Ведрошская битва и ее следствия. – Набеги крымцев на литовские владения. – Сношения литовцев с Ших-Ахматом; Ногайцы. – Посольства: венгерское, польское и литовское в Москве, в начале 1501 года; переписка Якова Захарьевича с Яном Забережским. – Отношения Ивана III к ливонским немцам и союз последних с Литвой. – Война 1501 года: степняки, битва под Мстиславлем. – Ливония. Письмо Якова Захарьевича к Яну Забережскому в начале 1502 года; уничтожение Золотой Орды; набеги крымцев на литовские владения; вражда Стефана Молдавского к Польше; война около Пскова и осада Смоленска.

I

Воеводы великого князя Ивана Васильевича сходятся с литовскими воеводами на Миткове поле, на реке Ведроша. Лицевой летописный свод

Война в сущности началась ранее, чем послана была в Литву разметная грамота. С помощью князей было подготовлено все для того, чтобы только явились московские войска и занимали один город за другим. С различных сторон должны были войти московские войска в литовские владения. 3 мая был послан к князьям Яков Захарьевич, и он, приводя их к присяге, в то же время с их помощью занимал города. После этого к июлю месяцу князья Шемячич и Можайский, потом князья-отъезчики из Литвы начала девяностых годов, бывшие тверские служебные князья, наконец, служебные московские татары, все они, вместе с московскими князьями и боярами, под предводительством князя Данила Щеняти, около Дорогобужа, у реки Ведроши, на Митьковом поле, 14 июля (т. е. того же числа, когда была Шелонская битва), сошлись с литовскими войсками, предводимыми великим гетманом литовским, князем Константином Острожским[169], 17 июля прискакал от войск в Москву Михаил Андреевич Плещеев и объявил государю, что Божьей помощью московские войска побили литовских; радость в Москве была велия. Сам князь Константин Острожский, со многими знатными литовскими панами, попал в плен к москвичам. Знаменитая победа была одержана соединенными в одних руках средствами всей удельной системы; последняя, перед тем как ей сойти со сцены истории, выставила теперь огромное число талантов. Эта знаменитая победа дала в настоящее время возможность, во-первых, укрепить за Москвой все занятое до июля и, во-вторых, продолжать дальнейшие завоевания литовских владений. 17 августа Иван Васильевич, отправляя в Крым с посольством Ивана Мамонова, велел ему пересчитать перед царем приобретения от Литвы за лето 1500 года (до августа) так: «Князь Семен Иванович Можайский приехал с Черниговом, Стародубом, Гомелем и Любечем, а Василий Иванович Шемячич с новым городком Северским и многими волостями; князья Трубчевские с Трубчевском и волостями, Мосальские с Мосальском и с волостями, князь Семен Иванович Бельской с своей отчиной. Да иные города наши воеводы взяли, панов и наместников поймали и к нам прислали, а на тех городах наших наместников посажали, а города взятые: Брянск, Серпейск, Дорогобуж, Опаков, Радогощ и иные», но кроме этого были еще взяты Путивль и Торопец. Иван Васильевич писал Менгли-Гирею, что он собирал рати и намеревался по первому снегу отпустить их к Смоленску, но снега выпали большие, и конского корма около Смоленска было мало. Князья-отъезчики из Литвы, старые и новые, спешили воспользоваться обстоятельствами, чтобы захватить сколько можно поболее областей в свою пользу. Пространства всех приобретений Ивана Васильевича были таковы, что он, через послов своих в Крыму, говорил царю, чтобы тот шел самолично на Литовскую землю ратью, и шел бы к Слуцку, Турову и Минску того деля, что по этой стороне Днепра, милосердием Божиим, почти все земли наши. После ведрошской победы Александр хотел остановить московские завоевания тем, что намеревался начать переговоры; для этого он прислал в Москву посла просить опасной грамоты для приезда своих послов[170]. Но эти послы явились не скоро, а Александру пришлось еще отбиваться от татар. В относительно спокойных перед этой войной Ордах вдруг показались какие-то судорожные движения. Без всякого возбуждения со стороны москвичей, еще до приезда князя Кубенского в Крым, несколько царевичей вышли из Перекопа и начали грабежи литовских (туровские места) и польских украин. Они воротились со своих подвигов 24 июля, а немного ранее воротились с грабежей трое мурз Ширинских, которые воевали земли князя Острожского и захватили одних пленных 5000 голов. Менгли-Гирей, когда к нему приехал князь Кубенский, собрал орды 15 000 человек и послал ее с царевичами на литовские владения, а сам собирался со всей Ордой к Киеву и желал, чтобы туда же послана была рать Ивана Васильевича. Последний, однако, от этого требования отписывался тем, что к Киеву все дороги ограблены и выжжены, и поэтому рати посылать нельзя. Орда, посланная с царевичами, делала в литовских владениях следующее: в 1501 году московские послы в Крыму прислали государю такой список[171]:

«Лета 7008 (1500) посылал царь Менгли-Гирей своих царевичей воевать Литовскую землю, и воевали Хмельник и посад сожгли, да Вишневец, да Кременец, да Березынь на Стыре реке; да в Лятской земле взяли город Рубешов и сожгли, да город Люй на Буге-реке, да городок Белзу, да Львов, до Бойской на Сокале-реке, да Холм, да Люблин, да Красной Став, посад сожгли; да в Литовской земле воевали Берест и посад сожгли, а с города окуп взяли, да воевали Каменец Литовской, Володимерец, Луческ, Бряславль; а полону взяли в Лядской земле, говорят, с 50 000 душ; а пришли царевичи по Николине дни, люди многие по Рождестве». С одной стороны, победы и захваты москвичей, а с другой, эти набеги крымцев повели к тому, что в то время, как пошли царевичи воевать, приехал гонец из Литвы в Крым, на Успеньев день, и привез грамоту к Менгли-Гирею от Александра; последний предлагал завести переговоры и на первый раз обещал всю дань, которая не была заплачена со времени отца Менгли-Гиреева. Менгли-Гирей послал эту грамоту в Москву; в грамоте была немалая брань против Ивана Васильевича; эта брань была после еще подробнее написана в посольстве, приготовленном Александром в Крым. О присылке этого гонца Менгли-Гирей выражался так: «Сам знаю, что Александр лихо чинит, а теперь с пустыми речами посылает», потому что теперь же отправил посла в Орду Ахматовых детей. Несмотря на это убеждение, Менгли-Гирей хотя не воротил царевичей, но, однако, сам не пошел со всей Ордой на литовские земли и отпустил литовского гонца (1 октября) к Александру, вместе с своим человеком, и приказал сказать, чтобы литовские послы приезжали к нему; дал на них опас и послал также гонца к польскому королю. Литовские послы не приехали в Крым, а был прислан только гонец, который приехал на другой неделе после Пасхи 1501 года. Он приехал в одно время с молдавским гонцом, который от имени Стефана, предлагал Менгли-Гирею примириться с Александром[172].

