавшую помогать последнему[235].
Прося у Василия Ивановича опасную грамоту на послов, Сигизмунд просил также, чтобы, пока его послы приедут в Москву, то в это бы время военные действия не происходили. Но, в то время как Глинский сносился с Менгли-Гиреем, в это же время пришел к Глинским от великого князя Василия Ивановича дьяк Никита Губа-Моклоков с приглашением вступить в московскую службу с вотчинами. Глинские объявили, что они на это не могут положительно решиться, потому что дожидаются от короля ответа о своих делах. В Литве, как видно, наконец обратили внимание на то, что действия Глинского похожи на действия прежних отъезчиков, и поэтому, когда Глинский с товарищами уехал в свои имения, тогда король прислал к ним посла, зовя их к себе, чтобы они никуда не отъезжали. Теперь король обещал Глинскому с товарищами дать управу на панов, и это обещание велел посланному подтвердить крестным целованием. Глинские требовали прямой управы над панами и назначили срок приезда к ним королевского посла к Сборному Воскресению 1508 года, до этого же времени обещали не отъезжать ни к которому королевскому недругу. На назначенный срок королевский посол не приехал, и поэтому Глинские отпустили присланного из Москвы и вместе с ним своего поверенного с грамотами, чтобы великий князь их пожаловал, принял бы их в службу и за их отчины стоял. Решившись на это, Глинские пошли к Мозырю и взяли город. Сюда приехал опять Губа-Моклоков с тем, что великий князь хочет жаловать Глинских, принимает их в службу и будет беречь их от короля. Великий князь приказал сказать Глинским, что шлет им навстречу своих князей служебных и многих воевод, а они бы делали свое дело, не мешкая.
Василий III. Гравюра А. Теве
На основании этого обещания Глинский оставил своих братьев в Мозыре, сам же с остальными товарищами пошел к Глушску, чтобы сойтись с воеводами великого князя, которые действительно двинулись с весны в литовские владения разными дорогами навстречу Глинскому. Ближе всех к нему были князья Можайский и Шемячич с товарищами; от Смоленска должен был идти Яков Захарьевич, а с Лук – великий князь Данило Щеня. Глинский пришел к Глушску к пятой неделе Великого поста. Здесь Глинский должен был остановиться. Сюда к нему пришел посланный от великого князя, Иван Юрьевич Поджогин; он говорил от государя, чтобы князь Михаил Львович с людьми, которых к нему пришлют на помощь, делал дела только около своих городов, доколе не придут к нему воеводы великого князя. Это Глинскому было неприятно, потому что он еще прежде писал в Москву, что удобнее теперешнего времени для войны не может быть, потому что в Литве нет никакого собрания воинских людей. Но воеводы все-таки не шли: они имели небольшие стычки с литовцами, а к Глинскому явились на помощь только Шемячич, Можайский и другие мелкие служебные князья. Глинскому приказано было действовать только около своих городов; он нашел, что Слуцк находится близко его городов, и послал туда своего брата, а сам, вместе с московскими служебными князьями, пошел к Бобруйску, оттуда к Минску. У Бобруйска князья были около Троицына дня, и когда оттуда двинулись, то пустили загоны по Литовской земле, для того чтобы замешка в земле стала и собранье войска было расторгнуто и испорчено. Отправившимся в загоны велено было сбираться к Минску. Эти загоны были, как говорит Глинский, в восьми милях от Вильны, некоторые в четырех милях от Новогородка, а загоны, пошедшие от Слуцка, были под Слонимом. Свободно разъезжали по Литве загонщики, везде жгли, шкоды чинили и полону набрали множество. Божией милостью и государским здоровьем все люди поздорову собрались к Минску. Сколько они ни ходили по Литве, но собранья войска не слыхали, а только дошли до них слухи, что паны рады были в Лиде, да поехали к Новогородку, а король из ляхов выехал к Берестью. Загоны ходили по Литве двадцать дней, а когда собрались под Минском, то стояли под городом две недели и хотели взять город, но княжеские дружины этого сделать не могли. Глинский, описывая эти происшествия, говорил, что, когда пришли под Минск, то захватили некоторых людей, а другие сами пришли из города и сказали, что в городе прибылых людей нет, но что князья без государского приказа брать город не решались. Когда князья находились под Минском, то к ним приехал от великого князя Юрия Замятина, с приказом идти навстречу к воеводам великого князя и сходиться под Оршей. Князья двинулись к Борисову.
