Средство, которым литовцы надеялись остановить наступательное движение на них Москвы. – Полуофициальная переписка Яна Забережского с Яковом Захарьевичем. – Сношения Ивана Васильевича с Александром Казимировичем. – Титул государя всея Руси. – Сватовство. – Заключение вечного мира и его значение. – Сношения между Москвой и Литвой по поводу договора о греческом законе и упорство литовцев дать такое обязательство, какое требовали москвичи. – Брак Александра Казимировича с Еленой Ивановной; московское и литовское описание его. – Враждебные сношения Ивана Васильевича с Александром Казимировичем по поводу титула государя всея Руси и неисполнение литовцами личных просьб московского государя. – Разрыв сношения и употребление литовцами ходатайства Елены Ивановны пред ее отцом о делах ее мужа. – Известие из Литвы о принуждении Елены Ивановны изменить православию.

I

Из всего вышеизложенного мы можем видеть, в каких отношениях находилось московское правительство к литовскому за первую половину государствования Ивана III. Все труды Казимира во вред московскому государю остались бесполезными, потому что он не помогал его врагам. Враждебные действия со стороны Москвы против Литвы начались со времени нашествия Ахмата под Алексином. Осенью 1473 года ходил Семен Беклемишев к Любутску с ратью великого князя. Поход был с целью вмешательства в дела служебных князей. После этого Иван Васильевич готовился уже к борьбе с Литвою, но сношения с нею не прекращались. Особенно важны они были после подчинения Новгорода, как было уже указано. Казимир требовал Новгорода и Великих Лук – ответом на это было разорение Киева от Менгли-Гирея и бунт Бельского с товарищами. Но Казимир все-таки не начал сам войны; он поднимал по-прежнему Орды и последнего князя Северной России, могшего, по-видимому, бороться с Москвою, – Тверского. Это дело вышло тоже неудачно, и с этим Казимир примирился. Формального признания принадлежности Москвы, Новгорода и Твери со стороны Казимира не было, и, как после увидим, литовцы на это указывали, а Казимир объявлял в Москве через посла, что тверскому великому князю на просьбу о помощи дали отказ, на основании своего докончанья с Василием Васильевичем[114]. Иван же Васильевич взятие Твери считал своим наступлением на Литву, потому что «тверской великий князь был в докончанье с Казимиром, быть везде за один, и притом в близком свойстве, а он, московский государь, взял Тверскую землю»[115]. Казимир, мало того, что примирился и с взятием Твери, но тотчас же завел сношения с Московским государством, напоминая ему, что он, Казимир, кончал с Василием Васильевичем, чтоб быть им везде за один, поэтому следует встать вместе против общего неприятеля христианского, против турок, которые теперь наступают на Стефана, воеводу волошского. Ответ на это был тот, что московскому государю нельзя этого делать, потому что далеко, а те государи, которые близко, должны стоять и оберегать христианство[116].

Сношения с этого времени между Москвою и Литвою не прекращаются. Эти сношения были таковы, что наказы в Крым послам говорили, что «гладкости в этих сношениях никакой нет». Предметом их были дела князей и пограничные ссоры. Не считаю нужным входить в разбор последних, так как они всегда существовали и были однообразны: так владение некоторыми землями было спорное; притом теперь пограничные дела должны были быть еще значительнее, потому что оба государства не имели между собою положительно нигде естественных границ, а эти границы со времени заключения последнего договора Василия Темного с Казимиром увеличились своим протяжением вследствие присоединения к Москве Твери и Новгорода, отчего Московское государство сделалось и наследником пограничных дел присоединенных к себе областей. Но должно заметить то, что в это время пограничные ссоры были в близкой связи со ссорами между собою служебных князей. Взаимные предложения съезда судей на границы оставались без последствий. Но когда Иван Васильевич, управившись с Казанью и считая взятие Твери наступлением на Литву, взял в свои руки и обязанность руководить не только своими служебными князьями, но и литовскими, то наступление на самую Литву действительно началось. Наступление на Литву со стороны Москвы именно в это время было необходимо, не только как мщение за прежние дела и приведение в исполнение общей задачи русской истории, объединения Руси, но и для спасения свободы всей Европы от ягайловских завоеваний. Ягайловцы, отказавшись руководить народами, у которых они были наследственными государями, в то же время завоевывали другие народы, но не оружием, а посредством браков, наследств и избрания на престолы. В этом стремлении быть государями всех народов ягайловцы не стеснялись в средствах; они при избрании на престолы давали согласие на всевозможные условия и в то же время не признавали за собой никаких обязательств. Чем после был страшен для Европы Карл V, тем в конце XV и начале XVI столетия угрожали ягайловцы; они уже сидели на престолах Литвы, Польши, Чехии, Угрии и Семиградии и соперничали в своих завоеваниях народов с Габсбургами.

Последний посол, который при Казимире ехал из Москвы в Литву, был Иван Берсень; он уже не застал Казимира в живых и поэтому воротился домой. В это время деятельность служебных князей, отъехавших из литовского подданства в московское, продолжалась однообразно: при помощи московских войск один город за другим захватывался. Литовское правительство не считало, что у него с московским идет война. Но захваты со стороны москвичей продолжались, Литва была застигнута врасплох, и тамошнее правительство решилось, наконец, остановить наступление Москвы. Ягайловцы для этой цели придумали особенное средство: знаменитая брачная политика не принадлежала одной счастливой Австрии, она была родовою собственностью и другой счастливой страны, Польши, и теперь ее-то и пустили в ход против Ивана III. Конец XV и начало XVI века такое время, что тогда достаточно было прославиться могуществом или богатством какому-нибудь государю, чтобы к нему явилась масса женихов для его дочерей с притязанием и наследовать его престол; последнее – за ту честь, какую женихи окажут могущественному государю вступлением с ним в родство. Перевес в искании богатых невест оставался за Габсбургами и ягайловцами. Но здесь может возникнуть вопрос: какая могла быть причина того, что предки ягайловцев – Гедимин и Ольгерд – не знали подобного оружия для завоевания народов, какое вошло в употребление у их потомков? На этот вопрос можно только ответить следующим образом: если государь есть только представитель своего народа, то когда этот народ примиряется с известным положением, тогда государь тем более естественно должен примириться с ним; если государь действует известным оружием, то он употребляет его только потому, что этим оружием хорошо владеет его народ. Для любовных дел, для устройства выгодного брака, для избрания на престол употребляются по большей части интрига, обман; обман есть орудие слабого, орудие женщины; мужчина, употребляющий интригу, не стоит названия мужчины. Ягайловцы употребляют эти женские орудия, но они употребляют их, потому что сами завоеваны от Литвы этими орудиями. Поляки их завоевали браком, интригой и ополячили. Если мужчина, употребляющий интригу как орудие, есть человек слабый, женственный, то и народ, действующий таким же оружием, не может быть иным, как народом слабым, женственным. Но для объяснения всего нижеследующего нам еще здесь нужно заметить, что, кроме, интриги, как отличительного свойства всех действий поляков, другая отличительная черта в их поступках заключается в том, что они всегда способны к великолепной отделке всех мелочей всякого своего предприятия и в то же время остаются при полном непонимании самой сущности дела; они увлекаются этими мелочами до того, что наконец совершенно запутываются в них. Когда в борьбе с поляками выставляют им на вид главное дело и его сущность и предлагают против него бороться, то они от этого отказываются и стараются свести борьбу против частностей дела; кроме того, объясняя всякий успех какого-нибудь предприятия не правотою дела, а только счастьем и личными талантами руководителя дела, поляки на основании всех этих понятий в борьбе народов всегда готовы бороться против лиц, против правительства, но не против народа.

Интригой легко опутать ребенка, человека, слабого нравственными силами, но при столкновении с человеком степенным, она оказывается недействительной, сама собой падает и притом вредит именно тому, кто интригует. Если степенный человек увлечется на время и позволит себе поддаться прелестям женственной интригующей нации, согласится встать на ее сторону, то после этого он скорей бежит, чем помирится с такими порядками. Так, ни один из русских государей и их сыновей, будучи почти постоянно кандидатами на польский престол, не взошел на него по избранию поляков; а когда один французский принц, и притом самый развращенный, был избран в короли Польши, то дело кончилось тем, что король у поляков сбежал. В описываемое же нами время, когда была пущена против Ивана III интрига, в форме брачной системы, то он с самого начала извлек из нее всевозможную пользу для себя, а потом по поводу же своего родства с ягайловцами уяснил, что дал за своей дочерью в приданое всю Русь, которая под властью Польши и Литвы находится; но он, как государь всей Руси, все-таки имеет право наблюдать, как управляют Русью, и, находя, что дурно, начал отнимать приданое дочери по кускам и завещал потомкам отобрать все. Это завещание почти окончательно выполнила Екатерина II.

