Союз Москвы со Стефаном Молдавским и отношения последнего к Литве. – Сношения Москвы и Литвы с Крымом. – Враждебные отношения Москвы к Литве в конце 1499 года; посольство Станислава Петрашковича Кишки. – Исследование о годе Ведрошской битвы. Объявление войны. – Отношения Москвы к Молдавии и Крыму в начале 1500 года.
В борьбу Московского государства с Польско-Литовским с конца XV века мало-помалу начинают втягиваться один народ за другим. Сношения с Турцией Ивана III, на которые указывал Александр, не имели никакого значения для отношения Литвы к Турции, так как эти сношения были большей частью только по делам торговым. Совсем другого рода были сношения Москвы с Молдавией. Эта несчастная страна, вместе с Валахией, получила себе население, так сказать, из оческов от всех народов, проходивших через горы, лежащие от нее на запад. Эта страна страдает в продолжение всей своей истории оттого, что эти очески народов, усевшиеся около Прута и Нижнего Дуная, окружены постоянно сильными соседями. Каждый из этих соседей готов был присоединить эти земли к себе, но, вследствие соперничества искателей, эти страны не присоединились ни к одному из них и в то же время, вследствие этой же причины, не могли составить из себя ничего цельного, сильного. Но во второй половине XV века Молдавия выставила из среды своего народа знаменитого Стефана, известного у нас под именем воеводы волошского. Вследствие личных талантов, борясь поочередно со всеми соседями, при ничтожности средств, Стефан был истинным казаком и вел с соседями постоянно мелкую войну. С 1480 года мы имеем известия о сношениях Стефана с Иваном III; в этом году ехал, как мы знаем, в Крым послом князь Иван Звенец; с ним был отправлен человек, долженствовавший из Крыма проехать в Молдавию. Этому человеку было наказано говорить Стефану, что если он захочет послать в Москву своего человека и будет сомневаться, как тому человеку назад приехать: «Только, господине, пошли своего человека доброго к великому князю, а великий князь твоего человека велит проводить». Этому московскому человеку наказано было так говорить, потому что он вез письмо к Стефану о том, что Иван Васильевич согласен взять за своего сына, Ивана Ивановича, дочь Стефанову. Это дело, при ходатайстве матери Ивана Васильевича, скоро состоялось. Между Стефаном и Иваном Васильевичем составился не только родственный союз, но и политический, который, как можно судить по общей форме московских союзов того времени, был именем на короля Казимира и его детей. До нас не дошли записанные дипломатические сношения Москвы с Молдавией за время Ивана III; впрочем, они существовали под названием Книг Волошских[152]. Сношения эти происходили первоначально через Крым, а потом, во время мира с Литвой, через Литву; через Крым обыкновенно пересылались так, что посол, ехавший к Менгли-Гирею, имел в своем поезде посла в Молдавию и просил царя, чтобы он велел проводить посла до Стефана-воеводы, а на возвратном пути – от последнего в Москву. Стефан и Менгли-Гирей, ведшие одинаковым образом войну, были между собой в союзе. Когда Иван Васильевич прекратил сношения с Крымом, то естественно прекратились они и с Молдавией.
Мы видели, что тотчас после брака Александра с Еленой Ивановной литовский посол говорил в Москве, что Стефан пришел тайно и захватил город Бряславль, и на это получил ответ, что с Стефаном великий князь давно в свойстве и одиночестве, а теперь не знает, почему так Стефан сделал, потому что с тех пор как государь взял мир с Александром, еще к Стефану посла не посылал. Посол из Москвы в Молдавию действительно отправился через Литву в 1495 году[153]. Содержание этого посольства, как и многих других, мы не знаем, но дело у Александра с Молдавией заключалось в том, что хотя в конце своей жизни Казимир был в миру с Стефаном, но после 1492 года Казимировичи придумали четвертого из них, Сигизмуда, посадить на молдавский престол. Нападение Яна Альбрехта на Стефана и осада Сучавы в 1494 году были неудачны, и с тех пор Стефан начал делать набеги, даже иногда в союзе с турками, на южные пределы литовских и польских владений[154]. Предложение посредничества Ивана Васильевича Александр, как мы видели, дурно принял; но эти враждебные отношения Стефана к Казимировичам кончились миром и потом снова возобновились после смерти Яна Альбрехта[155]. Об этом же времени истории Молдавии мы больше узнаем данных из сношения Москвы с Крымом, к которым и обратимся; сношения же с Молдавией, по общему ходу дел, в сущности своей, не могут во многом отличаться от сношений с Крымом, и поэтому крымские дела могут показать, в чем состояли и сношения с Молдавией.