Это последнее было около Петрова дня (29 июня) 1508 года, и к этому времени в Минск пришел с войсками сам король. Ходить по Литве и грабить ее в течение времени от начала Великого поста до Петрова дня, при помощи только одних служебных князей, при всех талантах князя Михаила Львовича, было опасно. Глинский в посольстве к великому князю описывал свои успехи, но кончал этот рассказ следующими словами: «Я, государь, к воеводе вашему, Якову Захарьевичу, и к иным воеводам послал своего приятеля, что если есть ваш приказ, то они бы к делу поспешили. А вашей милости, государю, низко челом бью, учините милость, по своему обещанию, защитите нас; сделайте это не только ради моего челомбитья, но и для своего (т. е. православного) доброго и оттого погибающего христианства (Глинский, как католик, говорит: «Вашего христианства»), которые, вместе со мной, надежду на Бога и на вашу милость положили; прикажите воеводам идти навстречу неприятелю, чтобы, видя то, братья мои и приятели и все христианство, которые на меня понадеялись, в отчаяние не впали». Глинский, руководитель всего восстания, ободряя товарищей, сам приходил в отчаяние, чтоб его москвичи, тем или другим образом, не выдали их литовцам. Эти опасения могли возбудиться тем, что в это время в Москве были литовские послы и вели переговоры[236].
Король, который стращал московского государя войной еще в начале весны 1507 года, приготовился к ней только к середине лета 1508 года и теперь угрожал, во-первых, Глинскому. Даже выше изложенное посольство Глинского к Василию Ивановичу не попало, как видно, в Москву, и его литовцы перехватили, и поэтому мы знаем его по литовским государственным бумагам, в которых оно записано. Сигизмунд долго готовился к войне, но когда осенью москвичи хотели начать войну, то он это остановил присылкой в Москву за опасной грамотой. Но так как литовские послы все-таки не явились, а восстание Глинского и переговоры с ним обещали много выгод, то с ранней весны снова двинулись московские войска к литовским границам; служебные князья, как мы видели, явились на помощь Глинскому. Но у воевод не было больших военных столкновений с литовцами, должно быть, потому же, почему и осенью прошлого года. Из Дорогобужа прислал наместник в Москву известие (ранее июня месяца), что писал к нему смоленский владыка, Иосиф, о том, что идут к государю королевские послы по опасной грамоте, а с теми послами купцы литовские, и поэтому государь велел бы дать опасную грамоту на этих купцов. Опасная грамота была дана. Приготовленное с осени посольство в Москву наконец явилось. Эти послы переехали вместе с послами Менгли-Гирея и предлагали примирение на условиях возвращения завоеванного. Они привезли о том же грамоту к боярам от панов рады. Ответ на это посольство был обыкновенный, что государь мира хочет, а чужих городов и волостей не держит и т. д. Но эти послы не были большие послы, и через три дня после их приезда приехал в Москву от короля писарь Юшко с грамотами, чтобы дан был опас на больших послов. Опасная грамота была дана. Вместе с этим послом приехал человек королевы Елены Ивановны. Приказывая великому князю челобитье, Елена Ивановна писала, чтобы государь с королем Жигимондом был в мире и братстве[237]. Как прежде к отцу, так теперь к брату, в письме Елены Ивановны говорилось, что вся размирица происходит от лихих людей, которыми теперь являются Глинские, а князь Михаил Глинский (как прежде Бельский), забывши милости короля Александра, который его из смерда сделал паном, посягнул на здоровье своего государя и был причиной его смерти[238]. На это письмо был дан ответ, в котором сначала излагались причины прежней войны с Александром, т. е. гонение на православных, а теперь, когда Сигизмунд сел на место Александра, то он, после присылки своих послов, начал бесерменство наводить да посылал своих воевод на наших князей, но его воеводы были отбиты. А что касается князя Михайла Глинского, то присылал бить челом и проситься в московскую службу не один князь Михаил Глинский, но многие русские князья, которые держат греческий закон и сказывают, что пришла великая нужда о греческом законе, и они, не хотя приступить к римскому закону, били нам челом в службу. Да, кроме того, нам кажется, что и тебе, сестра, с тех пор как умер твой муж, тоже есть неволя, потому что хотя от Жигимонда у нас не раз бывали послы, а от тебя не бывало никакой вести. Так если на Русь такая нужда пришла, то мы хотим ее боронить, а ты бы, сестра, памятовала Бога, свою душу и наказ родительский, не нанесла бы нашему греческому закону укоризны и к римскому закону ничем не приступала». Всеми этими переговорами и пересылками Сигизмунд протянул время так, что последний ответ Василия Ивановича был от июня 1508 года[239]. Эти-то переговоры необходимо должны были наводить страх на Глинского.