Ягайло и Ядвига. Художник Я. Матейко

Начало этого великого дела было таково: как только слава могущества и богатства Ивана III начала разноситься на Западе, то он должен был отбиваться от женихов к своим дочерям. Первым, сватом и женихом, явился не кто иной, как Габсбург, знаменитый Максимилиан I; за ним начал сватовство Конрад Мазовецкий. Но как только умер Казимир, то брачное оружие было направлено и ягайловцами из Литвы на наступающую на нее Москву; не рассчитали они только того, что подобное оружие не совсем удобно против наступающих, но в этом они убедились после; теперь же, 14 июля 1492 года, прислал к новгородскому наместнику, Якову Захарьевичу, наместник полоцкий пан Ян Забережский, своего человека, Лаврика, с грамотой, содержание которой было следующее: «Господину и дяде моему милому пану Якову Захарьевичу, воеводе великого Новгорода, от Яна Юрьевича, пана троцкого, наместника Полоцкого, челобитье. Рад слышать твое здоровье, и здоровье твоей пани, и детей Вашей Милости; слыша это, Бога милостивого молим и прославляем. Послали мы до тебя нашего писаря, Лаврика, и ты бы ему дозволил некоторые вещи покупить, да что он будет от нас говорить, и ты ему верь, то наши речи». Таким образом, эта грамота была вместе и верющей грамотой. Яков Захарьевич услышал от Лаврика такие речи, что сам поехал в Москву и объявил там великому князю, что то речи о сватовстве. В это время на границах Москвы и Литвы происходила настоящая война по случаю служебных князей. Иван Васильевич приговорил с боярами по этому поводу, что Якову Захарьевичу против тех речей своего человека к пану Яну не посылать; но после к Якову Захарьевичу, уже в Новгород, послал грамоту (октября 17-го), «что прислал к тебе пан Ян Забережский писаря своего, Лаврика, и мы здесь с тобой об этом говорили, да приговорили не посылать тебе к нему ответ; но ныне приговорили, что тебе пригоже против тех речей послать с ответом, зане же и между государями ссылка бывает, хотя бы и рати сходились. И ты бы выбрал своего человека доброго, которого пригоже, и послал бы его к пану Яну от себя с поминками, а грамоту верющую писал бы от себя по пригожу, вежливо, по тому, что он тебя почтил, и ты бы его почтил, как пригоже. А что ему говорить наедине, и я тебе о том послал запись. Да накажи своему человеку: учнут его спрашивать о местах, которые я поимал, и он бы отвечал неведением; а спросят его о наряде людском, и он бы отвечал вежливо: “У нашего государя, у великого князя, вся земля, обычай таков, все люди нарядны”. Да смотрел бы там твой человек, каково королевичево дело с паны, и что слух про королевичевых братьев, про Альбрехта и Жигимонда». Речь к Яну Забережскому от Якова Захарьевича должна была быть следующая: «Прислал ты к нам говорить, чтобы между государями сватовство сталось, и между земель мир был и покой. Ино, пане, мы весьма хотим, чтобы дал Бог между государей доброе житье; но положи на своем разуме, можно ли тому быть? Между государей любви и единачества нет, то, как же и тому делу делаться? Если бы Бог дал наперед между государей любовь и единачество было, то тогда бы и тому делу мог быть почин». Как только получил этот ответ Ян Забережский, то прислал уже грамоту в Москву (2 ноября), к князю Ивану Юрьевичу Патрикееву: «Поразумей у своего государя, есть ли его воля дать свою дочку за нашего великого князя, Александра, и если бы то дело сталось, тогда бы любовь и докончанье между ними было, потому, как было при их отцах; а что издавна служило обоим панствам, то и ныне было бы потому». Далее Ян Забережский просил на это ответа. Таким образом, первый вопрос был о сватовстве, а потом – о приданом. Но, еще не дождавшись ответа на последнюю грамоту, из Литвы приехало в Москву посольство (4 ноября). Содержание речей послов было о восшествии на престол Александра и об том, что на границах чинятся такие многие обиды, каких прежде и не бывало. Литовцы не хотели признавать существование войны и объявляли, что это пограничные обиды. Но послам были наказаны еще речи, об которых они проговорились в первый же день своего пребывания в Москве. По обычаю, после первого слушания, послы обедали у великого князя, и потом их угощали на подворье. На этом пиру пьяные послы говорили о сватовстве и докончанье, сказали, что у них есть об том речь к князю Ивану Юрьевичу. На третий день после этого (в Михайлов день, 8 ноября) послы были на пиру у князя Патрикеева, ели и пили, и начали говорить опять о сватовстве и докончанье. Наутро великий князь приказал князю Ивану Юрьевичу послать за послами и спросить их об той речи. У Ивана Юрьевича должны были присутствовать при разговорах еще казначей Дмитрий Владимирович и дьяк Федор Курицын.

Александр I Ягеллончик. Художник Я. Матейко

Когда послы явились, то князь Патрикеев начал говорить: «Пане Станислав и ты, Иван-владыка, вы вчера нам говорили речи, да мы тогда уж испили, то и отложили речи до нынешнего дня, так вы теперь нам их скажите». Станислав Глебович: «Господине князь Иван, что я тебе говорил вчера, так говорил это от себя, чтобы ты похотел добра: встали бы между государей любовь и докончанье; а наши дяди рады государя нашего вельми того хотят, чтобы между государями и сватовство состоялось, любовь и докончанье, да и пан Ян до тебя писал об том лист». Князь Иван Юрьевич велел перед послами читать Янову грамоту; они на это сказали: «Та, господине, грамота нам ведома, да и рады государя нашего всей». Князь Патрикеев: «В Яновой грамоте написано впереди о сватовстве, а потом о докончанье, да и вы говорили так же. Так мы с вами о том говорим: по вашему которому делу прилично быть вперед: любви и докончанью или сватовству?»

Послы: «Когда, господине, будут наши великие люди на то, тогда они с вами, великими людьми, о том поговорят, а с Божьей воли, которое дело захотите наперед повести, то и будет».

Князь Патрикеев: «Ваши дяди рады государя вашего хотят, чтобы между государями любовь и докончанье было, да и сватовство сталося; а наша братья и мы тоже хотим, и, как даст Бог, увидимся с вами, то об этом поговорим». После этого дан был соответствующий ответ на посольство о так называемых литовцами пограничных ссорах – им отвечали об них, как о ссорах. Патрикеев заметил послам, что когда приедут послы о мире, то лишних речей не было бы при этом; а то прежде при короле приезжал Богдан о мире, да много было лишних речей, и за тем дело не сталось. 12 ноября послы уехали из Москвы[117]. 15 ноября князь Патрикеев отпустил в Литву человека Яна Забережского вместе со своим; ответ на грамоту Забережского содержал то же, что и ответ послам, но была следующая прибавка: «Да писал ты в своем листе так: что издавна служило к обоим панствам, то и ныне бы было по тому же. Ино государь наш, князь великий, Великого княжества Литовского не держит ничего, а держит, с Божьей волей, земли свои, что дал ему Бог». Таким образом, эти слова содержали намек на то, что хотели уже прежде сказать Казимиру. 29 декабря Забережский прислал на это письмо ответ: «Я, господине княже, об том деле здесь с князем Бискупом и с паны радою гораздо думали, и они приязни между государями хотят, и об том говорили государю нашему, великому князю, чтобы была у него с вашим государем вечная приязнь, как за предков их милости. Государь наш хочет слать своих великих послов, когда вернется мой слуга от тебя». Далее, в соответствие намекам князя Патрикеева и общего гордого тона московских речей и требований, на которые бояре требовали непременного согласия, Забережский писал: «Господине княже Иван, вы своего государя чести стережете, и мы по тому ж чести своего государя смотрим, и когда те великие послы будут у вашего государя, да без доброго конца вернутся, то сам посмотри, к чему доброму то дело пойдет». Забережский говорил, что послы приедут тогда, когда вернется его человек, и высказывал желание, чтобы не было особенно много препятствий в переговорах со стороны москвичей.

Это желание литовцев москвичи исполнили тем, что поспешили высказать все свои притязания 5 января 1493 года, поехало в Литву посольство, впервые к Александру, от Ивана Васильевича; послом был Дмитрий Давыдович Загряжский. Вслед за ним 17 января поехал также и человек Яна Забережского; и посланный к последнему от князя Патрикеева с грамотой. Князь Патрикеев, давая общий ответ чтобы были присланы послы для переговоров, в ответ, на последние слова Забережского, писал: «Ино, пане, сам поразумей: коли промежду государей великие люди ездят, тогда, Божьею волею, промежду их доброе дело делается». Самое же посольство Загряжского по содержанию было, хотя очень обыкновенное (именно: по поводу многих отъездов князей с отчинами, сложения присяги ими пред литовским государем, и об обидах князьям и московским подданным со стороны литовских подданных), но необходимое по многим, совершившимся в это время делам. Но в этом посольстве была следующая новость: везде, где нужно в посольстве употреблять титул государей, Александр назывался Великим князем Литовским, а Иван Васильевич – «Божьей милостью государь всея Руси и великий князь»; в верющей грамоте к этому прибавлен был еще более длинный титул: «Владимирской, Московской и т. д.». На случай вопроса со стороны литовцев: «Чего деля великий князь приказал – «государь всея Руси», – а наперед того отец его, да и он, к отцу государя нашего так не приказывал, да и предки его так к предкам нашего государя не приказывали, то Дмитрию молвить на это: «Так государь мой со мною приказал: а кто хочет то ведать, и он поезжай в Москву, там ему про то скажут».

Загряжский правил свое посольство Александру в Вильне, 6 февраля. Наши официальные бумаги, содержащие дипломатические сношения с Литвой за это время, говорят об ответе на посольство Загряжского то, что в Литве сказали, что пришлют о всех делах послов. Из литовских же официальных бумаг узнаем то, что 20 февраля было отправлено посольство в Москву, имевшее содержанием ответ об князьях-отъезчиках; в посольских речах, где нужно было употреблять титул, Иван Васильевич назывался просто «великий князь». Этот посол должен был править посольство и князю Ивану Юрьевичу. Но это посольство было возвращено назад с дороги; к посольским речам было прибавлено два пункта о взятии москвичами нескольких городов, и они кончались словами, чтобы московский государь вперед таких дел не велел чинить, если с литовским нежитья не хочет. Кроме прибавки пунктов к посольству, самое исправление посольства было возложено на других лиц[118], но и эти послы не приехали теперь в Москву. Официальные сношения правительств прекратились, а начались прежние полуофициальные. В марте месяце прислал в Москву грамоту из Новгорода Яков Захарьевич, извещая, что наместник полоцкой, Ян Забережский, прислал к нему своего сокольника с грамотой о дозволении купить кречетов. Грамота Яна Забережского была от 26 февраля; после просьбы о кречетах, в ней говорилось: «а что Твоя милость будет до нас писать о своих делах, мы рады то для тебя исполнять». Яков Захарьевич спрашивал у великого князя: велит ли он того Янова сокольника отпустить? Великий князь на это послал Якову Захарьевичу такую грамоту: «Нам видится, что к тебе прислал Ян Забережский не ради кречетов, а посмотреть, или задираючи тебя переднего для дела, о котором он наперед к тебе присылал, и чтобы ты к нему и нынче послал. И мы здесь приговорили, что пригоже тебе к нему и грамоту послать со своим человеком, о переднем деле, что наперед того он присылал к тебе своего человека с речьми, и изымаются они за то дело, ино дай Бог так, а не изымаются, ино в том нам низости ни которой нет». К Якову Захарьевичу были посланы списки с грамоты и речей, которые он должен был отправить к Яну Забережскому. Речи были о кречетах, что их продажных в Новгороде нет, потому что «все они идут к нашему государю, а у нас ныне каковые прилучились, и они вот перед тобой». Грамота же была следующего содержания: «Пишем к Твоей милости по нашему приятельству, что наперед присылал до нас с речами, чтобы похотели мы, было бы между государями доброе пожитье и между земель покой. Да писал ты об том же и до князя Ивана Юрьевича, и то дело пошло с Божьей милостию вперед к доброму концу. А ныне, пане, вельми дивуемся, что такое дело оставя, да такие великие зацепки с вашей стороны стались. Ино, пане, похотите вы ныне между государей всякого доброго дела, то и наши дяди и братья того же хотят». В июне месяце Яков Захарьевич прислал в Москву ответ Яна Забережского на свою грамоту. Ответ был из Вильны, от 18 мая, и в нем говорилось так: «…от нашего государя никаких зацепок не сталось, а тем дело все остановилось, что стали зацепки от вашего государя: на миру воюет и в отчину нашего государя войну пустил, города и волости великие забрал, а иные пожег, людей же головами в плен повел. Если бы все то было оправлено и шкоды заплачены, то мне бы с панами братией можно было государю представлять, чтобы между государями доброе дело сталось». После этого ответа Иван Васильевич решил, что Якову Захарьевичу к Яну Забережскому непригоже грамоту посылать (и со своим) и с Яновым человеком, а отвечать, что если великий князь Александр пришлет своих послов к государю, то Яков Захарьевич с своей братией будет хлопотать о добре между государями. Но после такого гордого ответа вышло то, что приготовленное литовцами в конце февраля и вторично переделанное посольство, со вновь назначенными тогда послами, явилось в Москву 29 июня. Проговорив великому князю вышеупомянутые речи, в которых об новом титуле ничего не упоминалось, послы на другой день были у князя Патрикеева и говорили ему речи от великокняжеской литовской рады об том, что из переписки с Яном Юрьевичем паны рады узнали, что в раде московского государя хотят дело вести к доброму концу и поэтому хотели уже великих послов отправить в Москву, «как вдруг от вашего государя новое дело пришло: он в своем листе к нашему государю написал свое имя высоко, не по старине, не по тому, как издавна обычай бывал. Сам того, княже, посмотри, гораздо ли так делается? Старину оставляете и в новые дела вступаете. Да, кроме того, землям нашего государя многие шкоды поделаны; а наш государь из старины не выступает; ино, княже Иван, вперед таких бы дел не было, чтобы между государями добрые дела вперед шли».