Иван III получает известие о победе при Ведроше. Старинная гравюра

От татар страдали не одни литовские украйны, но и московские. Эти последние грабежи производили азовские казаки. Князь Кубенский писал к Ивану Васильевичу после своего приезда в Крым: «Говорят, что азовских казаков, человек с 800, пошло под Русь, только неизвестно, под твою ли или под литовскую». Слух оказался действительностью, и к великому князю из Мценска пришла весть от князя Ивана Бельского, что на поле показались многие люди, татарове, и на их отчину, белевские места, приходили, но не в большом числе. Эти азовские казаки, главное, мешали частым пересылкам между Москвой и Крымской Ордой, которая вдруг стала оказывать весьма вовремя деятельную помощь первой. Ивану Васильевичу необходимо было послать другого посла в Крым с известием о своих успехах против Литвы. Этим послом был Иван Мамонов; он, доехав до Калуги, должен был остановиться и дожидаться удобного случая, когда можно будет проехать по Степи; вследствие этого, по мере того как шли события, у него не раз переменяли речи и наказы; последние, впрочем, говорят одно, что ему с Кубенским стараться не допускать мириться Менгли-Гирею с Александром. Мамонову удалось счастливо проехать в Крым только к Рождеству Христову 1500 года.

Для Александра Казимировича ничего не значили его непрошеные помощники, азовские казаки; для него нужно было призвать в Степи, по сю сторону Дона, Орду Ахматовых детей, чтобы отвлечь крымцев от южных границ своих владений. Ахматовы дети кочевали между Доном, Волгой и Кавказскими горами, а на лето 1500 года сбирались кочевать между Доном и Днепром. Главный из них, царь Ших-Ахмат, отправил к кафинскому султану спросить дозволения подкочевать к Днепру, потому что на прежних кочевьях ногаи и черкасы сильно беспокоят. Кафинский султан отвечал: «Те земли вольного человека, Менгли-Гирея, и будешь ты с ним в дружбе, то тогда и я тебе друг, а теперь не позволю тебе кочевать к Днепру». Внутреннее состояние Золотой Орды так характеризует князь Кубенский: «Сказывают, что Орда голодна и бесконна, а цари с своей братией не мирны». К этой Орде Александр около декабря 1500 года отправил послом Халецкого; посол должен был объяснить Ших-Ахмату, как Иван Васильевич, на миру и до окончания, начал забирать волости литовские, и еще призвал к себе на помощь Менгли-Гирея: «И ты бы, брат, по своему с нами слову, своего холопа сказнил; сам ты ведаешь, как московский свою присягу держит: он нам, своему зятю, каких убытков наделал? Он, твой холоп, сколько лет грубивши и великие измены делавши, что делал с отцом твоим и с тобой, своим государем? Да, впрочем, где слыхано между великими государями, чтобы государю своему холоп добра хотел? Ты его льстивым словам, в теперешнее его невремя, не верил бы, и тебе бы годилось, брату нашему, старые дела вспомнить и по-прежнему поискать дороги на его землю. А ты, брат наш, когда подкочуешь к нам, то наши земли постерег бы от наших неприятелей, да и своим людям не давал бы наши украйны грабить»[173]. Ших-Ахмат обещал Александру, что по синему льду перейдет через Дон. Выгоды грабежа и ненависть к Крыму соединили Ахматовых детей, Ших-Ахмат оставил у себя Халецкого, чтобы тот видел, как Орда пойдет на Менгли-Гирея. Ших-Ахмат теперь послал за спросом о перемене кочевья не в Кафу, но уже в Константинополь; Ших-Ахмат просил у султана дозволения кочевать в Белгородчине. В Константинополе, как писал Менгли-Гирей в Москву, ордынского посла приняли дурно и просимого делать не дозволили; но Ших-Ахмат все-таки думал идти за Дон.

Обо всех этих сборах и пересылках знали хорошо в Крыму, во-первых, от изменившего Ших-Ахмату писца, который писал грамоты к Александру, а во-вторых, от бродивших по степям и проживавших то в Орде, то в Крыму татар, и, наконец, от многочисленных между степняками родственников Менгли-Гирея. Когда приехал Мамонов в Крым, то в это время пришли к Менгли-Гирею вести обо всех выше изложенных делах из Орды. Обещанное из Литвы посольство не являлось, и Менгли-Гирей созвал вельмож на совет. На этом совете Мамонов говорил речь об успехах своего государя и об опасности ему и Менгли-Гирею от Литвы и Орды. Менгли-Гирей, по общей думе, отдал приказ по Крыму: «Все должны садиться на коня, каждый должен иметь по три коня на человека, между пяти человек телега, доспеху и корму брали бы много; дома имеет право оставаться только тот, кто моложе 15 лет, а кто не пойдет, тот ни мне, ни моим детям не слуга; срок выступать назначается через 15 дней, готовиться воевать с Ордой; потому что то – пущие наши недруги, а Литовской земле от нас не откочевать». Мамонов должен быть ехать с царем, чтобы видеть его действия.

И так казалось, в 1501 году две Орды должны были сойтись между собой. Движение происходило не только в этих Ордах, но и в Ногайской, так что отношения Москвы и Литвы к ногайцам получают значение в их борьбе. Ногайские мурзы иногда присылали послов в Москву, но здесь с ними не очень церемонились и за грабежи пославших задерживали послов. Ногайские мурзы были родственники ордынских царей и также хотели, с дозволения московского государя, вступить в родство с казанскими царями; но, не обращая на это внимания, ногайцы часто ссорились с казанцами. Ших-Ахмат советовал Александру вступить в сношения с ногайцами; поэтому Александр в посольстве с Халецким приказывал Ших-Ахмату: «Так как он объявляет ногайцев себе приятелями, то хорошо бы сделал, если бы привел их в дружбу с ним, Александром, и они бы потянули на Москву с одной стороны, а Ших-Ахмат – с другой». Но еще ранее, летом 1500 года, ногайские мурзы пришли под Казань со многими людьми, но воеводы великого князя, князь Михаил Курбский и Лобан Ряполовский, с малыми людьми, вместе с казанскими татарами, отстояли город[174].

II

Александр присылал в Москву, после Ведрошской битвы, за опасной грамотой для послов, затем, что он действительно намеревался вести переговоры о мире. При этих переговорах явилось несколько посредников. Естественными союзниками и посредниками были братья Александра, Владислав – король чешский и угорский, Альбрехт – король польский. К ним Александр обратился, как только началась у него война с тестем[175]. Короли-братья приготовили посольства в Москву, но туда же должно было явиться, уже впоследствии и за тем же делом, посольство от папы, Александра VI; но оно явилось только ко времени заключения перемирия. Первым приехал в Москву угорский и чешский посол, 9 января 1501 года. 14-го посол был у великого князя и говорил ему речь от брата и свата, что «крепкий мир, который теперь разрушен, нужно восстановить, потому что такому размирью только поганые радуются». В конце речи посол прибавлял, что если великий князь с своим зятем мира не возьмет, то Владислав «своему брату, Александру, хочет быть советником и пособником». На эту речь бояре, от имени великого князя, изложив все причины, заставившие начать войну, говорили, что «великий князь такому размирью не рад, но хочет с своим зятем мира, как раньше; а что Владислав хочет своему брату помогать, то он будет помогать неправому; великий же князь, уповая на Бога, за свою правду, хочет против своего недруга стоять». Угорский посол еще просил, чтобы пленных, Владислава для, великий князь выпустил на присяге и поруке. На это был дан ответ, что такого обычая в Москве нет, а пленным никакой нужды тоже нет. Угорского посла принимали с честью и отпустили, сказавши, что Иван Васильевич с королем Владиславом хочет иметь ссылку. 22 января угорский посол поехал из Москвы, а в это время там уже находился посланный от Александра (приехал 13 января) и говорил, что литовский посол находится в Смоленске и дожидается польского посла, который замешкал за некоторыми делами, и они прибудут вместе[176]. Эти послы приехали и 21 февраля были у великого князя. Польский посол, зная уже ответ, данный угорскому послу, предлагал главное Ивану Васильевичу, чтобы он, в своей ссоре с зятем, положился на разбирательство королей-братьев. Литовский же посол говорил от Александра, что размирье стало не от него, что он ничего против докончания не делал, к римскому закону никого не нудил, а это рассказывают лихие люди, изменники; что в Золотую Орду не посылал на лихо своего тестя и т. д., а если что в самом деле сделано против окончанья, то он готов исправить, «а ты бы, брат и тесть, тоже все шкоды, тобой сделанные, исправил». На эти речи дан ответ, сначала польскому послу. Ответ, по смыслу, был схож с ответом послу угорскому и кончался теми же словами, что Альбрехт будет помогать неправому, а великий князь за свою правду готов стоять. Литовскому же послу пересчитаны были все неисправленья Александра перед тестем и даже прибавлены обличения; так: «Александр говорит, что он писал титул Ивана Васильевича так, как писал его король Казимир; так с Казимиром у Ивана Васильевича докончанья не было; принуждение православных к римскому закону было, и это говорят даже литовские люди, которые теперь в плену; в Золотую Орду Александр посылал на лихо московского государя, и которых людей посылал, и те его люди у нас» и т. д. Но главное в ответе было следующее: «Говорили вы, что нам в отчину Александра не вступаться, а города и области, которые наши люди поймали, то их поступиться, то эти города волости и земли из старины наша отчина».