Все указы о сборе войск мало действовали в Литве, а Глинский этому еще более мешал. Каково было озлобление на него, служит доказательством то, что в Литве сочинили следующее письмо в Москву, которое, впрочем, не видим, чтобы было послано по назначению, Сигизмунд вначале писал к Василию Ивановичу то же, что уже было прежде изложено в письме Елены Ивановны к брату, что Глинский был виновник смерти Александра, и представлялись тому доказательства, показания будто бы сообщников Глинского. К этому прибавлялось (впрочем, может быть, это было сказано и в письме Елены Ивановны), что Глинский, «при жизни брата нашего, Александра, с отцом твоим его в великое нежитье ввел, невестке же нашей, а сестре твоей, много неприятностей сделал, о чем и послам вашим, которые у брата нашего бывали, хорошо известно. А теперь, убивши пана Забережского, начал бунтовать, объявляя, что ты посылаешь ему в послугу князя Данила Щеня и Якова Захарьевича; да прежде к нему приходили Шемячич и другие твои воеводы». Эти речи кончаются следующими словами: «Нам, конечно, нет никакого дела, как ты чествуешь своих князей и воевод, что нашим смердам, паробкам и изменникам в послугу даешь, а мы будем защищать отчины наши»[240]. Для того чтобы высказать эту свою досаду, Сигизмунд хотел воспользоваться тем случаем, что его послы и купцы еще во второй половине июня не возвращались назад. Наконец послы приехали: Сигизмунд должен был прочесть ответ на письмо Елены Ивановны и остановиться посылкой своего письма; однако он отправил еще гонца в Москву (5 августа) о том, что опасная грамота на больших послов дана не такая, какую следовало дать, и что купцы, приехавшие по опасной грамоте, задержаны. В этом состоявшемся посольстве о Глинском говорилось так: «Ты через свои опасные листы наших послов задержал в Москве на долгий срок по просьбе нашего изменника, Глинского, а в тот срок к тому изменнику послал на помощь своих воевод; когда же ты и отпустил наших послов из Москвы, то они еще были по твоему приказу задержаны твоими наместниками на Белой». В Москве, давши простой ответ на эти слова Сигизмунда, дали требуемую опасную грамоту[241].
Печать Сигизмунда I
Получивши опасную грамоту на великих послов, Сигизмунд должен был послать их, но в Литве решили попытать военного счастья, и военные действия уже начались. В этом отношении особенно досадно было литовцам на Менгли-Гирее: он предлагал им прислать в помощь своих людей к Шеву и Вильне. На это предложение Сигизмунд отвечал, что в помощи царевых людей в этих местах совсем не нуждаются и сами их защитят, а слал бы он своих людей к московским украйнам. Но помощь татарская не явилась, а Менгли-Гирея только ходатайствовал о Глинском. Здесь Сигизмунд уже не стеснялся говорить; он писал к царю: «Ты пишешь, что Глинской такой молодец, какого в Литве не бывало, – это правда, что такого изменника и злого человека в Литве никогда не бывало. Да не только в Литве, но и в Орде известно, что Глинские прежде и теперь у наших слуг служат, а сам Глинской не по отечеству был славен, а лаской нашего милого брата, которому он за это отплатил тем, что помог умереть». А об обещанной Менгли-Гиреем помощи Сигизмунд говорил так: «Ты нам ярлыки подавал на города, что были за нашими предками, то ты сам посмотри, какой нам прибыток от твоих ярлыков, коли те города и земли Московской держит в своих руках и сбирает с них дани, а мы откуда же возьмем поэтому денег и поминки для тебя и твоих людей?»[242]
Когда был получен приказ великого князя, что воеводам идти в Литовскую землю и сходиться в Орше, то Глинский с князьями направился к Друцку. Князья друцкие сдались с городом и целовали крест, что служить им великому князю. От Друцка князья повернули к Орше, где и сошлись с воеводами великого князя до прихода князей: пришел к Орше князь Данило Щеня с новгородскими войсками. Князья и воеводы начали осаду города, король в конце июня находился уже в Минске, а к началу августа в Смоленске и оттуда посылал в последний раз в Москву за опасной грамотой для великих послов. Осада Орши была без выгод для москвичей, и, когда пришла весть, что король идет на помощь к городу, московские воеводы и князья пошли на восточную сторону Днепра, король пришел и встал против воевод на другой стороне реки. Но из этого ничего не вышло: воеводы отошли к Дубровне, король пошел за ними; здесь опять стали друг против друга через реку и так стояли семь дней. Отсюда воеводы пошли кто к Дорогобужу, кто в Вязьму, иные к Мстиславлю, и, таким образом, все вышли из Литовской земли, в которой, по обычаю, все разоряли. Шемячич же пошел в свои города. Король, оставленный москвичами, воротился к Смоленску. В это время пришли слухи в Москву, что король отпускает своих людей из Смоленска к Торопцу, Белой и Дорогобужу. Вследствие этих вестей великий князь приказал воеводам идти к Вязьме. При этом князю Щене велено было идти к Торопцу, потому что из Торопца пришли подлинные вести, что королевские люди туда пришли и приводят людей к крестному целованию на короля. При появлении у Торопца князя Щени целовавшие крест на короля разбежались. Не более имели успеха литовцы и под Дорогобужем: Станислав Кишка его занял, но когда услышал, что идут туда московские воеводы, то бежал в Смоленск. Под Белой литовцам удалось столько же – они сожгли город.
