Характеристика степняков и образ обхождения с ними. – Нашествие Ахмата под Алексин. – Роль крымцев в русской истории и начало сношений Ивана Васильевича с Менгли-Гиреем. – Нашествие Ахмата под Угру: характер летописных известий об этом нашествии. – Сношения Москвы и Литвы с Крымом после 1480 года и нашествие Менгли-Гирея на Киев. – Степные дела в конце 80-х и начале 90-х годов XV столетия и роль Казани в этих делах. – Запросы крымцами поминок.

I

На вопрос «что такое степняки?» могут дать ответ следующие выражения. Так, не говорили, что в Орде голод или мор, а говорили, что Орда «охудела», «опала»; не говорили, что такого-то татарина убили, а говорили, что его «закололи»; при этом лучшим способом убийства считалось «человека зарезать ножом, как овцу». Когда татары начинали кочевать в степях, то об этом говорили, что степь «засорилась», «поле стало нечисто»; если две враждебные Орды имели между собой сражение, то степняки выражались так, что они «сгрызлись», «постравились»; когда одна Орда преследовала другую, то говорилось, что преследующая «томит» врага и находится у него «на хребте»; о своей победе ордынцы говорили, что они «потоптали» врага. О получении поминок или дани татары говорили, что они «доили» короля или великого князя; когда они грабили, то точно так же доили Русскую, Литовскую и Лядскую земли. Один ногайский мурза, объявляя великому князю, что не только два его брата управляют улусом, но и он с ними, выражал эту мысль так, что «он от трех оглоблей одна». Крымскому калге прислали мало поминок из Москвы, поэтому он свое неудовольствие высказал следующим возражением: «У меня людей много, и если я стану поминки жевать и на людей плевать, то и тогда их недостанет». Турецкий султан посадил в Кафу (Феодосию) своего сына, и такое соседство для крымского хана было весьма неприятно, то для характеристики такого положения дел Менгли-Гирей приводил пословицу, что «в один котел две бараньи головы не лезут». Если сам царь сравнил Крым с котлом, а свою собственную голову с бараньей, то, кажется, никто не имеет права поднимать значение степняков выше того, чему они себя уподобляли; притом их европейские современники, москвичи и литовцы, если и поднимали степняков в их собственных глазах выше родных им животных и вещей, то вежливо их сравнивали с разбойниками, которые без того жить не могут, чтобы не воевать, то есть грабить и разорять. Когда же москвичи и литовцы звали татар к себе на помощь, то говорили царю: «Ты бы, брат, поберег наши украйны от наших неприятелей, да и своим людям не давал бы наши украйны грабить»; но так как последнее почти постоянно происходило, то царь об этом говорил, что напрасно на это жаловаться, потому что у него лихих людей так много, что их удержать нельзя, «они», видя, что есть что грабить, пограбили. Когда, по научению москвичей или литовцев, предпринималось важное татарское нашествие, то степняки объявляли желание, чтобы или литовский пан их вел на Москву, или московский боярин на Литву, и указывал бы им, что грабить и как разорять.

На сторожевой границе Московского государства. Художник С. В. Иванов

Когда в первой половине XIII века Срединная Азия выслала своих сынов на Европу, то степной вопрос стоял у гор Чешских; во второй же половине XV столетия пределы, на которых степняки могли беспрепятственно двигаться, ограничивались течением Днестра, нижним течением Днепра, степями на юг от Оки; Волга от Нижнего Новгорода текла уже в широкой степи, собственности ордынцев. Но здесь нужно сделать оговорку, что земли по Десне и некоторым рекам, впадающим южнее ее в Днепр, были уже заселены; такие же поселения скрывались за лесами на правой стороне Оки. Главной защитой Московского государства от нашествий степняков являлась река Ока: она для татар была «большая узда», прорваться сквозь которую составляло для них почти непреоборимую трудность. Берега этой большой узды постоянно охранялись дружинами московских служебных князей, обязанностью которых было смотреть, как бы татары где-нибудь нечаянно не переправились на левый берег реки. Из южных степей теперешней России татары подходили к Оке по водоразделам Днепра, Дона и Волги; что же касается того, что был еще водораздел Оки и Днепра, то он, защищенный лесами и многочисленными мелкими реками, был значительно заселен, и потому этот путь был труден для прихода татар на Русь.