Литовским послам дома было наказано, что когда они будут говорить эти речи и если князь Патрикеев скажет: «Государь наш старше летами, а ваш государь моложе его», – то отвечать: «Хотя наш государь и моложе летами, но в чести не меньше, и находится в той же мере, как был и его отец, король; а если между государями будет любовь, докончанье и всякое добро, тогда их милости придут к тому, как было при великом князе Витовте»[119]. Князь Патрикеев, как видно, не делал таких замечаний о летах государей и отвечал так: «Наш государь в своем листе к вашему государю ничего высокого не писал и новизны никакой не вставлял, а чем его Бог даровал от дед и прадед, то он от начала и есть урожденный государь всея Руси». Относительно же князей был дан ответ через бояр, что они – старые слуги московских государей, и когда они теперь отъезжали, то их обижали, и поэтому велено было войскам защищать их. Кончался ответ следующим: «Говорено нам от Александра, чтобы нам с ним нежитья не хотеть, то мы его никогда и не хотели».

Над каждым ответом москвичей литовцам приходилось долгое время думать. Теперь, когда они снова приготовили[120] посольство спустя значительное время, и отправили его в Москву (оно прибыло только 16 сентября), послом был второй посол предшествующего посольства, и говорил Ивану Васильевичу от Александра, что он, уразумевши ответ на предшествующее посольство, прислал теперь просить опасной грамоты на великих послов, которые должны приехать для переговоров. Посол обязан был по-прежнему обратиться от панов рады к князю Патрикееву, чтобы он доведался у своего государя, хочет ли он с их государем докончанья и вечной приязни. Ответ был прежний, опасная грамота была дана, и в ней красовались в титуле Ивана Васильевича слова «государь всея Руси». В продолжение всех предшествующих пересылок видны только требования московского правительства; литовцы разве только из того, что Яков Захарьевич, на грамоту Яна Забережского о кречетах, заговорил о напрасном разрыве переговоров, только из этого они могли заключить, что москвичи не прочь от мира, но об уступках москвичей им было трудно предполагать. Вероятно, поэтому теперь, получивши опасную грамоту на послов, в сентябре месяце, из Литвы в Москву приехало посольство только 17 января 1494 года, а между тем оно было приготовлено 6 ноября. К чему привела эта гордость москвичей в сношениях, свидетельствует наказ литовским послам (хотя очень неполный, как можно видеть это из сравнения его с переговорами), из которого оказывается, что послы должны были делать почти на все требования москвичей уступки. Хотя они должны были говорить о Новгороде Великом, о Луках и Ржеве и Великом княжении Тверском, о Пскове и Великом князе Рязанском, о князьях-отъезчиках, и при этом о городах и землях, недавно занятых москвичами, и давно бывших спорными, чтобы все это было по-старому, например, как в договоре Василия Васильевича с Казимиром; но послы, начавши с Новгорода, и «если московский государь того не всхочет и они не взмогут приперети, то они мают ему и того попустити»; и так они должны были поступаться постепенно, одним за другим, «дабы докончанье шло вперед и из того не рушилось». Послы должны были даже говорить о князьях Можайском, Шемячиче и Верейском, «дабы князь великий московский гнев свой им отпустил, и отчин их им поступился, а великий князь Александр хочет их отпустить из своего панства».

В речах к великому князю послы объявили, что Александр хочет докончанья потому, как докончал его отец с великим князем Василием[121]. На другой день после речей послы прислали к князю Патрикееву напомнить, чтобы был разговор, как о докончанье, так и о сватовстве, и чтобы быть им у великой княгини Софьи, а дочери великого князя там же находиться. На это они получили ответ, что даст бог докончанье, тогда можно говорить о сватовстве и быть у великой княгини. Послы после этого были приглашены на переговоры о мире, а когда они заговорили о договоре Казимира с Василием Васильевичем, то бояре отвечали: «Тот договор заключен поневоле, а нужно заключить такой договор, какой был между Семеном Ивановичем и Ольгердом». Литовцы отвечали, что этот договор был заключен по невзгоде Ольгерда и Кейстута. Когда начали говорить о Новгороде, Твери, Пскове и о городах захваченных, чтобы быть всему этому по-старому, и, когда, наконец, послы объявили, что они поступаются всем, относящимся до Новгорода, Пскова и Твери, но захваченные города должны быть возвращены, а то и докончанью не быть, то на это, через несколько времени, получили ответ: «Поступается ваш государь нам Новгорода, Пскова и Твери; ино, милостью Божьей, они из старины отчина наша, и ныне есть за нами, так что же он нашим же поступается? А если хочет ваш государь докончанья и вечной приязни, так пусть живет по старым докончаньям предков, и что за собою держит наше, ино бы того нам поступился». Послы говорили: «Государь наш за собою вотчин великого князя не держит, а держит свою». Тогда, после многих речей «в разговор», великий князь объявил через бояр свои главные окончательные условия: «С Божьей помощью, желая мира и докончанья, мы выступаем из докончания наших предков, отказываемся от Смоленска и Брянска и хотим мира так: кто что держит в своем государстве, то пусть и держит». Таким образом, дело дошло до захваченного собственно от Литвы, и это все москвичи требовали уступить; тут послы объявили: «Инако делать нам не наказано, как уже молвили». На этом переговоры остановились. В воскресенье послы были на обеде у князя Патрикеева, но о деле не говорили; тогда великий князь приговорил, чтобы послать в понедельник дьяка, Федора Курицына, к послам от князя Патрикеева.

Курицын, явившись к послам, сказал:

«Послал меня князь Иван Юрьевич, что присылали вы (т. е., не вы, послы, а вы в числе своей братьи, панов рады Литовского Великого княжества) к нему прежде (из Литвы) пана Войтка (что был послом об опасной грамоте, в сентябре месяце), что хотите с ним видеться и речи говорить». Послы отвечали: «Прежде присылали, старшие из нас, пан бискуп и панове братья, до Его милости, и говорили, что хотят мира, а он говорил, чтобы приезжали великие послы; а ныне мы приехали, и дело еще не кончилось; а с господином князем мы рады теперь видеться; а отказ на это дадим через своего». Когда Курицын вышел от послов, то они за ним послали и спросили: «Как видеться с князем Иваном, и где говорить с ним?» Курицын: «Где хотят паны: на дворе ли великого князя, или у самого князя Ивана». После этого послы отправили писаря к князю Патрикееву, что хотят с ним видеться, и он отвечал, что видеться им на государевом дворе, как по них пришлет князь великий. На другой день, во вторник, великий князь приказал послам быть на дворе. Прежде, при начале переговоров, послы приказывали сказать князю Патрикееву, чтобы вместе с переговорами о докончанье был разговор и о сватовстве, и чтобы им, послам, быть у великой княгини Софьи, и дочери великого князя тут же находиться; теперь князь Патрикеев приказал сказать послам через пристава: «Хотели вы быть у великой княгини, ино вам быть ныне у нее». Послы спросили пристава: «Быть ли дочерям у великой княгини?» Пристав отвечал: «Дочерям не быть». После этого разговора послы были у великого князя и у великой княгини, правили поклон от своего великого князя и поминки явили от себя; точно так же и их спрашивали о здоровье их великого князя и об их здоровье. Когда послы вышли от великой княгини, то пристав объявил им: «Панове хотели видеться с князем Иваном, и он здесь, в другой горнице». Послы вошли в эту горницу; здесь находились князь Патрикеев с сыном, князь Семен Ряполовский, казначей Дмитрий Владимирович и дьяки Федор Курицын и Андрей Майко. Послы и бояре говорили многие речи о любви и докончанье. С этого дня начались переговоры о городах и волостях, захваченных москвичами от Литвы. Бояре объявили прежде, что все, что теперь находится во владении обоих государств, то и должно быть оставлено за ними; но послы о самом важном московском прибытке от Литвы, о Вязьме, предложили следующее: так как одни князья Вяземские служат Литве, а другие Москве, и их владения трудно разобрать, «и когда государи будут в докончанье и кровном связанье, о Вязьме смолву учинят и обыщут, куды Вязьма из старины была, ино тогда один другому поступиться». Но так как на это не соглашались бояре, то послы о большой части городов и княжеских владений предлагали их оставить «на обыск». Да поговорив много спорных речей, сначала «спустили о Вязьме», потом о других городах, что их в докончанье написать в сторону московского государя. Точно так же и бояре «спустили» о Мосальске и некоторых волостях, да на том и конец учинили; а о Новгороде постановили, что его граница по старым рубежам. После этого послы сказали боярам, что у них есть посольство к великому князю о сватовстве, и бояре положили на них, как они его хотят править. Послы решили править его на другой день после последнего дня переговоров, в воскресенье (2 февраля). В этот день послы были у великого князя, подали верющую грамоту, и старший из них, Петр Янович Белой, говорил от Александра: «Дал Бог, что мы приняли с тобою любовь, братство и докончанье, как отцы наши имели его; но мы хотим с тобою еще лепшего пожитья, была бы на то Божья воля, дал бы ты за нас дочь свою, чтобы мы были с тобою в вечной приязни и кровном связанье ныне и навеки». Иван Васильевич на это отвечал: «Слышал ваши речи, и с Божьей волей хотим то дело делать с вашим государем, и как Бог захочет, так дело и будет». После этого был официальный обед на дворе у великого князя, и обыкновенно следующее за ним угощенье послов у них на подворье. Перед этим, как мы можем видеть, московское правительство постоянно старалось отделять дело мира от сватовства, и только раз, когда переговоры остановились при разговорах о городах и волостях, взятых у Литвы, бояре предложили послам быть у великой княгини, но там не было дочери великого князя, с этого же времени, когда положительно определили о владении земель, то переговоры о мире и сватовстве соединяются вместе. 5 февраля послы были у великого князя, и бояре с ними говорили о докончанье и велели читать перед ними образцовый список договорной грамоты. В этом списке, в титулах государей, московский великий князь был назван «государем всея Руси». Не видно, чтобы послы что-нибудь сказали об этом; они похвалили список и велели с него писать начисто. При этом они выставили только требование, чтобы написать в докончанье украйные места, а потом написать, чтобы служебных князей не принимать; бояре дали на это согласие и на том уложили.