В этих военных действиях прошел конец июля (потому что с конца июня до конца июля воеводы и князья беспрепятственно со стороны литовцев сходились), август и начало сентября 1508 года. Когда воеводы пошли к Вязьме, то князь Михаил Львович Глинский поехал на подводах в Москву, куда прибыл 10 августа. В тот же день Глинский – Немец, как его назвали в Москве, вместе со своими приятелями пировал у великого князя. Великий князь Глинского с товарищами дарил на пиру и дал ему на приезд два города: Малой Ярославец и Медынь. Провеселившись девять дней в Москве, Глинский отправился в свои города, Мозырь и Туров[243]. Глинский приехал в Москву не только затем, чтобы пировать и лично ударить челом великому князю, но и за другими делами; так он говорил великому князю, что «Максимилиан король мыслит доставать своего отечества, Угорского королевства, потому что Владислав король болен, а сын его мал. Владислав хочет, чтобы сына его взяли на угры, а паны угорские хотят взять на угры своего же угрина, Максимилиан же хочет посадить на угры из своей руки, поэтому надо помочь ему на польского короля, чтобы он ему не мешал в том деле: и будет тебе, государю, для своей чести, пригоже послать к Максимилиану цезарю о том грамоту, чтобы он был с тобой в братстве; и любви, и на польского за один, и если нельзя твоему человеку до него донести, то прикажи мне, и я со своим человеком доставлю ее к Максимилиану цезарю; в тех землях обычай таков, что великие государи ссылаются меж собой грамотами, и таким образом их дела делаются; а пригоже или не пригоже вам так, государь, делать, то ты ведаешь». Когда Глинский уехал из Москвы, то здесь нашли, что пригоже к Максимилиану послать грамоту, потому что король Максимилиан был с отцом великого князя в любви и братстве, а в договорной грамоте написано именно: быть за один за Казимира и его детей. Поэтому вслед за Глинским была послана грамота для передачи ее Максимилиану; грамота была о том, что великий князь начал добывать своей отчины, города Шева, а Максимилиан по договору помог бы ему в этом. Князю Михаилу Львовичу было наказано, чтобы он ту грамоту препроводил к Максимилиану, и если сам хочет какую грамоту послать к Максимилиану, то прислал бы с нее список[244]. Как отношениями московского государя к императору, так точно и его отношениями к Дании, Глинский тоже пользовался. Отправляясь в свои владения, где сидели его братья, Глинский просил у великого князя людей в свои города. Великий князь исполнил просьбу: он дал Глинским людей русских и татар городецких (касимовских). Устроив таким образом свои дела в Москве, Глинский теперь очутился у Сигизмунда в тылу.
Из вышеизложенных военных действий мы можем видеть, что хотя литовцы и наступали, но действовали не совсем удачно. Москвичи хотя и отбивали их, но не давали сильного отпора, потому что значительная часть войск должна была оберегать украйны, вероятно, из опасений перед набегом татар[245]. Эти обстоятельства, неудачная война, наступление осени и появление Глинского в Мозыре повели к тому, что 19 сентября по опасной грамоте, данной в августе, приехали в Москву послы от короля Сигизмунда и говорили о мире. Сначала они потребовали возвращения городов, которые издавна принадлежали Литве, но, получив обыкновенно даваемый на эти требования ответ, объявили, что король поступается теми городами и волостями, что были в перемирье с Александром королем, но те, которые великий князь поймал после, следует возвратить; да также еще возвратить Чернигов, Любеч, Дорогобуж, Торопец.
Вид на Торопец. Открытка XIX в.
После долгих спорных речей послы сказали, что король поступается и этих городов, но просили, чтобы великий князь поступился смоленских волостей. После спорных речей и по этому поводу великий князь велел сделать уступку некоторых волостей, и договаривающиеся на том порешили, что учинить вечный мир, который был утвержден 8 октября. Пленных постановлено выпустить с обеих сторон[246]. Владения служебных князей, Шемячича, Можайского, Бельских с товарищами, остались за Москвой. Василий Иванович, принимая Глинского в службу, обещал стоять за его отчины, и потому дозволялось Глинскому с братиею воевать за Литовскую землю, за свою обиду, а которые города они возьмут, то на них сидеть Глинским, а великому князю в них не вступаться. Но это обещание при заключении мира не было исполнено: все земли Глинских остались за Литвой, и Глинским с товарищами отдан был приказ ехать в Москву. Кроме вечного мира между государями, заключен был союз на всех неприятелей и на татар; но в этом последнем отношении был исключен только один Менгли-Гирей, который так мало вредил Москве в последнюю войну и так плохо помогал Литве, так что в настоящее время, почти как и всегда, оба государя в сущности не могли сказать, в каком они отношении находятся к Крыму.