На дальнейшие переговоры об условиях мира послы не были уполномочены, и, после выслушанного ответа, польский посол повторил предложение посредничества королей польского и угорского. Это предложение было принято; тогда послы стали говорить, что как королевство Угорское, так и Польское, далеко, и оттуда скоро послам прибыть трудно; поэтому великий князь приказал бы своим украйникам до прибытия послов зацепок не делать никаких. И на это было дано согласие с условием, что если и литовским украйникам будет дан такой же приказ, то тогда Шемячич, Можайский, Бельский и другие князья не будут делать набегов на литовские земли.

Ян I Ольбрахт. Неизвестный художник

Второстепенным предметом переговоров были переговоры о пленных. Мы видели, что отвечали бояре угорскому послу относительно выпуска пленных на поруке и присяге: то же отвечали они литовскому и польскому послам. Тогда послы попросили, чтобы им дозволили видеться с пленными. На это было дано разрешение, и послов водили по темницам, где сидел гетман с товарищами[177].

Но здесь мы должны обратить внимание на то, что весьма бросается в глаза при этих переговорах (об этом уже было выше замечено), именно: литовцы своими оправданиями, что никого из православных в Литве не нудят к римской вере, так сказать, признавали за московским государем право вмешиваться во внутренние дела Литвы; распространяли право, данное ими относительно одной Елены Ивановны, на всех подданных литовского государя.

Литовцы, кроме этих правительственных переговоров, завязали, на всякий случай, полуправительственные, точно такие же, какие были перед заключением мира в 1494 году. По-прежнему знакомый нам пан Ян Забережский повел это дело. После первых речей литовский посол прислал к Якову Захарьевичу со своим человеком грамоту от Яна Забережского, содержание ее было следующее: «Вспомяни, брат, как ты был на Новгороде, а я на Полоцке, и как, через наши труды, началось доброе дело между государями и устроилось. А теперь опять ваш государь, не ведаю, с чьего лихого совета, земли нашего государя начал воевать; а наш государь ни в чем не порушил крестного целования: так хорошо ли так делать? На чьей душе будет этот грех? Сам ты знаешь, что ни Литва Москве, ни Москва Литве никогда не были подчинены. Так ты, брат, вспомни литовский хлеб и веди своего государя на то, чтобы опять между государствами был покой». На другой день после присылки грамоты литовский посол сам явился к Якову Захарьевичу и говорил ему о том же от пана Яна. Накануне отъезда посол опять был у Якова Захарьевича; последний говорил ему, что бояре хлопочут о мире, так и паны хлопотали бы о том же. Послы уехали 3 марта, а 4-го Яков Захарьевич отправил своего человека, Коростелева, с грамотой к Яну Забережскому. Коростелев должен был догнать литовского посла и ехать с ним в Вильну. В грамоте Яков Захарьевич, в противоположность Яну Забережскому, всю причину войны складывал на литовцев. Когда Коростелев воротился в Москву, то с ним приехал человек Забережского с ответной грамотой; здесь опять выставлялось, как и в речах послов, что виной всему делу были лихие люди, изменники, и особенно Бельский и т. д. В письме была прибавка о пленных панах, что в Литве ходят слухи, что их держат в большой нужде, а они – люди, привыкшие к хорошему житью, и поэтому им особенно тяжело переносить нужду, и если уж нельзя их отпустить, то, по крайней мере, сделал бы Яков Захарьевич одолжение, взял бы их к себе на поруки, и пускали бы их в церковь ходить; а в том, что никто из них не убежит, Ян Забережский ручался: «А гиблому и упадшему человеку годится завсегда помогать». Этими словами кончал свое письмо Ян Юрьевич.

Разнохарактерные и взаимные упреки в причине войны были уже совсем исчерпаны в посольствах и письмах, и Яков Захарьевич в ответ писал то же, что прежде было писано и обговорено; этот последний ответ поехал из Москвы 13 мая; на это письмо не только не последовало ответа, но Коростелев даже не был отпущен назад в Москву[178]. Таким образом, и это средство к переговорам прекратилось. Война с лета должна была снова начаться. Литовцы очень хорошо знали, что в Москве, после Ведрошской победы, ни за что не помирятся на старых докончаниях, и они захотели еще раз отведать военного счастья.

III

Александр, готовясь ко второму году войны, хотел от своих союзников получить более деятельную помощь, чем он получил в первый год. От Стефана Молдавского как Иван Васильевич требовал помощи по докончанью, так и Александр хотел тоже что-нибудь получить. Он отправил в Молдавию посольство (должно быть, в начале 1501 года); в речах к Стефану от Александра была благодарность за предложение им посредничества, и потом, указавши на то, что из этого посредничества ничего не вышло, Александр просил помощи и совета на своего неприятеля. При этом, чтобы вооружить Стефана на Ивана Васильевича, речи литовских послов кончались так: «А дочку твою и внука твоего в какой почести твой сват держит, твои послы (должно быть, те, что были в Москве) тебе шире поведают». На это посольство Стефан ответил следующим образом: он, в посольстве к Александру, изложил все причины, как выставляют москвичи, начатой ими войны: «То если Ваша милость так чинили, то делайте, как знаете; мы рады учинить между вами любовь и докончанье и с этой целью посылаем своего посла в Москву, вместе с московским, который у нас был, и Вы их пропустите через свои земли». Не знаем, пропустил ли Александр этих послов в Москву, но знаем содержание посольства Стефанова к Ивану Васильевичу: оно было составлено на общую тему, что между христианскими государями должен быть мир, для общего союза против турок. Стефан предлагал Александру посредничество[179]; не более того доставили и братья Александровы, хотя из Литвы их сильно умоляли о помощи, не только ради родства, но и для святой веры христианской[180]. Но за то Александр нашел более деятельную помощь, в общем враге всех славян, немцах. Когда король Максимилиан захотел хорошенько разузнать, какое состояние дел в новом для него Русском государстве, находящемся на востоке, то орденцы, объясняя, что на восток от Ливонии живут неверные, враги христианства, отвечали Максимилиану, что в России царствует старый государь, который со своим внуком держит всю власть над всей страной; сыновей своих ни к управлению, ни к уделам не допускает, и подобное положение дел ливонским рыцарям тяжело и невыгодно, потому что орден, против такого могущества, соединенного в одних руках, стоять не может[181]. Ливонцы, следовательно, были врагами русских; но, кроме Ливонии, еще в Пруссии была другая передовая колонна немецкого движения на восток, с намерением там образовать «Новую Германию». Эту новую Германию прусские немцы намерены были основать на счет Польши. Иван Васильевич, в начале девяностых годов XV столетия, заключая бесполезный союз с Максимилианом против Казимира и его детей, услышал от Максимилианова посла следующие слова о всех этих немцах: «Найсветлейший и непобедимый король римской, брат твой хочет, чтобы все его дела, хотя и тайные, были ясны пред твоим Величеством: в прошедшие годы король польский изневолил Чин Пресвятые Богородицы: Данеск, Торн и иные города, что давали приход магистру прусскому, берет себе. И те города, изневольные со всех сторон, просили короля Максимилиана принять их под цезарство и держать их, как и прочие немецкие города. Наисветлейший король римской приказал поэтому бискупу Колыванскому, чтоб ехал он к магистру прусскому, не только о тех городах, но и о вооружении против короля польского, к которому бы крестное целование они в крепости не держали, потому что целовали по нужде и без цезарского ведома; да также велено мной говорить тебе, чтобы принял ты магистров прусского и ливонского под свое соблюденье»[182].