После этого от великого князя вышел князь Патрикеев с боярами говорить о сватовстве. Бояре сказали послам от государя: «Говорили вы от своего государя, чтоб нам дать за него свою дочку, и мы, с Божьей волей, хотим ее за него дать». Послы сказали: «Боже то дай». Если литовцы к отношениям государств присоединяли отношения их государей, то теперь москвичи присоединили следующее: бояре начали говорить о греческом законе и о римском, чтоб великой княжне в том от государя неволи не было, была бы она в своем греческом законе. Послы объявили: «Той неволи не быть, и наши головы в том порука; а как будут послы от государя нашего, то и крепость на том учинят». Бояре донесли об этом великому князю, и он им приказал сказать послам: «Если говорите, что государь ваш неволи не хочет учинить моей дочери о греческом законе, то мы отдаем за него свою дочь, и завтра будете вы у великой княгини, там увидите княжну, и тогда же обрученью быть». На другой день послы приехали на двор великого князя и пошли к великой княгине. Здесь находилась и великая княжна, Елена Ивановна. Впечатление, производимое Еленой Ивановной на других, говорят, было хорошее; о послах, которые после приехали уже за ней, рассказывают, что когда они взглянули в первый раз на нее, «то уразумели, что это ангел в человеческом теле, и под этим впечатлением, засмотревшись на ее красоту, они некоторое время стояли безмолвно, как вкопанные»[122]. Теперь второй посол, пан Станислав Гаштольд, правил Елене Ивановне от великого князя Александра поклон, и притом представили поминки. Великая княжна велела окольничему спросить о здоровье послов, о здоровье же великого князя не спрашивала. После смотрин, когда послы вышли от великой княгини, то казначей, Димитрий Владимирович, от великого князя и бояр спросил: «Панове! Видели вы великую княжну, ино как делу быть?» Послы отвечали: «Вы, бояре, вчера говорили, что ныне обрученью быть, так-то дело и было бы». Димитрий Владимирович объявил об этом великому князю. Тогда князь великий «сел с великою княгиней, и княжна тут же была да и бояре», пригласили послов и началось обрученье: священники читали молитвы; крестами, цепями и перстнями менялись. Место великого князя Александра при обручанье заступал второй посол, пан Станислав Гаштольд, а первый посол был от этого отставлен того дела, что у него была другая жена.

После обрученья послы поехали к себе на подворье, и на другой день были приглашены на двор великого князя. Бояре им объявили, что докончальные грамоты уже переписаны начисто, и поэтому государь к грамоте, которая должна быть у великого князя Александра, велит привесить свою печать и крест на ней поцелует, а послы бы то же сделали за своего государя, что он поцелует крест на докончальной грамоте и свою печать к ней привесит. Послы дали согласие, и после этого происходило крестное целование Ивана Васильевича и послов на докончанье.

Таким образом был заключен договор о вечном мире и союзе между Московским и Литовским государствами[123]. 9 марта отправилось в Литву из Москвы посольство для присутствия при присяге Александра на договоре; присяга была дана. Приобретения по договору для Москвы были весьма значительны: между псковскими, новгородскими и тверскими областями, отчинами московского государя границы шли по старым рубежам; далее граница шла от Ржева на юго-восток дугою, оставя Вязьму и Рославль в московских владениях, а Брянск – в литовских. Но для нас не столько важны земельные приобретения, утвержденные этим договором за Москвой, как то, что с этим договором и переговорами о нем связана, можно сказать, исходная точка всех дальнейших отношений Московского государства к Польско-Литовскому; здесь собственно начинается их новая история. Стремление к прекращению средневековых отношений государств первые высказали литовцы, именно тем, что они, хотя по необходимости, поставили условие, что вперед служебных князей с отчинами не принимать, и тем делали препятствие одному из старых средневековых порядков. Почин этого дела принадлежал литовцам, потому что Польско-Литовское государство, представитель средневековой Европы в Новейшие времена, не могшее уничтожить у себя старых, вредных для государства, порядков, хотело устроить дело, по крайней мере, так, чтобы враги не могли пользоваться этими порядками в свою пользу. Но литовцы только и сделали в свою пользу, между тем как Московское государство, со времени борьбы Дмитрия Шемяки с Василием Темным, стало настолько твердо на почве новых государственных начал, что отделяло интересы государства от личных интересов государя; литовцы же в этом отношении, под влиянием Средних веков и из-за временных выгод, не только желали навязать москвичам подобные приемы, не отделять интересы государства от личных интересов государя, но и сами оставили эти порядки у себя. Мало того, они допустили употребление в договоре титула «государь всея Руси», и притом, сделавши всякие уступки требованиям москвичей, за брачный союз Александра с дочерью Ивана Васильевича, поторопились еще дать обещание о греческом законе. Это обещание развилось в заключение в главное отношение и в право вмешательства москвичей во внутренние дела Польско-Литовского государства, как покровителей лиц, принадлежащих к Восточной греко-российской церкви. В этом отношении литовское правительство при Александре, желая устроить свои отношения к Москве, как они были при Витовте, напротив, дало возможность разрушить то, что с таким успехом подвигали вперед Ольгерд и Витовт своим стремлением иметь для Литовско-Русского великокняжения самостоятельную церковную иерархию, не зависящую от митрополитов, живших в Москве. Это новое право московского правительства явилось оттого, что оно поспешило воспользоваться обещанием литовцев о греческом законе и развить его в действительное обязательство; последнему способствовало то, что литовцы, давши собственно право следить за чистотой православия одной Елены Ивановны, своими поступками и неосмотрительностью, вроде того, что они постоянно оправдывались, что в Литве православных не нудят к римскому закону, так сказать, показали москвичам, что они признают действительно, во всей целости, за ними право защитников православия.

С мгновения утверждения этого договора Александром цель действия всякого истинно русского правительства определилась на всю будущую историю так, что оно должно действовать, если не желает рисковать собственным своим существованием, во-первых, только в интересах государственных, во-вторых, что московский государь есть в то же время государь всея Руси, и в-третьих, что государь всея Руси имеет право и обязан защищать православных. Но так как самый договор 1494 года, 5 февраля, не давал еще права толковать с литовцами о людях греческого закона, то все за тот же брак, тотчас после первого договора, московское правительство вытребовало от литовского обязательство и на это.

Александр Ягеллончик и его жена Елена Ивановна. Старинная гравюра

Здесь может возникнуть вопрос: неужели литовское правительство, ни минуты не подумавши, решилось так дорого купить жену для своего государя? Мы видели и увидим ниже, что, напротив, литовцы над этим очень много думали, но в конечном итоге пришли к убеждению, что можно поступать так, как они поступали, и выказали этим убеждением презрение ко всему, носящему русское имя, презрение, какое может чувствовать только поляк, и в особенности ополячившийся: они делали за брак уступки в надежде не только сделать их впоследствии недействительными, но даже были убеждены, как увидим ниже, что все захваченные земли будут безвозмездно им возвращены, и даже будет сделано что-то более того. Но в этом убеждении ополячившиеся люди ошиблись, для того чтобы почувствовать к русским людям еще больше презрение, и после этого поступать с ними еще более неосмотрительно, чтобы, в заключение, еще больше ошибиться.

II

Как только Иван Васильевич поцеловал крест на договоре, то велел послам выступить в другую горницу и выслал к ним князя Патрикеева с боярами. Бояре говорили послам о том, чтобы великий князь Александр дал утвержденную грамоту о держании Еленой Ивановной греческого закона, и при этом велел прочесть пред послами образец такой грамоты; она была следующего содержания:

«Мы, Александр (титул), дали есмы этот лист брату моему и тестю, Иоанну, государю всея Руси (титул), на то, что за меня дал свою дочерь, Елену, и нам его дочери не нудить к римскому закону, держать ей свой греческий закон».

Выслушав грамоту, послы сказали: «Такую грамоту наш государь даст за своей печатью». Список с этой грамоты они взяли себе. В воскресенье на Масленое заговенье был послам официальный обед у великого князя; здесь их дарили, «сватовства деля», от великого князя, великой княгини и невесты. После пира послов угощали (поили) на их подворье; а на другой день великий князь послал к ним против их поминок, «да что и свыше надавал». 11 февраля послам был дан отпуск, а 12-го они поехали в Литву.

9 марта отправилось из Москвы в Литву посольство, с громадным поездом; оно ехало, как для присутствия, при целовании креста Александром на договоре о мире, так и по случаю сватовства. Послы должны были говорить от Ивана Васильевича Александру[124]: «Мы, с Божией волей, даем свою дочь за тебя, и обручали ее с тобой твоими послами. Мы здесь твоим послам велели говорить о греческом законе, и послы сказали, что держать нашей дочери греческой закон, и от тебя ей в том неволи не будет; да послы взяли и список, какую тебе дать грамоту о греческом законе за своей печатью, и ты бы дал ее нам». Московским послам было наказано говорить накрепко, чтобы великий князь Александр дал такую грамоту слово в слово по списку, а если великий князь крепко не захочет давать грамоты, то об ней не стоять, а утвердить его речьми, чтобы крепкое слово молвил, что неволи в вере Елене Ивановне не будет. А начнут боярам говорить о сроке, когда по княжну приезжать, то назначать срок не ранее Петрова (29 июня) или Ильина (20 июля) дни, а если захотят позднее, то на их воле».