Никто не знал так хорошо тех болезней, которыми страдало Литовско-Польское государство, и никто лучше не усвоил системы польских действий в отношении к Москве, как князь Михаил Львович Глинский. Управляя Литвой при Александре, он знал хорошо ее дела, и с его именем связано самое важное дело того времени. Когда Иван Васильевич объявил, что начинает войну с Литвой, потому что там принуждают православных принять римскую веру, то князь Михаил Львович должен был ехать в Угрию к Владиславу Казимировичу и просить помощи на московского государя. Здесь он должен был говорить: «Ваша королевская милость оказала бы помощь нашему государю, не только ради вашего кровного связанья, но для святой веры христианской, которая водворена трудами деда вашего, короля Владислава (Ягайло). От тех времен до нынешних Русь хочет сделать, чтобы святая верa исчезла в Литве. Не только Москва, но и некоторые княжата восстали на отца вашего, короля Казимира, не для иного чего, но только против Святой Веры, и ради этого же они и теперь восстают на вашу милость, сыновей короля Казимира; брат ваш некоторых из них казнил, а другие от этого убежали к московскому государю. Этот несправедливый князь начал войну, потому что некоторые русской веры принуждены были приступить к церкви Римской, и об этой причине войны сам московский князь гордо приказал к своему зятю»[247].
Владислав II Ягайло. Художник Я. Матейко
Мы не имеем права сказать того, что один из руководителей дела и на которого возложено было говорить сейчас приведенные слова, не сочувствовал им. Но, с другой стороны, нас может поразить то, что гонитель православных в то же время поддерживался партией, состоящей только из русских, с которыми и начал свое знаменитое восстание. Михаил Львович Глинский – русский князь католического исповедания, татарского происхождения (как это видно из его родословной)[248], получивший образование в Западной Европе, в эпоху папы Александра VI, принадлежал к числу тех талантливых государственных людей, перед которыми имеют право благоговеть все поклонники правил политики современника Глинского, Макиавелли, но по истории Глинского могут они судить, какова бывает судьба людей, руководящих подобными правилами. Лучшей оценкой талантов Глинского служит то, что о князе Бельском и других отъезчиках в Литве скоро забыли, но о князе Глинском никто не забывал. Пока существовал Глинский, литовцы не могли думать, что он не будет им мстить за свою обиду. Сигизмундовы послы, заключившие вечный мир, когда доехали до Смоленска, то прислали королевского человека с грамотами о том, что прибежали слуги королевского изменника и говорили, что у него такая мысль: «Только государь с королем помирится, то он со своими пойдет в Степь и будет владениям обоих государей шкоды чинить»; поэтому король, обыскав это дело, приказал заставить им дорогу в Поле. Василий Иванович отвечал: чтобы король своих людей не посылал на князя Михаила с братией, а если послал, то воротил бы и велел бы пропустить без всякой зацепки. К князю же Глинскому была послана грамота, чтоб ехал он в Москву, где его с братией вознаградят за потерянное. Когда Глинский не оправдал надежд литовцев и поехал в Москву, то из Литвы была снова прислана грамота, что князь Михаил только хочет проводить свою братию в Москву, а государю служить не хочет и пойдет в Поле, и то бы государю было ведомо. Доносам не верили, и когда Глинский уже приехал в Москву, то из Литвы начали уже прямо требовать его казни за то, что он уморил короля Александра. Эти требования кончались следующими словами: «Если ты, брат, так сделаешь, то мы от сего времени со всеми, которые тебя сгрубивши; кто бы они ни были, побегут к нам, будем точно таким же образом поступать». На это дан был ответ, что так сделать нельзя, потому что Глинский бил челом в службу государю, когда была валка с королем. Для того чтобы добиться своего, литовцы отыскали и дела, на которые трудно было отвечать.