Император Максимилиан I. Художник А. Дюрер

Иван Васильевич принял под свое соблюденье только Пруссию; он, отправляя своего посла к Конраду Мазовецкому, по случаю сватовства последнего к его дочери, наказал при проезде через Пруссию поступать таким образом: «Будет какое слово от магистра прусского о том: “Казимир-король был нам неприятель, отнял у нас Торн, Гданеск и иные города, и мы хотим тех своих городов доставать и только пошлем к вашему государю, чтобы он за нас стал, то ваш государь станет ли за нас?” на это отвечать: «Наперед сего Максимилиан, цезарев сын, приказывал со своим послом, чтобы наш государь принял магистров прусского и ливонского в свое соблюденье, и государь наш Максимилиану так отвечал: “Коли вы пришлете к государю нашему о том своих послов, то он хочет стоять за вас и вас блюсти; но от вас не было присылки, и если пришлете, то надеемся, что обороной нашего государя достанете своих городов”. При этом послу было еще наказано: «Не будет от самого магистра о том речи, то в разговоре с кем-нибудь из людей магистров узнать: хочет ли магистр тех городов доставать? И тогда сказать, что послал бы магистр к нашему государю, а наш государь, надеемся на Бога, станет за магистра и оборонит его»[183]. Был ли подобный разговор, мы не знаем, но покуда пруссаки говорили, что вступать в союз с славянами есть измена немецкому делу; а когда ливонцы были принуждены вступить в союз с одной из враждующих сторон, и пруссаки хотя и помогали им, но все-таки упрекали ливонцев за этот союз; тогда последние отвечали на такие замечания, что, так или иначе, необходимо отбиваться от врагов, потому что от немецкой империи и баронов, хотя на словах и много обещано, но на деле ничего нет[184].

Ливонцы в начале XVI столетия вступили в союз с литовцами против Москвы, потому что Иван Васильевич никогда не принимал их в свое соблюденье. Со времени окончательного подчинения Новгорода Москве Ливония необходимо должна была вступить в близкие столкновения с Москвой, наследовавшей с этой стороны все новгородские отношения. В 1482 году с немцами было заключено перемирие на десять лет, в 1493 году оно было возобновлено; границы и торговые отношения при этом определялись по старине, причем для поддержания старины ливонцы должны были заключать перемирия с новгородскими наместниками. В следующем году Иван Васильевич заключил союз с датским королем против стуров в Швеции и против литовского великого князя; датский король уступал московскому государю часть Финляндии, а Иван Васильевич обязывался действовать враждебно против неприятелей датского короля, ганзейских купцов. Летопись рассказывает, что в 1495 году Иван Васильевич послал в Новгород схватить немецких купцов с их товарами и привезти в Москву. Причиной таких поступков выставлялось, что ревельцы многие обиды чинили, некоторых людей великого князя без обсылки казнили и в котлах варили, да и за то, что послам великого князя, ходившим в другие земли через Ревель, многие поругания делали и т. д. За все это великий князь положил на немцев свой гнев, велел у них отнять дворы в Новгороде и божницу. Московские дружины, вследствие того что войны с Литвой не было, а со стороны степей был покой, готовились двинуться как на Ливонию, так и в Финляндию. Псковичи должны были помогать московским войскам. Но ходатаем за Ганзу, Ливонию и Швецию явился, как мы видели, Александр. Иван Васильевич отпустил ганзейских купцов, но походы в Финляндию происходили. Когда в 1500 году началась война у Литвы с Москвой, то естественно было западным соседям последней вступить в союз с Литвой. В 1500 году псковские войска вместе с московскими принимали участие в походах на Литву из новгородских областей. Псковичи пробыли на государевой службе июль, август и сентябрь, а к октябрю приехали домой все здоровы. Плодом деятельности псковичей, вместе с московскими дружинами, было занятие Торопца и других литовских волостей; причем и здесь жители, как и на восток от Днепра, приводились к крестному целованию на имя великого князя. Но в следующем 1501 году псковичам пришлось иметь дело со своими западными соседями, ливонцами, которые решились теперь принять деятельное участие в борьбе Литвы против Москвы. До нас дошло посольство Александра к князю магистру ливонскому и ко всей раде Закону Матки Божией, которым он приглашал их к союзу против Москвы и исчислял своих союзников. Согласие на это, как увидим из действий, было дано[185]. Своими союзниками литовцы считали также и стуров, как Иван Васильевич короля датского, хотя во время войны мы не видим их участия в ней[186].

Новгородский торг. Художник А. М. Васнецов

IV

Иван Васильевич исполнил свое обещание, данное послам, ведшим переговоры в Москве в начале 1501 года. Он послал сказать украйнским служебными князьям, что пока будут послы Александровы в Москве, то они жили бы бережно, да и не оплошали бы. Но когда послы уехали и потом был задержан Михаил Коростелев в Литве, то князьям не для чего было жить мирно, и они принялись за нападения. Им удалось захватить несколько литовских областей и даже один город, Кричев. Александр хотел вести войну, но Ведрошской битвой Литве был нанесен сильный удар, и государство не могло выставить скоро большого войска. Александр, ища всюду союзников, в то же время посылал на запад нанимать войска. Иван же Васильевич хотел, по-прошлогоднему, послать большую рать в литовские владения, но это намеренье не исполнилось, потому что война теперь должна была сосредотачиваться на двух противоположных границах московских владений – со стороны степей и Ливонии.