Стефан Великий. Фреска. Воронец
С ноября 1493 года в Крыме был московским послом Константин Малечкин. Во все время переговоров с Литвой о мире и браке из Москвы в Крым ни об чем не посылали; наконец 3 мая 1495 года из Москвы были отпущены туда люди Менгли-Гирея, вместе с татарами великого князя. Они ехали не Степью, а через литовские владения. Татары везли в Крым грамоты, в которых говорилось царю: «У нас ныне таково дело сталось: прислал к нам Александр своих послов, прося нас, чтобы нам с ним помириться и дочь свою за него выдать; мы с ним помирились, дочь за него дали, и то бы тебе, брату нашему, было ведомо; а я на чем тебе слово молвил, на том и стою – другу друг, а недругу недруг, – и ты бы также на своем слове стоял». В наказе Малечкину было сказано: «Спросит царь, чего для великий князь помирился с литовским? Отвечать: “Я того не ведаю, а мне государь писал в грамоте, что, на чем он слово молвил, на том и стоит”». Из Москвы были посланы в Крым поминки, которые должен был раздать Малечкин. При этом ему приказывалось, когда его будет отпускать царь со своими послами, то ехать на литовские владения. Послы крымские действительно приехали в Москву, и Менгли-Гирей писал к Ивану Васильевичу, что он миру и родству с Александром подивился; потом царь, пересчитавши свои подвиги (взятие Киева, борьбу с Ахматовыми детьми и т. д.), говорил, что «мое дело, вероятно, лживо было пред тобой»[156]; в заключение прибавлял: «Мы помиримся с Александром на весне, в Новом городке».
До получения этого ответа Менгли-Гирея, мы видели, что Александр уже требовал помощи, как на Стефана, так и на татар. Вероятно, одновременно с ответом от Менгли-Гирея получен был ответ от Стефана[157], и Иван Васильевич, отправляя в Литву Михаила Яропкина-Кляпика (19 мая 1496), приказывал ему говорить, что Менгли-Гирей и Стефан хотят с Александром мира. Ответ Александра мы видели; он говорил, что Стефан и Менгли-Гирей много шкоды его владениям сделали, но от приязни с ними он не отрекается. Действительно, из Литвы, в то время когда готовились воевать со Стефаном, отправили в Крым (18 августа 1496) посла, Каспара Гармантовича, с поминками; речи этого посла, как после извещал в Москву Менгли-Гирей, были следующие: «Мы сели на коня против Стефана; но у нас с тобой недружбы не было бы». Менгли-Гирей на это отвечал: «У нас со Стефаном правда и рота есть, и его нам оставить нельзя: если хочешь мириться с нами, то мирись и с ним и нам всем правду и роту учини!» Но так как одновременно с Каспаром Гармантовичем с такими же поминками отправился из Литвы посол Халецкий к Ахматовым детям[158], то это не укрылось от Менгли-Гирея: он схватил литовского посла и по обычаю не отпускал, а в то же время послал своих татар грабить литовские владения. Много он послать не мог, потому что посольство Халецкого в Орду беспокоило его: что если Ахматовы дети выйдут против него? В Москве не знали об этом и в сентябре того же 1496 года отправили послом в Крым князя Ивана Звенца. Он должен был говорить о мире с Александром следующее: «Мы не сослались тогда с тобой, потому что тогда зима была и нам нельзя было отправить послов. Ты к нам приказываешь, что с литовским хочешь мира и помиришься, но то вельми добро; если же литовской возьмет с тобой мир и, будучи с нами в миру, учинится кому-нибудь недругом, то мы тогда с тобой сошлемся и учиним по думе, как нам с литовским пригоже дело делать». В наказе князю Звенцу было сказано: «Скажет царь: “Литовский со мной не мирится, так великий князь будет ли со мной на него?” – отвечать: “Я тебе говорил в посольстве, что об этом нужно вам переслаться, а мой государь с тобой на всякого недруга за один”».