Об отношениях к степнякам их европейских соседей нельзя говорить, чтобы они имели какую-нибудь юридическую форму. Степняки сравнивали себя с животными, а европейцы считали их разбойниками: из этих понятий выходили и все отношения к ним. Впрочем, самое понятие, связанное со словом «отношение», неприменимо к степнякам, и европейцы больше думали об образе обхождения с ними и о средствах избавиться от этой напасти.

Василий Васильевич Темный, делая распоряжения в своей духовной грамоте о том, как его наследники должны собирать выход или дань татарам, говорит: «А переменит Бог Орду»[74]. Здесь великий князь, который сам бывал в татарском плену, где над ним татары надругались, высказывает надежду, что, может быть, его дети будут настолько счастливы, что им не придется испытывать тех неприятностей от степняков, какие испытывали многие из их предков. Эта надежда основывалась на том, что во второй половине XV века степняки не были скучены в одну массу, а распадались на несколько орд, причем главная из них, Золотая Орда, при всей своей слабости все еще закрывала собой отломившиеся от нее части. Эти части Золотой Орды были Крым, Казань, а по мере ослабления главной появлялись на сцену одна за другой более мелкие орды и, наконец, разрозненные, в несколько сот и даже десятков человек, шайки татар, бродившие по степям и высматривавшие себе добычу.

Образ обхождения с степняками выработался в довольно правильную систему, состоявшую в том, что московские государи не желали вступать с ними в бой, а только отгоняли от своих границ. Татар можно было купить подарками, но истребить эту язву давали средство сами же степняки своей способностью к ожесточеннейшей вражде между собой. А какова была способность степняков при этой вражде истреблять самих себя, можно привести следующий пример. Вследствие ссоры с ногайцами, Крымская Орда в 1523 году перебралась на восточную сторону Дона. Наш посол к турецкому султану прислал (28 июля) в Москву грамоту из Азова[75]: «а сказывали нам, что полем пройти нельзя: по обе стороны стояли ногайские татары с крымским полоном. Мы послали вперед казаков, которые видели, как крымцы бежали от ногайских мурз, перевозились за Дон и как они там тонули на перевозах. Да мы и сами видели дней на 5, на 6 и на 10 пути, по которым местам крымцы возились, ино лежит топлых лошадей, верблюдов и людей по берегу и по полю и телег метано добре много, а татаре крымские по перевозам весьма многие топли». Любуясь на такого рода картину, Иван Семенович Брюхов (имя посла) ехал Доном; другие же наши послы в Крыму насчитывали Крымской Орды перед этой ссорой до 100 000 людей взрослых, а после нее они же насчитывали крымцев много-много, до 15 000 человек, из которых очень немногие могли воевать. Возбуждать подобную вражду, ставить степняков против степняков и тем, давши им занятие, отвлекать от своих границ, было сущностью всех действий наших дипломатов по степным делам, хотя здесь встречались препятствия особого рода, о которых будет сказано ниже. Исключение из этого общего правила обхождения с степняками, то есть смелое вступление в бой с целой Ордой, представляют собой великая битва Куликовская и ей подобные дела, нравственно удовлетворявшие народные чувства, но они не были одобряемы многими людьми, руководившими обществом, как рискованные, невыгодные по пожертвованиям, с которыми они сопряжены, и в то же время не обещавшие большой выгоды в будущем. Представители подобных убеждений смело указывали на то, что после Мамая явился Тохтамыш. Зато совершенно иначе действовали москвичи, когда Орды были слабы или являлись в виде мелких шаек: тогда их беспощадно истребляли, положительно не стесняясь в средствах. «Стояние на берегу» и занятие князей служебных заключалось именно в том, чтобы отгонять татар от русских границ и истреблять их шайки.