Начнем со степных дел. 11 марта 1501 года Иван Васильевич отправил в Крым послом князя Федора Ромодановского. Он должен был говорить Менгли-Гирею о том, что зимой Александр присылал послов о мире, но великий князь отверг предложения. Ромодановскому не скоро удалось попасть в Крым; в начале мая прискакал во владения Шемячича один из провожавших Ромодановского и объявил, что на Орле на них напали татары (азовские казаки) и всех разогнали, ему удалось спастись, а князя Федора поймали. Через несколько дней после этого прискакал уже в Москву другой из провожавших Ромодановского и объявил, что татары поймали князя Федора и он жив. 30 мая Иван Васильевич отправил татар в Крым с грамотами, в которых, как и в посольстве Ромодановского, изложил свои дела. В то же время приказывалось Мамонову говорить царю, чтобы тот как-нибудь выручил Ромодановского. Но до приезда этих татар в Крым и сам Ромодановский явился к Менгли-Гирею. Азовские казаки привезли Ромодановского с товарищами в Азов и намеревались продать пленных в рабство, но на его счастье случился в Азове посол кафинского султана, ехавший в Москву; он выкупил Ромодановского и отправил в Кафу; здесь последнему удалось достать лошадь, и он поехал к Менгли-Гирею. Ромодановский не нашел Менгли-Гирея в Крыму и должен был искать его в степях за Перекопом, куда вышла Орда. 19 июня Ромодановский явился к царю и правил ему посольство от своего государя. Теперь в Крымской Орде было двое московских послов, Ромодановский и Мамонов, Кубенский же умер. Пересылки между послами и Москвой в настоящее время сделались затруднительны, потому что не только азовские казаки были опасны для ездивших по степям, но и вся Золотая Орда намеревалась перейти в степи на запад от Дона; только изредка служивые татары успевали пробираться по степям между своими собратьями.

Вероятно, не обращая внимания на запрещение турецкого султана, Орда сыновей Ахматовых начала подвигаться от Кавказа к Дону. Мы выше видели, какой приказ отдал Менгли-Гирей своей Орде, теперь она была уже за Перекопом. Литовский гонец, приехавший к Менгли-Гирею весной[187], вследствие хлопот Мамонова, был схвачен, а молдавскому гонцу Менгли-Гирей, выходя из Перекопа в степи, сказал: «Сам ты можешь видеть, какой я дружбы хочу с литовским». Получивши весть (на третьей неделе после Пасхи) о том, что Золотая Орда кочует к Дону, Менгли-Гирей говорил Мамонову: «Если пойдет Орда на нас, то и мы пойдем на нее, а если воротится, то пойдем на Литовскую землю». Для разведыванья об Орде были посланы царем вперед 50 человек; эти люди к концу июня приехали назад, изловивши языка, и объявили, что Орда находится теперь на берегах Дона и что Ших-Ахмат хочет на острове реки сделать крепость, потому что о движениях Крымской Орды имеет вести. Узнавши это, Менгли-Гирей сам решился против Ших-Ахматовой крепости тоже сделать крепость и таким образом загородить Орде дорогу. Обо всем этом Менгли-Гирей послал известить в Москву и в то же время просил прислать московских людей в степи для того, чтобы постращать Ших-Ахмата. Эти вести заставили Ивана Васильевича позаботиться об охране южных границ своих владений; а на просьбу Менгли-Гирея он отвечал, что послал в степи русскую рать да царя Мухаммад-Амина и Нур-Даулетовых уланов и казаков с приказом грабить улусы Ахматовых детей и быть у них «на хребте». Крымской Орды за Перекопом, по счету наших послов, было тысяч 15; но Менгли-Гирей надеялся на успех, думая, что как только он приблизится к Ших-Ахматовой Орде, то оттуда к нему перебежит много людей, а Ахматовы дети перессорятся между собой. Последнее действительно случилось, и один из них, еще не доходя Дона, повернул к Астрахани. Но при приближении к Орде Менгли-Гирей услышал, что к остальным Ахматовым детям идет помощь от ногайских мурз. Последний слух все более подтверждался, а при этом к середине июля в степях оказалось мало корма для лошадей, и Менгли-Гирей говорил Мамонову, чтобы он писал к своему государю о присылке помощи. Наконец, когда Крымская Орда дошла до устья Сосны, то повернула домой, потому что «кони истомились и голодны, а Ших-Ахмату помощь идет». Хлопоты Мамонова не могли остановить царя, и он к 15 августу был уже в Крыму. Плодом этих движений Крымской Орды было только то, что когда Менгли-Гирей подошел к Дону, то Ших-Ахмат заперся в построенном им остроге, и ордынцы только раз «постравились».

Русское государство при Иване III. Карта-схема

Когда Менгли-Гирей повернул назад, то Ших-Ахмат перешел за Дон; ему не нужно было, как его отцу, чтобы разорять московские владения, идти к Оке или Угре; теперь вновь приобретенная от Литвы часть московских владений была не закрыта со стороны степей реками, и на эти-то владения Шемячича и Можайского вели Орду литовские послы. В августе Ших-Ахмат начал здесь производить грабежи, но против него и на защиту князей явились в Северу московские воеводы; Ших-Ахмат отошел в степи. Теперь его Орда была только тенью, даже сравнительно с Ордой его отца, и наступающая осень и зима, или то, что Александр, как и его отец, вовремя не помогал татарам, повело к тому, что Ших-Ахмат, отступя в степь в середине зимы, отправил к Ивану Васильевичу своего посла о мире и любви, обещая отстать от литовского великого князя. Иван Васильевич принял посла и отправил с ним к Ших-Ахмату своего, тоже о любви. Менгли-Гирей, ничего не сделавши летом 1501 года, задумал сделать озорство над Ордой Ших-Ахмата; он, когда узнал, что Ших-Ахмат будет зимовать на реке Семи, велел там с осени произвести степной пожар, чтобы нечем было кормить лошадей, а зимой или весной собирался идти со всей Ордой на Ших-Ахмата. Для этого осенью он ездил в Кафу и выпросил у тамошнего султана десять человек, «которые из пушек стреляют, а пушки там же взял со всей приправой». Переговоры Ших-Ахмата с Иваном Васильевичем имели влияние и на то, что союзники Ших-Ахматовы, некоторые мурзы ногайские, прислали в Москву послов о мире и шерть дали, чтоб быть мирными государству великого князя и царству Казанскому и лиха никакого не чинить. В это же время Иван Васильевич переменил царя в Казани, прежнего Абдыллетифа, «за его неправду», велел схватить и послал в заточение, а Мухаммад-Амина, бывшего царем пред Абдыллетифом, снова пожаловал на казанский престол[188].

Эти отношения к степнякам к концу 1501 года дали возможность Ивану Васильевичу сосредоточить войска на границах литовских владений сначала для оберегания владений князей от степняков, а потом уже и против самих литовцев. Летопись рассказывает[189], что послал великий князь с князьями Семеном Ивановичем Можайским и Василием Ивановичем Шемячичем воевод своих в литовские земли воевать. 4 ноября они пришли к Мстиславлю, из города вышли к ним навстречу князь Михаил Изяславский и воеводы великого князя Александра с двором великого князя и жолнерами. Полки сошлись вместе, и с Божией помощью московские полки побили литовские; литовцев было перебито тысяч с семь, а иные многие из них в плен попали вместе со знаменами; военачальник же едва успел в город убежать. После этого князья и воеводы, постояв под городом и учинив землю пустую, возвратились в Москву со многим пленом. Таким образом, и 1501 год кончился для Литвы страшным поражением.