В то время как Менгли-Гирей занялся, кроме литовского дела, еще и тем, что опасался появления Ахматовых детей, в Москве, как и прежде, не считали более нужным посылать в Крым послов, хотя там главный московский посол, князь Звенец, скончался. Летом 1497 года прислал Менгли-Гирей грамоту, что к нему, через Астрахань, дошли слухи о том, что что-то случилось с Мухаммад-Амином. Иван Васильевич через несколько месяцев после этого (в ноябре), послал было грамоту к Менгли-Гирею о том, как Мухаммад-Амин потерял престол, и как он туда посадил Абдыллетифа; но татары, посланные с этими письмами, воротились из Степи, потому что случилась гололедица: «полило траву льдом». Когда в феврале 1498 года приехал от турецкого султана Плещеев и привез грамоты и от Менгли-Гирея, который извещал о своих делах с Литвой и о том, что Александр наводит на него Ахматовых детей, Иван Васильевич нашел необходимым переписаться с Менгли-Гиреем. Он отправил Бориса Челищева послом в Крым (29 апреля). В посольстве Челищева говорилось:
«Ты пишешь, что великий князь Александр ведет наших недругов на тебя, и мне бы стоять, на чем я слово молвил; то я на своем слове стою, и пойдет на тебя Орда, то мы пошлем на нее касимовского царя, братанича твоего, да также и свою русскую рать и, кроме того, пошлем в Казань, чтобы и Абдыллетиф послал туда свою рать». Мы видели, что по поводу проезда Плещеева через Литву начались у Ивана Васильевича с Александром объяснения, и эти объяснения в посольстве Челищева отразились так: ему дан был наказ: «Если скажет царь: “Князь великий Александр со мной намерен и хочет идти на меня”? на это Борису отвечать: “Ты, господине, пошли об этом к моему государю, а он, как прежде тебе молвил, так и теперь на том стоит: хочет с тобой Александр помириться, ино то добро, а не хочет, то мой государь с тобой на всякого недруга за один и на Литовского”».
В ответ на это посольство приехали из Крыма послы (19 августа того же 1498 г.), и с ними приехали люди, бывшие в Крыму с князем Звенцом. Так как с прежними послами из Москвы наказывали постоянно говорить о различных грабежах крымцев, то теперь Менгли-Гирей, отвечая о тех грабежах, большей частью кончал свои объяснения так, что лихих людей много, и с ними ничего не сделаешь. О том же, что делается между Крымом и Литвой, об этом, во-первых, писал Борис Челищев: «Менгли-Гирей приказал говорить к Стефану: «Лядской король и великий князь Александр присылали ко мне своих людей, и молвят так: “Помирись с нами, а мы пойдем на Волошского”, а я им молвил: «Я с вами не мирюсь»; да люди Альбрехтовы и Александровы у меня пойманы, и я из них послал одного человека к ним сказать: “Хотите помириться с Стефаном, и я вас помирю, буду вам третий, а не помиритесь с ним, ино я на вас иду со Стефаном”; Александр того человека поймал и посадил на кол, а Александровы люди и Альбрехтовы сидят у меня в поминанье, да я у них и деньги поймал».
О делах с Ахматовыми детьми Челищев писал: «Сказывают, что Орда вельми охудела и опала; да сказывали: приходили черкасы на Большую Орду и побили татар добре много, и царю под черкасы жить немочно, и он хочет пойти на сю сторону Дона; а брат твой, Менгли-Гирей, нынеча выступил со всеми людьми из Перекопа и идет его искать». Сам же Менгли-Гирей писал к Ивану Васильевичу об этих делах следующее: «Нам ныне литовскому великому князю недругом надо быть. Ты приказывал с князем Звенцом, что если хотим помириться с Александром, то известить тебя об этом: так у нас с Александром были многие мирные речи, он прислал посла, Каспара, и мы с ним срок учинили, когда послам об мире приехать, и тот срок теперь минул; после этого мы слышали, что Александр к Ших-Ахмату послов отпустил, а сам хочет на Стефана идти, и то все Александров обман; поэтому ты, брат, на шерти стоял бы против Александра и мне весть дал». Эти письма кончались: «Братство свое учини, 70 000 денег пришли» и т. д.