Кроме того, что москвичи постоянно старались возбуждать ссоры в Ордах, было еще другое средство, впрочем, выходившее из первого, сдерживать степняков. Подобную Орду, как Казанская, которая притом оселась около своего города, старались поставить силой в зависимость от себя, а царевичей и царей, которые были изгоняемы из Орд, в Москве с удовольствием принимали. Этим царевичам московский государь обыкновенно давал во владения степные пограничные города; отсюда они могли, сколько им угодно, вместе со своими татарами мстить своим ордынским недругам и отгонять их от русских границ. Ходить в степи с татарами эти царевичи могли с разрешения московского правительства и под руководством московских воевод. Главное владение таких царевичей был Мещерский городок, или Касимов, потом им давались во владение Серпухов, Кашира и другие города. Таких служебных татарских князьков в Московской службе было значительное количество. Так как эти князьки имели громадные притязания на управление всеми Ордами, то выпуском их на свободу в степи, и помощью им русскими ратями, обыкновенно пугали независимых степняков и сдерживали их от набегов на Украйны.

Касимов. Гравюра из Описания путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно Адама Олеария

Такое положение степняков, по-видимому, давало возможность их европейским соседям сделать из них бессмысленное орудие в своих руках. Но эти их европейские соседи были в ссоре между собой и старались подчинить это орудие своей воле, во вред своему врагу. Вследствие этого степные дела приобретают особенный интерес, потому что на них значительно отражаются те отношения, в каких находилось Московское государство с Литовским. Основное правило обхождения с степняками было то, чтобы истреблять их их же средствами, но при вражде европейцев выходило то, что каждый из них старался направить Орду на пределы своего врага, вследствие этого Орды получали значение, которого они сами по себе не имели. Оба врага хотели действовать одним орудием, а от этого управление им было дурно и наносило обоим управителям одинаковый вред. Впрочем, мы не имеем положительного права сказать, что, кроме отношений степняков к европейцам, не было у них собственной своей истории. Они тоже жили и живут, история их до крайности однообразна, и, изучивши один период ее, мы уже знаем все. Главное явление ее то, что почти в определенные периоды в Ордах показывается какое-то судорожное движение, кончающееся или резней между ними, или набегом без всякой определенной цели на границы которого-нибудь из соседних европейских государств.

В начале государствования Иоанна III его отношения к главной Орде были довольно мирны, поэтому походы московских ратей были направлены против Казанской Орды, кончившиеся тем, что казанский царь, Ибрагим, видя себя в великой беде, начал посылать к великому князю о мире и добил челом на всей воле великого князя и на воеводской, а полон выдал за 40 лет[76]. Когда Иван Васильевич решился летом 1471 года идти на Новгород, то король Казимир послал служившего у него татарина, Кирея Кривого, поднимать хана Золотой Орды на московского государя. Царь продержал Кирея до осени и отпустил потом к королю вместе с своим послом. Иван Васильевич успел управиться с Новгородом и, кроме подкупа татар, который, как надо полагать, был употреблен, он посылал Семена Беклемишева искать в степях царевича Муртазу, звать его к себе жить: Беклемишев исполнил приказ[77].