Теперь обратимся к рассказу о военных делах, бывших на крайнем западе московских владений. В марте 1502 года московский посол в Крыму должен был говорить Менгли-Гирею о том, что требуемая им помощь в степи не посылалась, потому что «не друг наш литовский соединился с немцами и стоит против нас; осенью мы посылали своих воевод Литовскую и Немецкую землю воевать, многие бои были, и наши воеводы везде побили, много городов поимали и теперь воюют». Но московские войска не везде побеждали немцев; дело же было следующим образом. На лето 1501 года московские войска были сосредоточены как со стороны степей, так и в новгородских областях. Враждебные действия немцев против псковитян начались тем, что они стали задерживать псковских послов и купцов. Псковичи послали к великим князьям просить защиты. К августу, по приказу великих князей, пришел в Псков князь Василий Васильевич Шуйский со своими людьми, с князьями и помещиками новгородскими; потом пришел князь Данило Пенка с тверичами. Они остановились в Пскове, дожидаясь государева приказа. Тогда псковитяне послали к великим князьям сказать, что «немцы жгут и грабят, головы секут и живых в плен ведут». Вследствие этой просьбы воеводам был дан приказ воевать Немецкую землю вместе с псковитянами. Одна рать добровольная ездила в ушкуях по озерам, но ничего не сделала. Те же, которые пошли сухим путем, наехали 27 августа на немецкую силу в 10 верстах за Изборском. Дело кончилось тем, что немцы напустили ветер из пушек и пищалей на псковитян и москвичей; помощи Божией не было, и первые побежали псковитяне, а потом москвичи. Вследствие этого поражения в Пскове были плач и рыдание, но немцы не гнались за бегущими, а пошли под Изборск. Изборяне сами сожгли посад под городом, самому же городу немецкие пушки ничего не сделали. Немцы простояли под городом день да ночь и потом пошли к реке Великой, грабя и разоряя Псковскую землю. Псковитяне немного бились на берегах реки с немцами, которые и повернули к Острову. Здесь им опять оказала услугу артиллерия; 7 сентября они начали стрелять по городу, зажгли его и 8-го числа взяли. Псковитяне не помогли ничем островитянам и, отъехав версты на три, видели, как немцы «огневые стрелы» пускали в город. При взятии Острова погибло околи 4 тысяч его жителей, а город был выжжен.

Изборская крепость. Старинная гравюра

По взятии Острова немцы отошли опять к Изборску и ночевали под городом, а поутру отступили и сделали засады. Изборяне пришли в стан, где ночевали немцы, но те напали из засад и гнали изборян до самых стен города, причем последних погибло 130 человек. В то время когда между немцами и псковитянами происходили эти дела, литовцы, под начальством пана Черняка и Станислава Глебовича[190], шли к своим союзникам на помощь; на дороге они стали осаждать Опочку и едва не взяли. Немцы не могли долго дожидаться литовцев и повернули домой; между их войсками распространились болезни, а московские войска, к которым пришла помощь, начали наступление. По приказу великих князей воеводы пошли воевать Немецкую землю с 24 сентября. Москвитяне пошли ближе к озерам, а псковитяне далее вглубь Ливонской земли. Услышав, где стоят юрьевские войска, москвитяне с татарами напали на них и отомстили за свое поражение 27 августа; победа была полная: десять верст немцы были гонимы, и летописец говорит, что они все были перебиты, так что не осталось им и вестоноши, причем москвитяне и татары били их не саблями, а шестоперами, как свиней. Псковские войска узнали об этом бое, когда наехали на место сражения (на труп). После этой победы псковитяне, москвичи и татары, опустошая, прошли по Ливонской земле, кругом Чудского озера, и вышли здоровы на Ивангород[191].

V

Так кончились военные действия в 1501 году; как в северских землях, так и в псковских, где литовцы, не давши вовремя помощи своим союзникам, дали возможность москвичам их разбить. Такие успехи могли дать надежду москвичам, что литовцы будут более склонны к миру; между тем как Иван Васильевич не только не мог быть уверен, что на следующее лето обстоятельства будут также благоприятны для него и литовцы будут делать промахи, но и то, что война на обширном театре действий становилась тяжела для Московского государства. В Москве было решено задрать литовцев о мире. Яков Захарьевич, человек которого весной был задержан в Литве, начал это дело. Он 4 декабря 1501 года отправил одного из литовских пленных с письмом к Яну Забережскому. Содержание письма было следующее: «Я отвечал тебе на письмо, что мы, рада государя нашего, дяди и наша братья, хотим, чтобы между государями был мир и любовь, и ты писал мне, что вы, рада государя вашего, того же хотите. Ты знаешь, что наш государь сказал послу вашего государя: “Пришлет князь великий Александр своих великих послов о мире, и мы с ним миру хотим”. Но вашего государя послы до сих пор не бывали, и в это время крови христианской много пролилось. А что послал я к тебе своего человека, и ты его задержал, ты его, пане, отпусти, потому что ты сам знаешь: рати ходят, а послам и гостям зацепки нет»[192]. Но ответа на это письмо не последовало. Александру было не до переговоров: в это время он добывал себе целое царство на Западе. Король польский Ян Альбрехт, скончался, и Александр хлопотал о выборах, коронации, рассылке послов с известием о своем восшествии на польский престол и т. д. В Москве должны были готовиться к продолжению войны с усилившимся врагом.

Рассказ о военных событиях этого года мы по-прежнему начнем со степных дел. Ших-Ахмат вследствие степного пожара, сделанного по приказу Менгли-Гирея, отошел для зимованья от реки Семи и встал у устья Десны, недалеко от Киева. Между ним и литовцами начались ссоры: они его не пускали за Днепр, а между тем зима в степях была чрезвычайно холодная; от этого Орда охудела. Менгли-Гирею теперь легко было воевать с Золотой Ордой. Но турецкий султан хотел примирить врагов: он прислал посла в Крым с предложением примириться с Ших-Ахматом, с тем же предложением явился посол и в Орду, приказывая при этом, чтобы Ших-Ахмат не переходил за Днепр. Примирить врагов было трудно, и турецкий посол был убит в Орде. Весной Менгли-Гирей вышел со всей своей Ордой из Перекопа, объявляя при этом, что нынешнее лето не должно так кончиться, как прошлогоднее. По мере того как крымцы приближались к Золотой Орде, к ним начали переходить улусы Ших-Ахматовы; эта измена происходила вследствие ссор предводителей Орды. В начале июня Менгли-Гирей и Ших-Ахмат сошлись, и дело кончилось тем, что остальные улусы Ших-Ахмата или передались крымцам, или были побраны в плен. Побежденный Ших-Ахмат бросился на восток и ускакал к Волге, к устью Камы, а Менгли-Гирей с торжеством гнал пленных в Крым. В Москву из Крыма явилось посольство с известием об этой погибели Золотой Орды и также с бесчисленным количеством запросов царя, царевичей и вельмож крымских: каждый из них хвастался своими подвигами и просил вознаградить то, что потерял на войне.

Нельзя было радоваться этой победе Менгли-Гирея. Теперь Крымская Орда сделалась особенно сильна, и ее покуда некем было сдерживать, потому что братьев Ших-Ахмата, по их бессилию, нельзя было считать важными врагами Крыма. Первым плодом погибели Золотой Орды было то, что остатки ее рассыпались по степям, увеличили число разбойников вроде азовских казаков и тем «значительно засорили» путь между Москвой и Крымом. Только раз в этом году отправились татары из Москвы в Крым с грамотами, содержащими поздравление с победой, но и эти татары были ограблены в степях. Менгли-Гирей после победы воротился в Крым и захотел исполнить обещание москвичам относительно Литвы. Он отправил двух своих младших сыновей воевать в литовские земли и говорил, что будто с ними пошли 90 000 человек. Поздравляя с победой Менгли-Гирея, Иван Васильевич писал, что он отправил своего сына, Дмитрия, под Смоленск; получив эти вести, Менгли-Гирей приказал сыновьям, чтобы они шли, с одной стороны, под Киев, а с другой – под Луцк и разоряли бы до Вильны. В Крыму были вести, что Александр Казимирович стоит в Львове с 30 000 человек войска и потом передвинулся к Луцку. Царевичи, вышедшие из Крыма, остановились, потому что месяц август казался им лих, но в сентябре вторглись в литовские владения. Орда, которая пошла на запад, разоряла места около Луцка, Львова, Люблина и доходила даже до Кракова; другая же Орда грабила около Киева. Царевичи не ходили только по таким местам, где было много лесов, а полону привели в Крым «добре много», говорит московский посол о следствиях этого набега. После возвращения одних царевичей из Крыма пошли другие на промысел и возвратились с таким же успехом, как и первые.