Михаил Глинский в заключении. Гравюра К. Миллера
Литовский посол говорил от короля: «Король Датской прислал к нам лист, который прислал к нему наш изменник Глинский; мы тебе этот лист представляем, и ты сам посмотри, гораздо ли то делается, что наш изменник, а твой слуга пишет на нас к христианским государям неправые слова? За такие дела ты казни его, чтобы он вперед того не починал». Москвичи на это не отвечали. У литовцев жалобы на Глинского были истощены, но для Глинского был неистощим вопрос об Елене Ивановне. Еще прежде последней жалобы литовцев на Глинского, Василий Иванович обращался к сестре: «Король из докончанья выступает, ее, государеву сестру, не во что держит». На эти слова мы не знаем ответа. Но через несколько времени Василий Иванович опять наказывает сестре: «Чтобы она отказала свою мысль, как ее прожиток, и нет ли которой нечести от короля и от панов, и как к ней вперед государю посылать людей своих?» Ответа на это мы тоже не знаем. Кроме этого, почти каждый посол из Москвы в Литву обращался к Елене Ивановне с вопросом от брата об ее житье-бытье. Наконец, один из этих послов, Константин Замыцкой, приехавши из Литвы, объявил: «Сказывала ему королева и великая княгиня Елена Ивановна: хотела она из Вильны ехать в свое имение, в Бреславль, и наперед себя послала людей своих, но воевода Виленский и воевода Троцкий с товарищами ее, королеву, в Бреславль не пустили и говорили, что делают это потому, что она едет к Москве, а наперед себя казну посылает; да взяли воеводы королеву за рукава и из Пречистой вывели и, посадя в сани, повезли в Троки, а из Трок отвезли в ее село, Биршаны, потом из Биршан в Стекляшки; людей же от нее всех разогнали». Вследствие этого отправилось в Литву посольство, в котором, изложив все вышесказанные обстоятельства, послы от имени Василия Ивановича говорили Сигизмунду: «Сколько раз мы приказывали к тебе со своими послами и твоими панами, чтобы нашей сестре от тебя и твоих панов никакой нечести не было и к римскому закону ее не нудили бы; а теперь такую нечесть и нужду ей учинили паны: с твоего ли это ведома или не с твоего?» Из наших государственных бумаг не видно, чтобы король дал на эти вопросы ответ, но из литовских узнаем, что, по крайней мере, был приготовлен такой ответ: «Нам хорошо известно, что паны у нашей невестки казны не отнимали, в Троки и Биршаны не возили, нечести ей никакой не чинили, но только сказали, с нашего ведома, чтобы Ее милость в Бреславль не ехала, по небезопасности пограничных мест, а пребывала бы по другим своим городам и дворам. Мы нашу невестку никогда к римскому закону не нудили и не будем нудить, всегда ее в чести держали, а к городам, что подавал ей наш брат, а ее муж, еще придали города, и вперед хотим жаловать. Для большей правды ехал бы ты (посол) к невестке нашей и обо всем ее опытал; мы же дивимся, что брат наш, не доведавшись подлинно, а по известиям, полученным от лихих людей, говорит нам о таких делах, которые у нас и в мысли не были»[249]. Эти обиды Елене Ивановне были одной из причин войны, начатой Василием Ивановичем с Сигизмундом и стоившей Литве Смоленска. Но литовцев обвиняли не в одних обидах сестре московского государя; в числе неисправлений королей польских и Великих князей Литовских мы находим следующее: что «когда королеве нечесть от панов учинилась, то она из Биршан посылала к королю жаловаться, но король ей управы и ответа не учинил; а паны, научивши троих людей, дали им зелье, отправили их к королеве, и они то зелье дали ей испить в меду, и как она испила, то в тот же день ее и не стало. С той вестью пригнал к панам в Вильну ключник королевин: его принял виленский воевода, да имение дал»[250]. Елена Ивановна скончалась в 1512 году. Но кто же был причиной того, что в конце ее жизни запросы о том, нет ли ей обид от короля и панов, так учащаются и принимают совсем другой характер, чем прежде? От кого в Москве получали подробные известия о таких делах, которые обыкновенно делаются в глубокой тайне? Глинского обвиняли литовцы в смерти короля Александра, и Глинский отплатил им той же монетой. Из описи царского архива[251]мы узнаем, что была в нем запись, которую подавал князь Михаил Львович Глинский о том, как сестре государевой зелье давали.
Знаменитый государственный человек, из школы Чезаре Борджиа, хотел кончить в Москве свое дело так же, как кончил его в Литве. Убедившись там, что личный талант может сделать многое, он отчасти на себе убедился сначала в том же и в Москве: Глинский подтолкнул дело к тому, что между государствами произошел разрыв: он доставил средства взять Смоленск. Но дело кончилось тем, что, недовольный порядками, водворившимися в Северной России, Глинский задумал было измену и попал за это в московские темницы. Чтобы выручить себя из такой беды, Глинский объявил, что желает принять веру своих отцов – православную. Кроме того, ходатаем за него пред московским государем явился Максимилиан; его посол, Герберштейн (19 ноября 1517), говорил: «Чезаре думает, что Глинский довольно наказан за свою вину заключением, просит государя об нем, так как он воспитывался с младых лет при его дворе, отпустить в другие страны; при этом Чезаре хочет Глинского присягой связать, чтобы он против московского государя никогда не служил». На это последовал ответ: «Мы Глинского жаловали, еще когда он был у Жигимонда короля, а когда к нам приехал, то учинили его в воеводах, и он, забыв наше жалованье, учал наводить Жигимондовых людей на наших, и навел. За это он достоин был великой казни, и мы велели его казнить, но он вспомнил, что отец и матерь его были греческого закона, а он в ученье в итальянских странах, своей молодостью пристал к римскому закону, похотел опять приступить к греческому закону и бил о том челом отцу нашему, Варлааму, митрополиту всея Руси, и тот у нас Глинского от казни взял и пытает его, что он не неволей ли приступает к вере своих отцов». После этого Герберштейн попросил только, чтобы Глинского выпустили на свободу[252]. Таков был Глинский, человек, для которого все средства были дозволительны, только бы иметь возможность действовать и играть важную роль.