По дороге в Литву везде бояр встречали с почетом и угощали; еще больший почет был им оказан в Вильне. Когда бояре проговорили речи о сватовстве, то им, без всяких разговоров, подали грамоту о греческом законе. Но, прочитав грамоту, бояре отказались ее принять по тому случаю, что в ней была приставлена строчка против московского списка: «а коли похочет своей волей приступить к нашему римскому закону, ино ей в том воля». О крепком слове, которым можно было ограничиться, они уже не упоминали. На отпуске этих послов великий князь Александр, отступив немного от своего места, давал руку боярам и говорил: «Мы брату и тестю нашему дякуем за то, что он хочет с нами жить в кровном связанье и вечной приязни». После же его слов бывший послом о мире и сватовстве пан Петр Янович, воевода троцкий, говорил: «Наш государь, по желанию вашего, давал вам лист о греческом законе, и вы его не хотели взять, и поэтому наш государь пошлет до вашего своих послов об этом деле и о других»[125]. С этим отказом бояре (30 апреля) поехали в Москву. Их провожали по-прежнему, но после этого посольства пересылка о сватовстве на время прекратилась и обещанное посольство не являлось с лишком три месяца. Из Москвы не заговаривали об этом деле, и пересылки между правительствами шли о делах служебных князей[126]. Наконец, 13 августа приехал из Литвы посол Лютавор Хребтович. В речах к великому князю он благодарил по-прежнему от имени своего государя за то, что Иван Васильевич дает за него свою дочь, и потом прибавил, что великий князь, Александр, давал боярам грамоту по тому, как той грамоте следовало быть, но они ее не взяли. Лютавор представил и список грамоты[127]. Об этом же говорил Лютавор и боярам, которые в последний раз были послами в Литве.

Когда дело дошло до переговоров с боярами, то последние прямо объявили: «Паны послы, Петр и Станислав, обещались, что великий князь Александр даст требуемую грамоту слово в слово против списка; так отчего же он теперь ее не дает?» Лютавор отвечал: «Что мне наказал мой государь, то я и говорил великому князю, а больше мне ничего не наказано». На этот ответ бояре сказали: «Великий князь согласился дать свою дочь за вашего государя, если он даст грамоту о греческом законе, какую видели сами паны послы; но когда великий князь Александр такой грамоты не дает, то и нашему государю нельзя за него дать своей дочери; и то дело не мы рушим, а рушит его великий князь Александр». После этих переговоров Лютавор был приглашен на обед к великому князю Василию Ивановичу и после обеда сказал своему приставу, что ему нужно видеться с боярином Дмитрием Володимировичем и дьяками; поэтому он был приглашен прибыть для разговоров на следующий день. Теперь Лютавор говорил: «Пане Дмитрие! Вчера ты нам говорил от своего государя: так что же ваш государь не хочет брать таковой грамоты, какую мы давали, и того деля не хочет дать своей дочери за нашего государя? А наш государь прислал с нами и другие речи; да ему казалось, что прежней грамоты бояре не взяли ради спора; а то, что строка о римском законе вставлена в той грамоте, так он чаял, что ваш государь ту строку полюбит. Вы же не думайте, что я говорил, что наш государь не даст такой грамоты, какой вы требуете; такого дела я не могу на себя взять, потому что мне того не наказано. По моему же разуму кажется, что если ваш государь накажет о той грамоте со мной, то наш государь пришлет ее, и строчку о римском законе велит выкинуть, потому что неужели из-за строчки между государями свойству не быть? Да и наш государь во всем полагается на вашего». После такой речи Лютавору дан был образцовый список грамоты о греческом законе, и бояре сказали: «Прежде бояре с панами говорили о сроке, когда приезжать за княжной, да тогда дело о грамоте не свелось, так и о сроке конца не уложили; а теперь бы князь великий Александр прислал ту грамоту не мешкая и с кем ту грамоту пришлет, то с тем бы и о сроке наказал, чтобы нам было ведомо».

И так дело встало, как желали в Москве. Лютавор поехал в Литву 30 августа. Но там опять над этим делом продумали до ноября месяца. В эти промежутки между посольствами о сватовстве, как надо полагать, происходили пересылки между Вильной и Римом о браке католического государя с дочерью раскольника, и из Рима дано было дозволение решиться на такое дело по нужде. В ноябре (16) приехал из Литвы в Москву писарь Адам: он привез требуемую грамоту о греческом законе и объявил, что паны за княжной приедут на Рождество Христово[128]. Сам Иван Васильевич отвечал на это посольство, что «если паны, за которыми делами не успеют в Москве быть на тот срок, то, по крайней мере, были бы на Рождестве, так, чтобы нашей дочери быть у великого князя Александра за неделю до нашего великого заговенья мясного».

На Крещенье 1495 года приехало в Москву посольство за княжной Еленой Ивановной; в числе послов был много хлопотавший о сватовстве пан Ян Забережский, но с послами не было их жен. После речей послов о цели их приезда и правления поклонов семейству великого князя они явили от себя поминки великому князю, его детям и внуку; когда послы правили от Александра поклон и представили поминки от себя княжне Елене Ивановне, то княжна через боярина дяковала панам. В этот день приема послов для них был дан торжественный обед. Литовское описание этого посольства[129] рассказывает, что во время пира сам царь и Великий князь Московский, вспомнив подарки, пил романею за здоровье великого князя Александра и, выпивши, молвил: «Чем бы те подарки можно отдарить?» Послы встали и низко ударили челом, как царю, и сказали: «Те подарки потребуют великой приязни Вашей царской милости к нашему великому князю, королевичу польскому, Александру». Иван Васильевич на это отвечал: «А какой? Не откажу». Послы в другой раз поклонились и сказали: «Наш великий князь не имеет отца, так просит, чтоб Твоя царская милость принял его и был ему вторым отцом, давши за него дочь свою, Елену». – «До утра, – сказал Иван Васильевич, – а теперь, прошу, будьте веселы в палатах наших». И, сказав это, вышел вон, приказав боярам угощать панов. После угощенья на дворе бояре отправились угощать панов на их подворье.

Это было 10 января, а 11-го, в воскресенье, послы встали рано и поехали к обедне в Успенский собор; здесь был Иван Васильевич, обедню служил сам митрополит. По окончании службы послы, приглашенные через бояр, пошли за Иваном Васильевичем. Когда они вошли в покои, великий князь спросил их о здоровье. Послы благодарили за вчерашнее угощенье и сказали: «Государь наш челом бьет о дочери вашей, Елене, и будет вам вернейшим помощником на всякого неприятеля». Иван Васильевич заплакал и сказал: «Если так Богу угодно, то да будет его воля!» За это послы опять били челом «до земли». Московский официальный рассказ об этом времени, не упоминая о слезах Ивана Васильевича, говорит, что послы были у великого князя и он им говорил: «Панове, молвите от нас брату и зятю нашему, чтобы он, на чем нам слово молвил и лист свой дал, на том бы и стоял, и нашу дочь ни которыми делами к римскому закону не нудил; а если и похочет наша дочь сама к римскому закону приступить, мы ей на то воли не даем, да и он ей тоже на то воли не давал бы, чтобы из-за этого между нами любовь и дружба не рушилась. Да также молвите ему: как даст Бог наша дочь будет за ним, то он ее, нашу дочь, а свою великую княгиню, жаловал бы и держал так, как Бог указал мужьям жен держать, а мы, слыша к своей дочери его жалованье, были о том веселы. Да молвите от нас брату и зятю нашему, чтоб он учинил, нас для, велел нашей дочери, а своей великой княгине поставить церковь нашего греческого закона на переходах у своего дворца, у ее хором, чтоб ей близко к церкви ходить, а его бы жалованье нашей дочери нам добро слышати. Да молвите от нас бискупу да панам, вашей братье, всей раде, да и сами того поберегите, чтоб брат наш и зять нашу дочь жаловал, чтобы между нас братство, любовь и прочная дружба не порушилась, доколе даст Бог». И в этот день послы обедали у великого князя[130].

12 января послы были приглашены на двор великого князя и были спрошены, кому венчать молодых. Послы сказали, что венчать великого князя бискупу, а княжну – митрополиту, а если его не будет, то владыке. Об этом решении в этот же день послы отправили в Литву грамоту. После переговоров об венчанье шли еще переговоры о князьях. Так описывают этот день московские правительственные бумаги; но, вместо рассказа об этих событиях, литовская записка говорит, что когда послы приехали в этот день в экипаже, присланном за ними, на двор великого князя, то он, взявши двух старших послов за руки, повел их чрез свои комнаты, обитые золотом, к великой княгине; с ними шел и митрополит. Когда вошли к великой княгине, то послы поклонились ей до земли и просили у нее дочери ее замуж за их государя. Великая княгиня отвечала: «То Божья воля и дело моего государя» (царя). В это время вошла княжна Елена Ивановна к своему отцу и, уклонившись, стала. Послы, взглянувши на нее, уразумели, что это ангел в человеческом теле, и, засмотревшись красоте, некоторое время стояли как вкопанные; потом пали ей до ног и просили, чтобы она их государя держала в ласке; она же заплакала. После этого Иван Васильевич спросил послов, имеют ли они с собой портрет великого князя Александра? Поэтому послали на подворье, и портрет был принесен. Александр был написан весьма красивый: лицо белое, щеки румяные, глаза черные, ус только что пробивался. Посмотрев на портрет, Иван Васильевич сказал: «Настоящий королевич польской! Ну, Елена, пусть малеванный остается у меня в покоях, а тебе живой великий князь Александр будет навсегда приятель». После этих слов Иван Васильевич благословил дочь, а послы, ударивши челом, целовали руку цареву, царицыну и царевны, и им сказано, что ехать в путь завтра рано.

13 января, после обедни в Успенском соборе, на которой присутствовали сам великий князь с великой княгиней, снохой, детьми и боярами, было прощанье. Великий князь, стоя у правых дверей, подозвал к себе панов и говорил им ту же речь к Александру, что и прежде. После этого они вышли на помост, у которого стояла тапкана (экипаж), долженствовавшая везти Елену Ивановну в Литву; здесь, простившись с дочерью, великий князь давал руку панам и приказал передать Александру от себя и великой княгини поклон, а от детей челобитье. В третьем часу дня Елена Ивановна, сопровождаемая громадным поездом и обозом с вещами, выехала из Москвы[131]. До Дорогомилова провожал ее великий князь Василий; здесь он угощал послов обедом; княжна же обедала у себя; на другой день послы поехали вперед, княжна же дневала на Дорогомилове; к ней приехали отец, мать и великая княгиня Елена. Отец, пробыв некоторое время, воротился в Москву; великие же княгини остались ночевать у невесты; на третий день отец опять приехал к Елене Ивановне; теперь было настоящее прощанье, и после обедни свадебный поезд двинулся в путь.