Так знали в Москве, по сношениям с Крымом, o состояния дел в степях, к августу 1498 года. В это время, как мы видели, литовским послам отвечали в Москве, что Александр не правит по докончанью, и поэтому об его делах непригоже посылать ни к Менгли-Гирею, ни к Стефану. Однако же по этому случаю отправлено было в Крым посольство с князем Семеном Ромодановским. Литовский посол Станислава Петрашковича говорил в Москве о делах Литвы с Крымом следующее: «Мы послали к Менгли-Гирею своего посла, Каспара Гармантовича, чтобы быть ему с нами в миру и приязни; он нам сказал, что хочет слать своих послов; а затем его люди пришли на наши украйны под город Чернигов и шкоды починили, многих людей в плен повели, а посла нашего Менгли-Гирей по сие время у себя держит. А воевода волошский через свою землю турецкие войска пропустил, и они нам шкоды чинят».
Крымские татары с пленными. Старинная немецкая гравюра
Вследствие этих слов князю Семену Ромодановскому было наказано: «Как даст Бог, приедешь к царю, и будет там человек великого князя, Александра, то спросить того человека, хочет ли он быть с тобой у царя, и захочет быть, то не отговариваться, а править перед ним посольство; да наперед себя послать к царю человека, которого будет пригоже, сказать: “Речи, господине, от государя моего к тебе: одна явная, предо всеми людьми говорить, а другую речь говорить к тебе наедине”». Речь явная состояла в предложении мира с Александром и чтобы быть всем троим за один? да о том, что с тем же послано и к Стефану. В тайной речи говорилось: «Помиришься с Александром или нет, обо всем дай ведать, а мы с тобой стоим за один на Ахматовых детей и на литовского; да ответ на твое последнее посольство пришлем, когда возвратится от тебя Ромодановский». Ромодановскому была дана, кроме этого, следующая память: «Учнет Менгли-Гирей ссылаться с Александром большими людьми или малыми, а тебе велит у себя быть, доколе между ними мир состоится, и тебе того ждать, от царя не ехать, доколе царь не отпустит».
Ромодановский остался в Крыму, Челищев же возвратился в Москву вместе с царевым человеком. Менгли-Гирей извещал: «Прислал ко мне Александр гонца с грамотой, и в ней писано, чтобы я рать свою унял, вотчину его воевать не велел, а его посла, Каспара, отпустил, потому что он обещался ко мне прислать другого посла об мире и дружбе; с чем его посол приедет, то я часа того же пришлю к тебе своего человека с теми речами, и, как велишь делать с Александром, так и буду делать». Кроме этого, Менгли-Гирей писал: «Литовской с недругами нашими, Ших-Ахматом и Муртазой, другом учинился, а ныне ко мне прислал людей о дружбе, и я Каспара отпустил; правду же и ложь Александрову Бог доведет в скорые дни». Менгли-Гирей также извещал, что у недругов Орда голодна и стоит около Астрахани[159]. В таком состояния находились степные дела к началу 1499 года, когда Иван Васильевич получил из Литвы грамоту о принуждении Елены Ивановны к римской вере и когда он еще не знал, что Стефан помирился с Казимировичами; поэтому естественно было наказывать Мамонову: пытать в Литве, мирны ли с литовским и польским перекопской, волошской и турки. Но, несмотря на это, после 30 мая Иван Васильевич не скоро послал в Крым, и Ромодановский оставался там при прежнем наказе.
В то время как Мамонов поехал в Литву, после его отъезда (6 июня) приехал от Александра гонец в Москву с известием, что Елена Ивановна больна и что великий князь хочет слать особых послов «о некоторых делах». Но обещанные литовские послы долго не ехали в Москву, так что 13 июля Иван Васильевич послал в Литву Андрея Кутузова справиться о здоровье Елены Ивановны и наедине напомнить ей о крепком состоянии в греческом законе. К сожалению, мы не знаем, что отвечала Елена Ивановна Мамонову и Кутузову.