Сигизмунд Герберштейн. Старинная гравюра
Про этого-то человека Сигизмунд говорил, что Елене Ивановне было много неприятностей от него. Насколько правды в этих словах, трудно решить. Относительно принуждения в вере Елены Ивановны мы знаем слова Александровых послов, которые прямо говорили Ивану Васильевичу, что Александр никогда не нудил своей жены к римскому закону, но папа постоянно наказывал ему через послов, чтобы он заставил жену быть послушной Апостольскому престолу по восьмому Флорентийскому собору. К этим словам послов мы имеем еще средство прибавить слова самой Елены Ивановны, объясняющие, кто не мог равнодушно видеть, что супруга короля польского и великого князя литовского не католичка. После того как перед заключением перемирия с Александром, канцлер Елены Ивановны подал от нее знаменитое письмо, тот же канцлер не правительственным образом говорил Ивану Васильевичу от его дочери: «Она, по наказу отца, в греческом законе крепко стоит, и от мужа принуждения в том мало, но чрезвычайно много укоризн терпит она за греческий закон от архиепископа краковского, да от бискупа виленского и от панов литовских: говорят они прямо ей, что она не крещена, и другие многие укоризны греческому закону; да они же и к папе приказывали, чтобы тот послал к великому князю и приказывал бы привести ее в послушество Римской церкви и папе». К этому Елена Ивановна еще прибавляла, что «покуда ее муж жив и здоров, то она никакого принуждения в греческом законе не боится; а если, по грехам, ее мужа в животе не станет, то арцибискуп, бискупы и панове, пожалуй, какое-нибудь насилие учинят». Поэтому Елена Ивановна просила, чтобы отец потребовал от ее мужа новой утвержденной грамоты о греческом законе, за его печатью, да чтобы к этой грамоте привесили свои печати и руку приложили арцибискуп краковский да бискуп виленский. Иван Васильевич похвалил свою дочь за то, что она делает это гораздо, свою душу бережет и наказ отцовский помнит. Вследствие этого извещения Елены Ивановны Иван Васильевич приказал своим послам, которые ехали в Литву, присутствовать при присяге Александра на перемирной грамоте, просить такой грамоты, о какой наказывала Елена Ивановна, и объяснить причину просьбы, что прежняя грамота поотстала. Так как в Литве перемирную грамоту, как мы видели, долго не утверждали, то нельзя полагать, чтобы дали новую грамоту о греческом законе, и в рассказе о том, что послы делали в Литве, нет и намека на деятельность их по этой части. Этими указаниями Елены Ивановны, что главные ее враги, как православной, есть католическое духовенство и паны, нам отчасти объясняется то, что со времени приезда Глинского в Москву Василий Иванович начал спрашивать сестру, нет ли ей нечести от панов. Дело, как мы видели, кончилось тем, что Елена Ивановна обвинила панов в обидах себе, а Глинский – в том, что они отравили вдовствующую королеву. Но не одни паны и бискупы с ненавистью смотрели на православие Елены Ивановны, а были еще и другие лица, о которых она упомянула по следующему поводу: Иван Васильевич обратился к Елене Ивановне с просьбой, чтобы она разузнала о дочерях у различных государей, а это нужно, потому что сыновья Ивана Васильевича уже на возрасте и их пора женить. Когда Елена Ивановна пересчитала дочерей различных государей, то московский посол сказал ей: «Ты, госпоже, пошли опытать об них и узнай, где твоему брату, великому князю Василию, пригоже жениться, а я до тех пор здесь подожду». Елена Ивановна отвечала: «Что ты говоришь? Как мне посылать? Если бы отец мой с королем был в миру, тогда бы другое дело; да государь-отец сам может лучше разузнать. Да за такого великого государя кто бы не захотел своей дочери отдать? Только у них в латыни так крепко, что без папина ведома никого не отдадут в греческой закон, а нас постоянно укоряют, зовут некрестями». К этой общей характеристике Елена Ивановна прибавила: «Да ты государю-отцу молви, что если он к Марграбию Бранденбургскому будет посылать, то таился бы старой королевы, потому что она пуще всех укоряет греческий закон».