В ноябре месяце Менгли-Гирей прислал грамоту в Москву и в ней говорил «Как послал я рать на Литовскую землю, то у меня была такая дума: рать у нас пошла многая под Русь, и услышит это Ахмет-царь, то, взяв ногайскую рать на помощь, пойдет на нас, и что я буду тогда делать?» Под влиянием этой думы он хотел вернуть царевичей, но те ушли далеко. «Но я теперь здоров, – продолжает Менгли-Гирей. – И, услышав, что все на тебя пошли, сам сел на коня и своим городам хребет показал, а рать свою на недругов послал. Да теперь король Александр прислал ко мне своего толмача с грамотой, а грамоту писал не умеющий по-басурмански человек, и мы ее едва прочли».

Замок князя Любарта в Луцке. Фото конца XIX в.

Эту грамоту Менгли-Гирей прислал в Москву; она отличается от тех грамот, которые прежде писаны из Литвы в Орды; в ней Александр уже не называет Ивана Васильевича татарским холопом. Из этой грамоты мы узнаем, что, перед тем как посылать царевичей на Литву, Менгли-Гирей известил и Александра о своей победе над Ших-Ахматом. Теперь, во время страшных опустошений литовских владений со стороны крымцев, Александр писал в грамоте. «Я, услышав, что ты взял Большую Орду, обрадовался. Ты не думай, что я привел Ших-Ахмата на тебя: можно ли это сделать? Ведь я твой старой становит и братом тебе был. Все дело случилось так: я, чтобы быть в дружбе с великим князем Иваном, ему сыном учинился, да потом рассорились, и я привел Ших-Ахмата великого князя воевать, а великий князь за это тебя мне недругом сделал. Ты теперь на меня рати не посылай, я к тебе отправлю послом киевского воеводу, Дмитрия Путячича, человека, знатнее которого у меня людей мало; с этих пор твоим братьям, царевичам, детям и всем буду постоянно поминки посылать». Получив такую грамоту, Менгли-Гирей обо всем этом, как сказано, послал известить в Москву; литовского посланца он задержал, но переговоры этим не прекратились. Когда царевичи после набегов воротились из литовских владений, то литовский посланец был отпущен в январе 1503 года. Когда же московский посол начал говорить, чтобы царь не заводил этим отпуском переговоров с Литвой, то Менгли-Гирей отвечал: «Зачем мне его не отпускать? Ты сам подумай, сколько они нам добра дают»[193]. У Великого князя Литовского Александра Казимировича, когда он сделался и королем польским, кроме Москвы и татар, явился еще враг, для которого соединение Литвы и Польши было всего опаснее: то был Стефан Молдавский. Мы видели, что он предлагал Ивану Васильевичу примириться с зятем, а последний, чтобы привлечь Стефана на свою сторону, указывал ему на то, какую он терпит обиду в лице своей дочери Елены и внука Дмитрия Ивановича. Александр, как мы видели, в своих посольствах об этом деле говорил такими намеками, которые были очень ясны. Так как по случаю войны сношения Москвы с Молдавией прекратились, то Стефан написал к Менгли-Гирею следующее: «Отпиши мне: живы ли моя дочка и внук?» Менгли-Гирей позвал к себе московского посла и потребовал объяснения; «Слава Богу, здоровы», – отвечал тот. Но этого для Стефана было мало, потому что из Литвы ему объяснили дело подробно. Он снова написал к Менгли-Гирею: «Послы ездят, и гонцы гоняют между тобой и великим князем, так ты узнай для меня: отнял ли великий князь у моего внука Великое княжение Московское и дал ли его своему сыну, Василию?» Один из гонцов рассказывал в Крыму, как было дело в действительности. Но московский посол хотел это поправить и говорил царю: «Тебе Арвана (имя гонца), рассказывая, ошибся (омякнулся): государь дал своему сыну Великое княжение, но на Новгород». Сам же Иван Васильевич по этому поводу приказывал говорить послу, что если спросят: «Кого пожаловал великий князь под собой Великим княжением?», то молвить: «Пожаловал сына своего, Василия, под собой государствами, также как и сам на государствах». А вспросит кто про внука, то говорить: «Государь пожаловал было его Великим княжением, а он, да и его мать, великая княгиня, Елена, проступились, не по пригожу учинили, и государь за ту проступу взял у внука Великое княжение и отдал его своему сыну, Василию». Но поправить таким образом своего посла Ивану Васильевичу не скоро удалось, потому, что послам и гонцам нельзя было проехать в Крым по степям, и Стефан вследствие этого остался при первом объяснении и вскоре после этого умер (в 1504 году). Теперь, в 1502 году, когда Менгли-Гирей победил Ших Ахмата и намеревался делать набеги на владения Александра, то и Стефан начал собирать свою рать. Причиной своих враждебных действий в отношении к Польше Стефан выставлял то, что когда Александр сделался королем польским, то назначили срок съезда послов на границах, на Михайлов день (8 ноября), но послы не приехали[194]. В то время, когда царевичи пошли опустошать южные пределы Польши и Литвы, Стефан также вторгнулся во владения Александра и начал захватывать земли, на верхнем течении Прута и Днестра (Снятынь, Покутье и др.), и на тех местах посажал своих людей. Тогда Александр прислал сказать Стефану: «Ты мне недружбу чинишь и делаешь пользу великому князю, а он твою дочь поймал и у внука Великое княжение отнял». Стефан еще раз обратился к Менгли-Гирею с тем, чтобы тот хорошенько разузнал, в чем же все дело состоит, и если то правда, что говорит Александр, то он, Стефан, сумеет великому князю сделать неприятность, потому что теперь в Молдавии находятся московские послы из Италии с нанятыми мастерами, и он их не отпустит. Менгли-Гирей хотел московского посла даже к присяге привести в достоверности его слов, но тот прямо утверждал, что все это дело есть литовская ложь. Уверившись в словах посла, Менгли-Гирей написал к Стефану: «Охота тебе верить словам недруга. Если бы это все было правда, то я тебе сам бы об этом написал; а ты лучше пришли ко мне своего человека; я его отправлю в Москву, и он увидит твою дочь и внука»[195].

Сражение казаков с татарами. Художник Ю. Брандт

Все эти обстоятельства, набеги татар и занятие Стефаном многих земель, принесли значительную пользу москвичам, потому что отвлекали силы Александра на юг. Но еще ранее, вскоре после победы Менгли-Гирея над Ших-Ахматом, ввиду татарского нашествия, Александр решился начать переговоры с Москвой о мире. Но теперь мы обратимся к тому, что делалось на севере.