Князь Семен Иванович Бельский рассказывает, что великий Литовский князь Александр посылает Смоленского владыку Иосифа, епископа Виленского и чернецов-бенедектинцев, убеждая свою жену, великую княгиню Елену, перейти в римское вероисповедание. Лицевой летописный свод
Что же делалось в это время в литовском правительственном мире? Это состояние дел всего лучше отразилось в посольстве, которое обещал прислать Александр. Оно явилось в августе 1499 года с маршалком Станиславом Глебовичем. В верющей грамоте написан был полный титул Ивана Васильевича, исключая слов «государь всея Руси». Посол говорил от великого князя, Александра, что Менгли-Гирей с ним не мирится, а Стефан-воевода помирился, но теперь на Стефана идут турки, и ему как защитнику христианства должно помочь. Кроме того, литовский посол начал говорить: «Ты писал и с послами наказывал, что мы твое имя пишем не по докончальным грамотам; но когда мы их писали, то ты записал в наш лист все города и замки, опричь замка Киева, и теперь, когда его запишешь или особую запись на него дашь, то мы и будем твое имя так писать». Но эти речи о титуле не удовлетворяли москвичей, и бояре от имени великого князя ответили послу: «Что за безлепицу приказывает Александр? Он по докончанью все это должен править; мы приказываем ему о церкви, панах и паньях греческого закона, а из этого и теперь еще ничего не сделано». Но к этим словам и другим старым жалобам бояре в первый раз сказали литовцам: «Александр теперь дочь нашу нудит к римскому закону и этим показывает явно то, что он доброго житья с нами не хочет». Так как литовские послы привезли с собой список с тайных речей Ромодановского к Менгли-Гирею, добытых в Крыму, и выставляли как упрек, что в них говорилось, т. е. что Иван Васильевич с царем за один и на литовского, то на эти речи отвечали бояре: «Александр послал на нас к нашим недругам, Ахматовым детям, и мы того ради послали к Менгли-Гирею такую речь; а если Александр так делает, то какому добру или миру быть между нами?» Отпуская послов, сам Иван Васильевич говорил им: «Если Александр, и так ничего не правя по докончанью, еще будет нашу дочь нудить к Римскому закону, то он тем с нами нежитья не хотел бы».
Обстоятельства торопили к окончательному разрыву. Летописец рассказывает, что после того, как Иван Васильевич узнал, что его дочь нудят в римскую веру, прислал к великому князю литовский служебный князь, Семен Иванович Бельский, бить челом, чтобы государь пожаловал, взял в службу с отчиной; князь Бельский сказывал, что на них, православных, пришла великая нужда о греческом законе: посылал к ним князь великий Александр отметника греческого закона Иосифа, владыку смоленского да бискупа виленского и чернецов бернардинов, чтобы приступали к римскому закону[160]. Государь Иван Васильевич князя Семена Бельского пожаловал, взял его в службу и с его отчиной. Впрочем, дело принятия в службу князя Бельского и потом других князей произошло нескоро; конец 1499 года и начало 1500-го прошли в переговорах с ними.
Станислав Глебович был в Москве в августе месяце, в октябре приехал из Крыма князь Семен Ромодановский и привез грамоты от Менгли-Гирея, который писал: «Мы с Александром помиримся по твоему слову»; далее, излагая опасения, что теперь турецкий султан прислал в Кафу своего сына и что со временем это может грозить ему опасностью, царь говорил: «Киев и Черкасский городок пусть будут твои, и когда мы подкочуем к Киеву или Черкасскому городку, то твои люди будут мои, а мои твои» и т. д.
Потом в числе грамот Менгли-Гирея была следующая:
«Крепко ли ты веришь Александру? Он посылал к Ахматовым детям и приводил их на нас, да к моему городку часто его люди приходят и пакости чинят; да не платит он пошлины в Крыму за соль и ясака, который прежде платили с Киева и иных городов». Прошло после приезда Ромодановского около двух месяцев, и тогда Иван Васильевич (19 декабря) отправил к Александру Ивана Мамонова с следующими речами: «Мы посылали к Менгли-Гирею боярина Ромодановского, чтобы он помирился с тобой, и он хочет мириться с тобой»; на каких условиях должен состояться этот мир, Мамонов представил вышеизложенную грамоту.