В таком обществе приходилось жить Елене Ивановне, и она, не пускаясь в дела политического мира, хлопотала только о своих личных. Как только выдали ее замуж, то она начала постоянно переписываться с московскими родственниками, и эта переписка держалась в секрете от литовцев. Сначала эта переписка велась при помощи московских бояр, которые жили у Елены Ивановны; при них находился даже подьячий по фамилии Котов, обязанность которого была та, что если Елене Ивановне будет нужно писать в Москву тайную грамоту, то такую грамоту писал бы он. Иван Васильевич этим боярам наказывал, «чтобы они писали государю что пригоже, да иное и словами бы наказывали; да что дочь наша будет нам писать, и того бы никто не знал; а то пригоже ли так делается: что наша дочь к нам пишет, что вы пишете и что она с вами говорит, то у вас ребята знают; так вперед бы этого не было». В Литве на этих бояр смотрели, как на соглядателей и старались поскорей их сбыть с рук. Но не о политических делах писала и приказывала в Москву Елена Иванова. Так, когда сказано было боярам, жившим у Елены Ивановны, ехать в Москву, то попу Фоме велено было остаться вместе с крестовыми дьяками[253]. Но Елена Ивановна была за что-то недовольна Фомой и об этом наказывала в Москву; потом жаловалась на старую боярыню. Иван Васильевич требовал по этому случаю объяснений и приказывал ей жаловать слуг. На это Елена Ивановна отвечала посланному: «Мне отец приказывает жаловать наших слуг, но ведь он мне ничего не дал[254], чем их жаловать? Он двух, трех пожаловал, а остальных я сама жалую. Поп Фома не по мне, а со мной есть другой поп из Вильны, и он добре добр; выбрать же мне попа из московских нельзя, потому что сам ты знаешь, кого я видала в Москве. А московскую боярыню как мне держать, как ей с здешним сидеть? Муж мой меня жалует, и об ком я помяну, того награждает. Вот была у меня боярыня нехорошая, но теперь тишает». Иван Васильевич официально и неофициально твердил дочери о греческом законе, даже приказывал своим послам разузнавать, ходит ли она к церковной службе. Елена же Ивановна, вскоре же после брака, заговорила не о греческом законе, а о том, что за прежними Великими княгинями Литовскими были имения, а ей они еще не даны, потому что отец с ее мужем ссорится. Наконец, она получила желанные имения и начала в них хозяйничать. А когда объяснила отцу, от кого ей идут главные обиды за греческую веру, то приказывала сказать отцу: «Свекровь моя стара, а в Лядской земле есть города, которые из старины находятся за королевами; так отец приказал бы сказать мужу, что когда свекрови не станет, то те бы города были ей отданы». Иван Васильевич на это отвечал: «Дай Бог, был бы я здоров, да сын мой, Василий и мои дети, да был бы здоров твой муж и ты, а мы, когда будет пригоже, прикажем об этом твоему мужу». Этим хозяйственным наклонностям своей дочери Иван Васильевич вообще очень сочувствовал и готов был обучать ее и своего зятя своим приемам. Так, услыхавши, что ягайловцы хотят дать одному неиспомещенному своему брату, Сигизмунду, удел в Литве, то Иван Васильевич, среди своих враждебных сношений с зятем, приказывал дочери, чтобы она говорила мужу от себя, Сигизмунду не давать удела, потому что это ведет к нестроениям. Оставшись вдовой, Елена Ивановна только, как видно, тем и занималась, что в имениях, данных ей Александром и Сигизмундом, хозяйничала, разъезжала из одного своего города в другой, издавала грамоты об управлении этими имениями, копила деньги, которых, видно, имела довольно много, потому что паны испугались, как бы она с ними не уехала в Москву. Главное содержание всех ее посольств в Москву было то, чтобы ей прислали кречетов, рыбы сухой, белки сибирской, собольих мехов; да нельзя ли и таких мехов достать, чтобы соболь был черный с ногами передними и задними и с ногтями и т. д. Среди этих хозяйственных занятий Елена Ивановна скончалась. Долгое время после ее смерти Василий Иванович, такой же хозяин, как его отец и его сестрица, добивался получить казну Елены Ивановны, да также и ее имения[255]. Иван Васильевич прямо высказывал, что вся сила, на которую он опирается в борьбе с Литовско-Польским государством, это то, что он государь русский и притом православный. Он поддерживал православие всюду, где можно, до того, что, например, Елене Ивановне он наказывал заботиться о том, чтобы ее православные люди в Литве у латынян не женились и дочерей своих за них не давали. Но литовцам чрезвычайно дорого обошлось православие московского государя: в их глазах, не говоря об уделах, по-видимому, ради православия, был подчинен Москве Новгород и крепко к ней привинчен; сама Литва лишилась огромных областей; земли ее были разорены московскими войсками, разграблены служебными князьями, внутри государства явился страшный бунт, с юга все русско-литовские области опустошены и выжжены татарами, и все это было из-за православия Ивана Васильевича. Жалованные грамоты, огромные льготы жителям разоренных областей, были для литовцев только временным облегчением, и у них явилась мысль усилиться, для отпора Москве. Но они хотели усилиться тем, что было в сущности главной причиной всех их несчастий, а именно: кроме обращения главных союзников Москвы, всех православных, в католичество, еще более крепким политическим соединением Литовского Великого княжества с Королевством Польским.