Отпуская в Литву свою дочь, Иван Васильевич дал ей список с своих речей, что говорил послам о греческом законе и, кроме того, память: «в латинскую божницу не ходить, а ходить ей к своей церкви; а захочет посмотреть латинскую божницу, или монастырь, то посмотреть раз, или два, а больше не ходить. Будет в Вильне мать Александра, и когда пойдет к своей божнице и прикажет Елене идти с собой, то проводить свекровь до божницы, и потом вежливо отпрашиваться в свою церковь, а в божницу не ходить»[132]. Да, кроме того, иные многие речи говорил Иван Васильевич своей дочери, чтобы она крепко держала греческий закон, а к римскому не приступала.

Во главе посольства к Александру находились: князь Семен Ряполовский и Михаил Русалка; с ними ехали их жены. Послам было наказано, как княжна будет ехать в Вильну, то по дороге в городах заходить в соборные церкви и монастыри; где встретят княжну большие паньи, то женам Семеновой и Михайловой выступить из тапканы, встретить паней; а садиться паньям в тапкану, одной или двум большим, рядом с княгиней Ряполовской; если встретит княгиня Олелькович, то перед ней княжне приподняться и посадить против себя. Да при случае молвить как пригоже, чтобы паньи не завсегда сидели в тапкане, а ночевать им у княжны не дозволять. Вообще на обеде у княжны и послам не быть; а если учнет бить челом какой-нибудь пан, что хочет дать княжне обед, то княжне обедать, но чтобы на обеде пана не было, а была бы только его жена. Великому князю Тверскому, князьям шемячскому, можайскому, ярославскому и верейскому, если они или их жены захотят бить челом княжне, то им у нее не быть; да когда княжна приедет в Вильну, сказать великому князю Александру, чтоб эти князья и их жены к его супруге не ходили. Кроме этого, дан был подробный наказ обо всех обстоятельствах свадьбы и главное то, что Елена Ивановна на вопрос бискупа при венчании о том, люб ли ей великий князь Александр, должна отвечать: «Люб мне, и не оставить мне его до живота ни которые ради болезни, опричь греческого закона: держать мне греческий закон, а ему меня к римскому закону не нудить». А князь Семен Ряполовский должен был сказать при этом бискупу, чтобы и великий князь Александр у того же вопроса молвил, что ему к римскому закону своей жены не нудить; остальные пункты наказа были в том же тоне.

По наказу по приезде в Вильну бояре прислали в Москву подробное описание[133] случившегося во время пути и при венчании. На дороге к Вильне встретили княжну князья Вяземские и принесли поминки. За 5 верст до Смоленска встретили поезд паны послы, уехавшие вперед из Дорогомилова, наместник смоленский и все смоленские жители; наместник с панами, сошедши с коней, подошли к князю Ряполовскому; он вышел из саней и пошел с ними к тапкане и представил княжне.

Великий князь литовский Александр встречает невесту свою Елену, дочь Иоанна III, в Вильне в 1495 г. Художник Н. Д. Дмитриев-Оренбургский

Когда поезд выехал в смоленские посады, то московские дети боярские сошли с коней и шли пешком около тапканы; около моста бояре, князь Семен и Михаил, вышли из саней и также шли пешком до соборного храма; здесь встретил княжну в сопровождении духовенства смоленский владыка с крестом и благословил им; княжна вошла в церковь и слушала молебен. После молебна княжна поехала к себе на двор, куда ее провожали паны; тут княжна приказала князю Ряполовскому потчевать их вином. На другой день после обедни, на которой присутствовала и княжна, пришли к ней в светлицу бить челом жена наместника с падчерицей и жена маршалка, Кошкина; тут же явился и смоленский владыка с поминками; их посадили на лавке и подавали вино: паньям – сама княжна, владыке – князь Ряполовский. При выезде из Смоленска наместник проводил поезд с версту за город. Подобное же происходило при проезде во всех городах Западной России; всюду по местам было бито из пушек, где до какого места царевна приезжала на обед или на ночь. Еще до Смоленска бояре начали говорить панам о венчанье, чтоб быть ему в греческой церкви и венчать митрополиту, или владыке, или архимандриту. Паны им не давали ответа, а говорили, что обсылались об этом с великим князем, а он им ответа не дал. Наконец, подъезжая к Вильне, бояре начали говорить панам с бранью, почему они ответа не дают о венчанье, и паны, поговорив между собой, отпустили Яна Забережского к великому князю. Ян воротился из Вильны и объявил, что венчанью быть в римской церкви, а не в греческой. Бояре отговаривали это сильно, но по наказу вконец не упирались. Уже по дороге встречали княжну посланные от ее жениха с подарками. В Маркове встретил поезд маршалок Станислав Стромилов, и вместе с ним князь Константин Острожский и князья Иван и Василий Глинские. Стромилов говорил, что прислан служить княжне до Вильны; он привез от великого князя воз (экипаж) княжне, великолепно убранный, и в него было запряжено восемь жребцов в богатой сбруе. Паны говорили, чтобы княжна продолжала путь в возу, но она приказала боярам это отговорить. За три версты до Вильны выехал верхом навстречу княжне жених в сопровождении войска, как говорят, от трех до четырех тысяч. Великий князь с сопровождающими своими остановился пред тапканой; тапкана тоже остановилась. Московские поезжане на конях, одетые в соболя и бархат, встали около тапканы в виде полумесяца. От места, где стоял великий князь, до тапканы постлали алое сукно, а у тапканы – золотую камку. На камку вышла княжна, а за ней боярыни; князь же великий сошел с коня и подошел по сукну к княжне, подал ей руку, спросил о здоровье, подал тоже руку и боярыням. В это время раздавались крики литовцев: «Хвала Господу за такой великий дар, что дал нам дочь монарха московского иметь себе паньей! Да здравствует на многие лета великий князь Александр, над нами пануючи!» Потом раздались выстрелы из мушкетов, а княжна после свиданья с женихом снова вошла в тапкану, и поезд в сопровождении литовцев двинулся вперед. Подъезжая к городу, великий князь Александр приказал княжатам и панятам сойти с коней и идти пешком по правую сторону тапканы, а московские дети боярские пошли по левую, сам же великий князь ехал перед тапканой. Все виленские жители встретили поезд и кидали цветы на дорогу; в то же время раздавалась стрельба с вала и замков.

Так ехал поезд до православной церкви Рождества, где невеста вышла из тапканы. Здесь, перед церковью, встретил архимандрит Макарий, наместник киевского митрополита; после молебна княгиня Ряполовская и жена боярина Русалки расплетали косу невесты, покрыли покрывалом, надели на голову кику и обсыпали хмелем; сопровождавший невесту поп Фома[134] читал при этом молитвы и благословил ее крестом. После этого Елену Ивановну повели к жениху в римскую церковь Станислава; перед ней шел поп Фома и благословлял крестом. Перед церковью Станислава встретил невесту бискуп с крыжем, но ее не благословил им. Великая княжна встала рядом с женихом, под нее постлали бархат, который прежде был постлан перед тапканой, да на место положили сорок соболей. Началось венчанье. бискуп говорил молитвы жениху, а поп Фома – невесте, над которой княгиня Ряполовская держала венец. Когда нужно было пить общую чашу, то поп Фома подал вино невесте, и потом скляница была растоптана. Подобное венчание не понравилось литовцам. Великий князь и бискуп побранили накрепко, чтобы поп Фома не говорил молитв, а княгиня Ряполовская не держала венца, но князь Семен стоял тут же и отговаривал эти требования, а поп Фома продолжал свое дело. Московская правительственная записка, сказавши это, не говорит нам, какое впечатление на литовцев произвели слова невесты о греческом законе и требование князя Ряполовского, чтобы и великий князь произнес при венчании слова о непринуждении своей жены к римскому закону. Московская правительственная записка кончает рассказ об этом браке так: «После венчанья великий князь пошел к себе в гридню, а великая княгиня – в иную горницу со своими боярынями; да пришедши от венчанья великий князь послал за боярами и велел им быть у себя с поминками и речь говорить; бояре являли поминки и в тот день ели у великого князя. А великая княгиня венчалась в своих портех, и нынеча уже четвертый день ходит в своих портех да и в кике; а на другой день великий князь велел явить себе крест с цепью и порты, в которых нужно быть после венчанья и после мыльны, а мыльны у великого князя не было, и бояре то ему изъявляли, да и речь говорили». Литовская же записка говорит, что после венчанья шли веселья недели с три, и после этого великий князь жил с своей супругой в великой любви, часто посылая поминки до царя, тестя своего, а царь – до него.

Но брак был политический и принес совсем не то литовцам, чего ожидали; в этом отношении купили они себе горе, да на свои гроши.

III

Все требования московского правительства во время сватовства Александра к Елене Ивановне, по-видимому, исполнились, но на деле оказалось, что и москвичи для устройства родства государей сделали уступки. Но как только был утвержден этот родственный союз, то уступки превратились в требования. В наказе князю Ряполовскому с товарищами было сказано: перед венчаньем говорить Александру, что по его желанию и на основании обещания относительно веры Елены Ивановны Иван Васильевич дал за него свою дочь; после же венчанья московские послы должны повторить то, что сам Иван Васильевич сказал литовским послам, т. е. чтобы Александр держал свою жену, как Бог указал мужьям держать своих жен, и чтобы «его для» велел поставить своей великой княгине церковь греческого закона на переходах дворца. К этому была еще прибавлена просьба, тоже от самого Ивана Васильевича, чтобы Александр позволил московским боярам с их женами, дворецкому и иным людям побыть у Елены Ивановны, пока она обойдется[135].

Но спустя тех дел сколько пригоже, бояре должны были говорить: «Прислал ты утвержденную грамоту о греческом законе не по тому списку, какой взяли твои панове, да и печать у той грамоты не привесная; мы ту грамоту взяли, чтобы между нас дело не длилось. Так ты дай нам грамоту на хартее, с привесной печатью и слово в слово против нашего списка». Эти слова должны были заключиться следующим выражением: «Мы с тобой, брат и зять, написали докончальные грамоты, и пишем к тебе: как там написано, так и ты бы к нам писал потому ж». Александр во время сватовства называл Ивана Васильевича отцом и тестем, но в то же время пропускал его титул, и поэтому в наказе послам было сказано:

«Спросят об утвержденной грамоте: что в ней не по списку? Чего в ней нет? то отвечать: нет титула: «Божией милостью государь всея Руси», а в докончанье и в списке то написано; да так же и в посыльных грамотах пишете только, «Великому князю, Ивану Васильевичу», не пересчитывая даже земель (т. е. Володимирской, Московской и т. д.), а наш государь пишет к вам государя вашего имя по докончанью».