На такое предложение в Литве отвечали:
«Пусть брат и тесть сам посмотрит, можно ли так делать; ни мы, ни наши предки никогда такой дани не платили; мы же посоветуемся и о всех делах откажем с своими послами».
В начале 1500 года все дела у москвичей с литовскими служебными князьями были устроены: князь Семен Бельский был уже принят в московскую службу, и с известием об этом отправился из Москвы в Литву Дмитрий Загряжский; с ними ехал и человек князя Бельского, чтобы сложить присягу за своего господина. Загряжский говорил от Ивана Васильевича Александру: «В докончальных грамотах записано, чтоб нам князей служебных с отчинами не принимать на обе стороны; но когда всем православным в Литве пришла такая нужда в вере греческого закона, которой наперед от твоего отца и предков не бывало, то мы, ради той нужды, приняли князя Семена в службу с отчиной: то бы тебе было ведомо, и ты в отчину нашего слуги не вступался и людям его обиды и силы не делал». Об этом принуждении в Вере как причине отъезда и сам князь Бельский послал грамоту к Александру»[161].
Вслед за князем Бельским приехали служить князья Масальские, князь Хотетовский и многие другие, и в то же время велись переговоры с князьями Стародубским и Северским. Литва, как и прежде, была застигнута врасплох. Когда такие дела совершались на границах, обещанное и приготовленное литовцами посольство (на веряющей грамоте означено 5 марта), приехало в Москву 23 апреля. Послами были: Станислав Петрашкович Кишка, наместник смоленский и писарь Федько Григорьевич. Теперь в верющей грамоте в первый раз литовцы написали титул «государь всея Руси», и почему прежде его не писали, в речах этих послов объяснялось не так, как в речах Станислава Глебовича: «Мы прежде воздержались писать твое имя по докончанию, потому что вскоре после докончанья с твоей земли нашим землям начались делаться такие великие кривды, что и трудно высказать; и ты, брат наш, о них сказал, что до тех пор их не исправят, пока твое имя не будет написано по докончанью. Мы теперь написали имя твое по докончанию и хотим все по нем править, как и прежде правили, а ты бы, брат наш, вспомнил докончанье и против него князей служебных не принимал. Что же касается до принуждения в вере, о чем ты приказывал к нам с Загряжским и что тебе сказал князь Семен Бельский, то он тебе не умел правды поведать: он лихой человек и наш изменник, мы его уже три года и в глаза не видали. У нас, по милости Божией, в Литовском Великом княжестве много князей и панов греческого закона, получше того изменника, и мы и наши предки силой их к римскому закону никогда не приводили; так ты бы, брат наш, ради того изменника не ломал докончанья, а Бельского и других наших изменников нам выдал».
Князь Семен Иванович Бельский приходит к великому князю Ивану Васильевичу и просит взять его на службу из-за того, что в Литве их принуждают отказаться от греческого вероисповедания. Лицевой летописный свод
Ответом на эти речи были следующие слова: «Сколько лет брат наш и зять не правил нам по докончанию, и теперь только одно имя наше написал по докончанию; но мы ему прежде говорили не об одном нашем имени, а и о панах, паньях и церкви греческого закона для нашей дочери; а ныне больше того делается – нашу дочь и всех православных нудят к римскому закону: велел наставить римских божниц по русским городам, жен от мужей, детей от отцов отнимают и силой крестят в римскую веру; так это называется не нудить Руси к римскому закону? Ради этих гонений мы приняли князя Бельского и других к себе в подданство; из докончанья же не выступали ни в чем»[162].
С этим ответом поехали литовские послы из Москвы, но в то же, должно быть, время послан был из Москвы к Александру Телешев, во-первых, объявить, что ради принуждения в вере православным от католиков просились в московскую службу князья Стародубский, Семен Иванович Можайский и Северский, Василий Иванович Шемячич, и великий князь принял их в службу с их отчинами. В это же время была подана Александру складная грамота[163], которая содержала следующие слова: «Великий князь Александр по докончанью не правит: великую княгиню Елену, князей и панов русских к римскому закону нудит; поэтому великий князь Иван Васильевич складывает с себя крестное целование и за христианство хочет стоять, сколько Бог ему поможет».