Часть московских войск, под начальством почти тех же воевод, что и прошлым годом, была сосредоточена в Новгородских областях. 17 марта немцы вторглись в псковские земли, к Красному Городку, начали опустошения, захваты людей в плен и осадили Городок; псковская рать двинулась к Красному Городку, но немцы побежали прочь. В сентябре (2-го) сам магистр, Вальтер Плетенберг, подступил к Изборску и начал приступ, но города не взял. Простояв здесь одну ночь, он двинулся к Пскову, куда явился через шесть дней. Немецкая артиллерия начала стрелять по городу, но псковитяне сами сожгли посад за рекой Великой и потом вышли в Завеличье биться с немцами. Немецкая артиллерия много стреляла по городу, так что едва не разрушила детинца. На другой день немцы с Завеличья пошли на броды, к Выбуду; псковитяне долго бились на бродах, но немцы перешли броды и подошли к Полонищу, начали приступать к городу и лезть на стены. Простояв два дня на Полонище, немцы пошли обратно тем же путем, которым пришли. Псковитяне во время осады ждали рати великого князя: князья Щеня и Шуйский явились, но уже тогда, когда немцы ушли от города. Немцы отступали, жгли за собой мосты на реках и шли такими местами, по которым прежде никогда не ходили. Воеводы великого князя и псковитяне погнались за ними и догнали у озера Смолина. Немцы поставили свой кош и говорили между собой: «Если Русь ударится на кош, то мы выйдем из Псковской земли; а если Русь нападет на нас, то нам придется здесь головы сложить». Действительно, сначала псковитяне, а потом москвичи бросались на обоз, перебили чудь кошевую и в заключение начали драться между собой за добычу. Во время погони и грабежа обоза войска расстроили свой строй. Воеводы ездили по полкам и хотели привести их в порядок: псковский князь ездил и загонял псковитян, разбредшихся розно, чтобы они были в строю, но за это занятие своего князя псковитяне из-за кустов обзывали его разными прозвищами. Все это повело к тому, что между немцами и русскими была сеча, но невелика, и кончилась тем, что первые благополучно воротились домой[196]. Вообще все эти походы 1502 года Плетенберг предпринимал, потому что надеялся на помощь литовских войск, которые в нынешнем году по договору должны были напасть на москвичей одновременно с немцами. Но эти литовские войска без дела простояли в Полоцке[197]. Этим война около Пскова кончилась, и в следующем году было заключено перемирие. Из несостоявшегося посольства в Крым[198] узнаем, что Иван Васильевич об этих военных событиях так наказывал говорить: в Пскове находились немногие люди государевы, и на том бою немцы убили одного или двух человек, а воеводы великого князя немцев побили. В рукописи этого посольства далее следует несколько зачеркнутых слов о том, что немцы приходили в Псковскую землю, а у воевод не все люди были вместе.

В Москве на 1502 год приготовлялись к более важному предприятию, чем то, которое было в псковских землях. В прошлом году немцы и литовцы хотели осаждать Псков; в нынешнем же году литовцам было не до Пскова, вследствие тех дел, которые были на их границах со степями, немцы и литовцы желали взять Псков, зато москвичи теперь захотели взять Смоленск. Как только в Москве услыхали о победе Менгли-Гирея над Ших-Ахматом, то двинули рать к Смоленску. Во главе этого войска стоял сын Ивана Васильевича Дмитрий, по прозванию Жилка; вместе с ним были князь Василий Холмский и Яков Захарьевич. 14 июля, в день Шелонской и Ведрошской битв, выступила рать для осады Смоленска. Но осада была неудачна, приступы к городу были отбиты литовцами. Какое впечатление должны были производить на москвитян постоянные их успехи, свидетельствует то, что после трех лет тяжелой войны они решились осаждать такую сильную крепость, как Смоленск, и, в сущности, выслать под нее последние свои силы. Зато постоянные неудачи литовцев и их союзников делали то, что когда началась осада Смоленска, то 3 августа в Минске было написано письмо от епископа Виленского, Войтеха, и всей рады Великого князя Литовского Александра, к братьям своим и приятелям, князьям и панам рады Великого князя Ивана Васильевича, государя всея Руси. В письме говорилось, что прошлым годом уже начались переговоры о мире, а нынешней зимой Яков Захарьевич писал к Яну Юрьевичу о том, чтобы переговоры продолжать:

«Да, у нас случилось то, что Божией волей король польский Альбрехт скончался, и за выбором его брата, великого князя Александра, в короли некогда было начать переговоры; теперь же радам государей следовало их вести к миру между собой; поэтому великий князь выслал бы опасные грамоты на послов короны польской и Великого княжества Литовского».

Смоленск. Старинная гравюра

Это письмо было послано литовцами в московский стан под Смоленск и отсюда переслано в Москву (получено в Москве 23 августа). 27 августа отправлен был ответ от имени бояр московских; в письме по обычаю вину начатия войны складывали на литовцев. Вместе с этим письмом была отправлена и опасная грамота на послов Великого князя Литовского. Отправляя эти бумаги через свой стан под Смоленском, Иван Васильевич наказал сказать сыну, чтобы он, отпуская от себя Войтехова человека, не дозволял ему входить в Смоленск, для того чтобы там не знали, что дана опасная грамота на послов:

«Да и вы бы за тем дела не откладывали, а, уповая на Бога, Живоначальную Троицу, на Пречистую Божию Матерь, на святых чудотворцев и родительскую молитву, города Смоленска доставали, посмотря по делу, как Бог вас вразумит». Далее в этих речах Ивана Васильевича к сыну есть замечательная прибавка: «Нечто великий князь Александр пойдет к Смоленску на помощь или людей пошлет, то ты бы меня об том без вести не держал. Я здесь нарядил сына своего, Василия, со многими людьми, и его, да и царевичей, которые к нам ныне приехали, да и казанскую рать часа того». Эти слова имеют особенный смысл: Иван Васильевич употреблял последние свои средства в борьбе с Литвой, и это письмо показывает, как они были уже незначительны, и в то же время как употребление их было опасно для государства. Он хочет послать царевичей, которые приехали: то были братаничи Ших-Ахматовы. Сам Ших-Ахмат, когда разогнали его Орду, убежал только с 400 человек или немного больше; поэтому нельзя предполагать, чтобы у его двоюродных братьев осталось народу многим больше, чем у него самого. Что же касается казанской рати, то хотя в ней, положим, и больше было народу, чем у царевичей, но, тронувши ее с места, значило совершенно очистить восточные пределы Московского государства и подчиненную ему Казань, у которой притом были не совсем спокойные соседи – ногайцы[199].

Дмитрий Иванович не мог взять Смоленска, но пошел от него не домой, а начал опустошать те места, где еще не бывали московские войска. Был взят город Орша и отсюда начались опустошения на юго-восток, между Сожем и Днепром, т. е. на запад от Мстиславля; потом край между Днепром и Двиной, даже до Березины, был тоже опустошен; у Витебска был сожжен посад, подходили даже к Полоцку. При этом с севера помогали этим набегам войска, находившиеся в новгородских областях[200]. 23 октября Дмитрий Иванович возвратился из своего похода. Но обещанное посольство из Литвы для переговоров о мире еще не являлось в Москву; в Литве как бы дожидались исхода всех событий этого года, и только с половины декабря начались переговоры. Войска, посланные Александром на помощь к Смоленску, простояли без дела около Минска.

Изложив события этой войны, кажется, не имеем права сделать такой вывод, что «война продолжалась четыре года, но военные действия шли медленно: иногда по целому году не было движения ни с той, ни с другой стороны»[201]. Кроме Ведрошской битвы, каждый год ознаменовался каким-нибудь важным событием. Но здесь должно заметить другое, что, кроме первого года войны, в остальные два (потому что война шла только три года) все важные действия московских войск совершались осенью. Это объясняется влиянием степных дел. Что касается до завоеваний москвичей, то они все были сделаны главное в первый год, при помощи князей; далее завоевания нельзя было продолжать, не взявши Смоленска, и это дело уже совершил сын Ивана III.