На эти речи литовцы дали ответ[136]: во-первых, об держанье в чести Елены Ивановны, что Александр хочет доставлять ей честь как и самому себе; во-вторых, о греческом законе: что об этом отказано и грамота дана; в-третьих, о церкви греческого закона: «Князья и паны имеют права от предков наших и от нас, что церквей греческого закона больше не прибавлять, а таких законов не годится рушить; для нашей же великой княгини есть церковь греческого закона близко от дворца, и если она хочет ходить туда, то мы ей не возбраняем». Что же касается новой утвержденной грамоты о греческом законе по московскому списку, то на это был дан ответ: «Мы брату и тестю дали грамоту такую, какой он от нас хотел, и та грамота, за нашей печатью, у него».

Так как о пожитье бояр у Елены Ивановны была личная просьба Ивана Васильевича, то им дозволено было пожить у нее. Бояре, назначенные для этого, отправились из Москвы, когда еще не был получен ответ об этом. Они поехали из Москвы 3 февраля; во главе посольства находился князь Василий Васильевич Ромодановский. По приезде их в Литву послы, Ряполовский с товарищами, вернулись в Москву. С ними Александр наказал объявить, что о всех делах пришлет в Москву послов.

Этот посол приехал в Москву 15 мая (Станислав Петряшкович) и в речах от Александра говорил[137] сначала: «За великий дар, что дал за нас свою дочь, мы дякуем и хотим приязнью и всяким добром отдать»; после этого «в докончанье сказано, что быть нам другу другом, а недругу недругом, то объявляем тебе, что Стефан, воевода волошской, тайно прислал своих людей и сжег наш город Бряславль». В Москве ждали еще речей, и вот посол начал говорить: «Мы для тебя твоих бояр и слуг оставили у нашей великой княгини, но теперь ты бы им велел ехать домой, потому что, по милости Божией, у нас и своих слуг довольно». К этому было еще прибавлено: «Когда твои послы были у нас, то мы оказывали им честь, а когда они поехали домой, то мы велели им давать кормы, но они по дороге купцов грабили; мили на две, на обе стороны дороги, с грабежом ездили и у людей всякую животину уводили: то бы тебе было ведомо». О Стефане волошском ответили в Москве, что с ним государь в дружбе и свойстве, а почему он теперь так учинил, не знают, потому что после заключения мира с Александром об этом к Стефану еще не посылали. О грабежах послов сказали, что их поезд брал корм по приказу приставов и при них же, а, напротив, людей наших, что живут у нашей дочери, бесчестят, грабят, а иных и до смерти побили.

Но о чем литовцы не хотели говорить, на том московское правительство настаивало, с различными прибавлениями:

«Все не по тому становится, как Александр нам обещал. Бояре с панами уложили, чтобы нашу дочь венчать митрополиту или епископу, нашего греческого закона, а Александр не дозволил этого; я приказывал ему, чтобы он, “нас для”, поставил церковь во дворце для нашей дочери, а он нам отказывает, что предки его, да и он сам, постановили, что греческих церквей больше не ставить; так брат наш и зять пусть сам и знает, с кем его предки и он законы постановляли, а нам до тех законов нет никакого дела; а что он говорит, что есть церковь греческая близко к дворцу, то она далека для того, чтобы нашей дочери за все туда ходить. А что он велит нашим боярам ехать от нашей дочери домой, то мы об этом пришлем послов; да почему он, когда уехали наши послы от него, отослал от нашей дочери наших бояр и приставил к ней слуг все римского закона? Он бы теперь наших бояр от нее не отсылал, “нас для”, после же приставил бы к ней панов и паней только греческого закона. Да еще вот что делается: Александр положил на нашу дочь свое платье, а московское велел снять; наша дочь хотела об этом обослаться с нами, а он ей этого не позволил».

Повторено было и о титуле, так как и это посольство давало к этому повод:

«Наш брат нам обещал отказать с послом, почему он грамоты нам пишет не по докончанью; ты же нынче об том ничего не говоришь, да и с тобой грамота написана тоже не по докончанью: так зачем же твой государь об том не отказывает?»

Отпуская посла, сам Иван Васильевич говорит:

«Скажи брату и зятю нашему, чтобы он стоял на том, что между нами записано; дочь нашу жаловал, к римскому закону не нудил и тем с нами прочную дружбу не рушил!»

24 мая этот посол поехал с Москвы, и вслед за ним поехал в Литву московский гонец (27 мая). На случай различных вопросов ему дан был наказ говорить, что речей у него к великому князю нет, а послал его государь к своей дочери, потому что пришла весть, что она недомогает. Но тайно этот гонец должен был передать Елене Ивановне список ответа, данного литовскому послу, и спросить, как она живет; если чего нельзя самой сказать относительно этого, то передала бы это через бояр. Отец приказывал Елене Ивановне, чтобы она заботилась о том, чтобы у нее слуги были греческого закона, просила бы об этом мужа, да также просила бы еще о том, чтобы он продержал бояр до того времени, пока придет о том посольство отца. Боярам Иван Васильевич приказывал, чтобы они, если и будут им приказывать, не ехали из Литвы, пока не будет им о том приказано от него.

Укрепив этой посылкой свои требования, Иван Васильевич не посылал за боярами. В Литве же, успевши раз попросить помощи от Ивана Васильевича на Стефана, в июле[138] прислали гонца о помощи еще на другого врага Литвы, на Менгли-Гирея. Но к этой просьбе было прибавлено ходатайство Елены Ивановны, которая била челом отцу, чтобы он не держал ее без вести о своем здоровье и всей его семьи, да также поберег бы дело, о котором просит муж. Но между грамотами Александра и Елены Ивановны была та разница, что дочь писала полный титул отца, а зять его этот титул не употреблял. Ответом на эти грамоты было посольство в Литву[139] с тем, что Иван Васильевич готов помогать на татар, Александр благодарил за эту готовность, обещал прислать сказать, если татары покажутся у его украйн. Но цель этой посылки из Литвы в Москву, как видно, была не татары. Наконец, 27 августа Иван Васильевич нашел, что должно вызвать своих бояр из Литвы в Москву; но посольство, отправленное с этой целью, должно было повторить все прежние жалобы и требования: о венчанье Елены Ивановны, о церкви и слугах греческого закона и о титуле. Такая настойчивость вызвала следующий ответ: «Слуги римского закона приставлены к великой княгине потому, что они к этому годны, и от этого ее греческому закону нет никакой порухи. Грамота о греческом законе в Москве уж есть, и поэтому не к чему давать новую». Так как в Москве уже знали, какой ответ дадут о церкви греческого закона, то послам был дан наказ пересчитать, что прежде при короле построены в Литве такие-то православные церкви; да также велено разузнать, нет ли где еще недавно построенных православных церквей. В заключение ответа литовцы обещали прислать о иных делах послов[140].

Вопрос был поставлен так, что нужно было дать объяснения, а давать их литовцы не хотели, москвичи же ждали обещанных послов. Таким образом, в течение первого же года после заключения между государями родственного союза у них произошел разрыв. Обстоятельства же как нарочно увеличивали враждебные отношения. Так Иван Васильевич узнал, что ехал к нему посол от турецкого султана через литовские владения, но его там не пропустили. Поэтому он в январе 1496 года[141] послал в Литву спросить только, почему это там такие дела делаются. На это отвечали, что прежде через литовские владения турецкие послы не хаживали и этого не пропустили, чтобы он дорогой не осматривал земель.

Литовцы не хотели давать ответов на запросы москвичей, но для них как бы не требования москвичей, то давно необходимо было послать в Москву посольство о своих иных делах. Прошло уже два года со времени заключения мира, а земли, уступленные Литвой, как они были заняты московскими войсками и служебными князьями и потом только определены договором, так и оставались и границы не были разведены. Вследствие этого и многих других причин пограничные ссоры происходили постоянно. Наместники городов и служебные князья позволяли делать себе всевозможные самоуправства и насилия; суда же по всем этим делам не было. Некоторые условия договора, назначенные к выполнению, постоянно откладывались, сначала – за сватовством, а теперь – потому, что государи были заняты враждебными пересылками. Обо всех этих делах было уже прежде не раз упоминаемо послами, но без пользы. Вследствие всего этого литовцы были поставлены в затруднительное положение, и теперь, как видно, воспользовавшись посольством Ивана Васильевича о турецком после, в марте (1497) прислали в Москву посла. Речи его содержали, впрочем, все прежние литовские ответы на московские требования, хотя уже не в грубой форме. Александр для решения пограничных дел предлагал съезд судей на границах[142]. Иван Васильевич обещал прислать ответ со своим послом, и посол вскоре поехал. В речах его[143] не говорилось ни о титуле государя, ни о делах, связанных с браком Елены Ивановны, но не говорилось и о делах пограничных; посол должен был говорить, что так как Александр просил помощи на Менгли-Гирея и Стефана волошского, то последние дали известие в Москву, что они с литовским государем хотят мира. Эти речи кончались упоминание о турецком после, но следующими словами: «Ты, брат, положи на своем разуме: ведь мы с тобой в любви, в докончанье и кровном связанье, а ты ко мне послов не пропускаешь?» Этот посол должен был говорить и Елене Ивановне, что ее отец заботится о делах ее мужа, вводить его в мир с Менгли-Гиреем и Стефаном, а он к нему турецкого посла не пропустил и доброго житья с ним не хочет. После перечета перед Еленой Ивановной всех неисправлений Александра речи посла кончались словами, какими прежде Иван Васильевич предупреждал новгородцев: «И то мне, дочка, вельми в досаду». В ответ на такое посольство в Литве опять заговорили прежним гордым тоном: «Брат наш и тесть сказывает только о своих делах, а не говорит, хотя и обещался, о чем мы посылали к нему посла, что нашим подданным с его земель всякие обиды чинятся. А что он говорит, что Менгли-Гирей и Стефан хотят с нами любви и докончанья, так ему известно, какие шкоды от них нам стались и теперь делаются, а поэтому он может судить, какими они могут быть нам приятелями. Мы от мира и приязни с ними не отказываемся, но пусть они шкоды исправят и вперед не будут их чинить!» По-прежнему в заключение этих речей Александр обещал прислать об иных делах послов. В литовских правительственных бумагах записано по этому поводу посольство, имеющее содержание дела о пограничных ссорах[144]; но, как заметили издатели литовских документов, что при этом посольстве не обозначено ни времени, к которому оно относится, ни имени посла, а по московским правительственным бумагам оказывается, что это посольство никогда в Москве и не бывало. Теперь приготовленного посольства в Москву из Литвы не посылали, потому что поняли, как увидим сейчас, что нужно отвечать на слова: «То мне, дочь моя, те дела вельми в досаду».