В Литве отвечали послу о князьях:
«Отцы этих князей изменники твоего государя, и пришли они в Литву, сделавши известно какое дело над великим князем, Василием Васильевичем, и над самим великим князем, Иваном Васильевичем; в Литве их приняли и дали им вотчины на прожиток, а они, изменники, по привычке своих отцов, теперь изменили нам, да и над вашим государем также потом учинят измену; наш же государь знает только свои отчины, их же отчин не ведает»[164].
После таких, по-видимому, обидных слов ответ литовцев все-таки кончался следующим образом: «А что ты говорил государю нашему об иных больших делах, то об этом наш государь шлет своего посла вашему государю». Под этими большими делами литовцы, как видно, разумели складную грамоту. Воевать они не хотели, но война уже началась, и было поздно ее останавливать.
Эти отношения Москвы к Литве за последнее время отразились и на их отношениях к Молдавии и степнякам. Еще Иван Васильевич не успел известить о своих последних делах с Литвой ни в Крым, ни в Молдавию, как в апреле месяце 1500 года[165] приехал от Стефана Федько Исаевич, наместник хотинский и дьяк Шандра. Из их речей оказывается, что Александр уже извещал Стефана о своих дурных отношениях к тестю; поэтому теперь Стефан предлагал своему свату, Ивану Васильевичу, взять мир со своим зятем Александром. В Москве на это объяснили, что не рады вражде, но Александр не правит по докончанию: имя своего тестя пишет не так, как следует, и в то же время, против докончанья, свою великую княгиню и всех русских нудит к римскому закону. Эти речи кончались тем, что если с Александром не станется мир, то об этом пришлют к Стефану посла, а он бы, по докончальным грамотам и крестному целованию, помогал и на литовского наступал[166].
Этот посол действительно приехал к Стефану, но уже в начале 1501 года.
В апреле месяце, отправляя в Крым послов Менгли-Гирея, Иван Васильевич отпустил с ними своего посла, князя Ивана Семеновича Кубенского, которому было наказано говорить царю:
«Мы, по твоему слову, посылали к Александру и говорили, какого ты миру хочешь с ним, а он нам приказал, что его люди, при его отце и дедах, никогда вашими даньщиками не бывали; об этом он обещал прислать еще послов, но они долго не ехали, а теперь приехали и говорят, что их государь такого мира не хочет, и коли он с тобой, моим братом, миру не хочет, то и я с ним мира не хочу. Да которые у него были ордынские послы, и он их отпустил в Орду, приказав сказать Ахматовым детям, чтобы они шли на нас…» и т. д. Кубенскому[167] также было наказано говорить: «Мой государь ныне в размирье с литовским, а размирье между ними и оттого, что приехал князь Семен Бельской с отчиной, и государь его принял, да еще велел засесть иные города и волости литовские; да государь без твоего ведома не будет мириться с литовским». Князь Кубенский вез с собой в Крым поминки и ехал степью; здесь уже три месяца дожидались азовские татары, не пойдут ли послы; они напали на Кубенского и все поминки и деньги пограбили; самому Кубенскому удалось ускакать от татар, причем он, из предосторожности, все бумаги, которые с ним были, бросил в воду. Этот случай очень огорчил Менгли-Гирея; он завел сношения с кафинским султаном, которому принадлежал Азов, чтобы тот достал разбойников и взял бы у них казну Кубенского. После к Ивану Васильевичу писал Менгли-Гирей: «Чтобы были мы с тобой здоровы, а казна у нас будет». Князь Кубенский приехал в Крым весьма ко времени[168]. По-видимому, Иван Васильевич начинал теперь войну при тех же отношениях к степнякам, как в начале девяностых годов, но уже то, что в степях показалось много азовских татар или казаков, этих обломков Золотой Орды, предвещало, что между степняками началось какое-то движение; а Александр действительно вызывал из-за Дона Ахматовых детей, чтобы они поискали, как их предки, дороги на Русь и сказнили своего холопа.