Летом 1496 года Александр сбирался, в союзе с своим братом, Яном Альбрехтом, воевать с Стефаном, но поход против него не состоялся вследствие сопротивления панов. В этих делах у Александра прошло все лето и осень, наконец в Литве решились завязать сношения с Москвой. В конце ноября Александр послал грамоту к Ивану Васильевичу[145] такого содержания: «Уразумели мы с твоей дочерью, а нашей великой княгиней, что ты, брат и тесть наш, хочешь ведать, для чего мы с тобой доброго пожитья не держим, как следовало бы быть между нами. Надеемся, что ты сам гораздо ведаешь, что ты забрал многие города и волости, которые издавна служили нашему государству (когда забраны и какие города, не говорится, а это важно). Ты мимо нас входишь в приязнь и пересылаешься с турецким, перекопским и Волошским; ты приказываешь, чтобы мы с Перекопским и волошским были в дружбе и приязни, но после того как ты с ними пересылался, от них еще большие шкоды поделались и делаются: а ведь, с Божией помощью, мы можем тебе и твоим детям быть лучшими приятелями, чем они. Да еще с тех пор, как взяли мы с тобой докончанье, нашим землям, не знаем, с твоего ли ведома, или не с твоего, делаются многие шкоды». Следующая половина грамоты отчасти разъясняет то, в чем заключалась сущность неудовольствия литовцев: «Ты бы, брат, наши города и волости, которые забрал у нас, возвратил (здесь опять не говорится, когда они забраны и какие), а шкоды велел оправить, и если будет у нас с тобой любовь по докончанью, то неприятели не будут на нас мыслить, a приятели радоваться». Итак, первая сущность неудовольствия и всех грубых ответов литовцев заключалась в ином понимании ими докончанья. К подтверждению этих объяснений Александра Елена Ивановна написала к отцу, вместе с гонцом, привезшим грамоту ее мужа[146]:

«Била я челом мужу, чтобы он пожаловал меня волостями, что были за первыми великими княгинями литовскими, но муж объявил, что отец мой поймал многие города и волости, и когда он отступится от них, то и будут даны следующие мне волости»[147].

На такие намеки Иван Васильевич не отвечал, и литовцы решились прислать уже посольство спустя три месяца после присылки вышеизложенных грамот. В марте 1497 года посол Александра в Москве говорил[148], что обещанное посольство о пограничных делах до сих пор не приезжало. Но, кроме этого, Александр явился пред своим тестем ходатаем по известному делу ганзейских купцов и предлагал посредничество в войне с свейским губернатором. Ответ на это был тот, что об обидных делах уже посылали и пошлют еще посольство; свейские правители могут прислать за перемирьем в Новгород, а ганзейских купцов, хотя они и учинили лихое дело, но, по ходатайству Александра, выпустят.

Но Иван Васильевич все-таки не посылал в Литву послов. Тогда литовцы в другой раз, не дождавшись ответа из Москвы, прислали еще свое посольство. Этот посол (приехал в июне месяце)[149] просил от Александра помощи у тестя на турок, которые угрожают литовским владениям нашествием; да также говорил об том, что на границах, особенно со стороны князя Воротынского, делаются страшные грабежи. Посла спрашивали москвичи, куда турки могут прийти на Литву и т. д., и в заключение сказали, что их государь стоит на докончанье и шлет посла.

Действительно, Иван Васильевич отправил посла в Литву, и таким образом, спустя 11 месяцев после последнего своего посольства туда, снова начал со своей стороны сношения. Но этот посол не должен был говорить ни о каких делах, кроме тех, о которых был прислан последний литовский посол, т. е. о турках; он говорил, что Сапегу (имя литовского посла) спрашивали, куда думают ждать литовцы прихода турок, но Сапега этого не сказал, государь же хочет помогать зятю на неверных. В соответствие жалоб литовцев на князя Воротынского посол говорил, что из литовских земель сделаны нападения на земли Великого князя Рязанского. Но этот посол еще не воротился в Москву, как оттуда поехал еще другой в Литву, о том, что Александр пошел войной на Стефана Волошского, так он бы вернулся, потому что Стефан хочет с Александром мира. Литовцы, не видя толку из того, что вызвали москвичей на присылки к ним, отвечали на оба посольства: что об деле князя рязанского разузнают, за готовность помогать на турок благодарят; но при ответе на ходатайство за Стефана литовцы не выдержали и сказали: «Мы надеемся, что брат наш больше приятель зятю своему, чем Стефану Волошскому, у которого мы наш город Бряславль отняли, и Стефана, как своего неприятеля, будем искать».

Сношения опять прекратились, но потом, случайно возобновившись, повели к полному объяснению москвичами всех своих требований и к окончательному разрыву. Дело было так. Ехал московский посол, Плещеев, от турецкого султана, и его в Путивле задержали. Поэтому в феврале 1498 года Иван Васильевич послал спросить зятя, почему это постоянно в его владениях задерживают послов? В Литве объявили, что Плещеев ехал в сопровождении татар, которые грабили литовских подданных, и поэтому путивльский наместник задержал его[150]. Давая и другие объяснения причин задержания послов, из Литвы было отправлено посольство, в котором, кроме дела Плещеева, говорилось о пограничных делах и выставлялось на вид, что нужно же наконец их разобрать.

Теперь Иван Васильевич решился отступиться от своего молчания; он в марте этого же года отправил в Литву князя Василия Ромодановского, который должен был говорить о всех делах и также дать ответ на грамоты Александра и Елены Ивановны, служившие ответом на вопрос, почему Александр не хочет держать доброго пожитья с своим тестем. Вот в кратких словах содержание посольства Ромодановского к Александру: «Не однажды ты говорил, что тебе не нравится, что ходят послы от нас к перекопскому, волошскому и турецкому; то эти послы ходят о наших делах, а не на твое лихо. Перекопский и волошский давнишние наши союзники и теперь хотят с тобой мира, ты же не хочешь мириться с ними. А ты напротив посылаешь на наше лихо в Заволожскую Орду и к Стену Стуру Свейскому. От съезда судей на границах мы не отказываемся, но ты к нам не правишь по докончанью». Что не правит Александр по докончанью, Ромодановский должен был говорить на это о титуле, о церкви греческого закона и т. д. Елене же Ивановне, в ответ на ее грамоту о волостях, которые ей муж не дает, потому что ее отец забрал его города, Ромодановский должен был сказать, что Иван Васильевич Александровых земель не держит за собой, а держит только свои, что дал ему Бог от предков и что ему принадлежат по докончанью. После изложения всех жалоб на Александра речи Ромодановского к Елене Ивановне кончались: «Мы тебя, дочка, дали за Александра, чтобы между нами была сердечная любовь, опричь докончанья».

Александр Польский. Художник М. Бачиарелли

Но такие объяснения Ивана Васильевича повели только к тому, что Александр начал посылать в Москву посольства только о делах пограничных: но когда явилось посольство из Литвы в Москву не с одним изложением жалоб, но и требованием съезда судей на границах и назначения для этого срока, то в ответ на это бояре сказали: «Сколько раз было говорено о церкви греческого закона, о новой утвержденной грамоте о греческом законе, о титуле государя, который вы до сих пор пишете не по докончанью, и все это не выполнено. Вы нам о тех начальных делах ничего не говорите, ино нашим боярам как с вашими панами съехаться? Как им в грамотах наше имя писать, коли брат наш к нам о имени ничего не приказывает и по докончанью не правит?» Этот ответ кончался угрозой: «Мы постоянно посылали к Менгли-Гирею и Стефану, чтобы они были в миру с Александром, а ныне нам посылать к ним об этом не пригоже, потому что Александр не правит по докончанью». Прежде, когда Иван Васильевич высказал, что ему поступки Александра в досаду, то в Литве выждали время и послали лично от Александра и Елены Ивановны грамоты, содержащие различные темные объяснения, потом стали заговаривать о турках, молдаванах, ганзейцах и пограничных делах. Теперь же, после второй угрозы Ивана Васильевича Александру, произошел разрыв. Последний ответ был дан в июле 1498 года, и с этого времени ни наши правительственные бумаги, ни литовские не делают никакого намека, чтобы между правительствами были какие-нибудь ссылки. Но эти ссылки вдруг начались через 11 месяцев и повели уже к войне. 30 мая 1499 года прислал из Вязьмы князь Борис Михайлович Оболенский-Туреня грамоту, которая передана ему чрез несколько рук из Литвы от Шестака, служившего у Елены Ивановны. Грамота была следующего содержания: «Здесь, господине, встало великое смятение между латынянами и нашим христианством. В нашего владыку смоленского дьявол вселился, да и в Сапегу; великий князь неволит государыню нашу в проклятую латинскую веру; государыню нашу Бог научил, да помнит она наказ государя отца своего, и она отказала: “Памятуешь, государь, как с государем отцом рекл, и я, государь, без воли отца моего того не могу учинить, а обошлюсь с государем отцом, как он меня научит”. Да и все православное христианство хотят окрестить, и оттого наша Русь вельми с Литвой друг друга не любят. Ты бы этот список послал до государя; государь того сам не знает; больше не смею писать; хорошо бы, если можно с кем отказать»[151]. Того же 30 мая (как видно из числа под верющей грамотой) Иван Васильевич послал в Литву Мамонова; он должен был говорить Елене Ивановне наедине: «Дошел до нас слух, что муж твой, Александр, нудит тебя и иных людей отступить от своего греческого закона к римскому. Ты в этом мужа своего не слушай, до крови и до смерти в этом деле пострадай; к римскому закону не приступай, чтобы от Бога душой не погибнуть, а от нас и всего православного христианства не быть в проклятии, и сраму от иных вер православию не делай. Откажи ты нам обо всем этом, правда ли то, и мы тогда к мужу пошлем, зачем он делает против своего слова и обещанья». То же писала к Елене Ивановне и Софья Фоминична. Но, не дожидаясь отказа дочери, Иван Васильевич приказал Мамонову пытать в Литве, мирны ли с литовским и польским перекопский, волошский и турки?

Софья Палеолог. Антропологическая реконструкция

Кажется ясно, что за всем этим следовало; теперь же на этом мы и остановимся, чтобы посмотреть, насколько Ивану Васильевичу могли служить на пользу перекопский и волошский, и в каких к ним отношениях он был за последнее время.