На следующее лето 1472 года Ахмат, по подговору короля, решился сделать нашествие на московские украйны. В это время, как видно, у него находился и московский посол. Великий князь, услыша о намерениях Ахмата, послал воевод к берегу. В конце июля тайно, ведомый проводниками, Ахмат пришел под Алексин. Он пришел со стороны литовского рубежа, около которого оставил своих жен, а также больных и слабых. Узнав, куда пришел Ахмат, сам великий князь и все войска поспешили к Алексину. В Алексине войска было мало, ни пристрою городного, ни пушек, ни самострелов недоставало, однако же на первый день осады (30 июля) было много побито татар. Во время этой осады, как рассказывают новгородцы, воевода алексинский, Семен Беклемишев, человек на рати не вельми храбрый, требовал от алексинцев посула, и они дали ему пять рублев, а он еще требовал шестого для жены; но потом побежал от татар со всеми своими людьми. Татары, когда Беклемишев переправлялся на другую сторону Оки, бросились за ним, но не изловили; когда хотели перейти реку сами, то Семен и Петр Беклемишевы, с немногими людьми, долго их не пускали, бились до того, что, наконец, и стрел не хватило, тогда уже думали бежать. Но подоспел на помогу удельный князь верейский, потом другой князь, брат великого князя, Юрий, а потом и другие войска: тогда русские начали одолевать. Татары, видя множество полков русских, которые все подходили, побежали за реку, а полки великого князя подвинулись к берегу. Татар охватил страх, и они побежали от Оки, хотя ни один из русских воинов не был на другом берегу. Когда Беклемишев убежал из Алексина, то город, зажженный татарами, горел, и все люди, находившиеся в нем, вместе с своим имуществом сгорели, а которые выбежали, то попались в руки татар. Рассказывают, что когда Ахмат, отбитый от берега, побежал от Алексина, то, отошед версты на две, спросил одного пленного, почему попавшихся в плен мало, да и сгоревших тоже мало? Пленный, за объяснение этого, попросил себе свободы. Царь обещал дать ее, и тогда тот сказал, что более тысячи человек, со своим добром, забежали в тайник: царь воротился на пожарище, захватил находившихся в тайнике, а рассказавшего отпустил[78].

Бегство Ахмата от Алексина было чрезвычайно быстро, так что многие татары померли на дороге; на шестой день татары пришли к тем местам, где оставили своих жен, и отсюда остальную часть лета шли по степям на свои зимовища. Причину такого быстрого бегства татар некоторые летописцы объясняют тем, что татары Ахматовой Орды узнали от татар, служивших великому князю, что под Алексином не все войско, а что сам великий князь стоит под Ростиславлем, царевич Дарьян Касимовский – в Коломне, князь Андрей Васильевич Большой с царевичем Муртазой – в Серпухове. Испугавшись этих вестей, хан побежал, боясь того, что царевичи, служащие великому князю, захватят его жен, оставленных им без защиты. Когда великий князь узнал, что царь ушел из-под Алексина, то послал многих своих людей забирать отставших и «плену христианского ради»; когда же пришла весть, что царь дошел до тех мест, где оставил своих жен, то великий князь распустил свои войска по домам.

Хан Ахмат идет на Русь. Лицевой летописный свод

Это нашествие Ахмата было в конце июля и начале августа 1472 года, а в феврале следующего года в договорной грамоте Ивана Васильевича со своим братом Борисом в числе условий о выходе татарам встречаем выражение, указывающее на то, что этот выход платили не в одну Орду, как прежде, а в «Орды»[79]. Обстоятельства натолкнули на то, что Иван Васильевич завел сношения с другою Ордой, кроме Золотой, с Крымской, которая с этого времени начинает играть важную роль в нашей истории.

Поместившись на Крымском полуострове, часть степняков нашли себе, в географическом отношении, самое выгодное место и крайне опасное для европейских соседей. При всей способности степняков истреблять самих себя Крымская Орда всегда пополнялась теми татарами, которые оставались без предводителей в степях: они или сами заходили на полуостров, или их туда загоняли крымские царевичи. Из Крыма, как с острова, татары выплывали в море степей и направлялись или на литовскую и польскую украйны, или к московскому берегу. Переплыть это море степей для восточных европейцев было несравненно труднее, чем западным – Средиземное. На Востоке возможность сделать это дело с успехом представилась только в XVIII столетии, а до этого времени истребить крымцев не было возможности. Даже обыкновенное средство выставлять степняков против степняков, могло быть только временным облегчением, потому что если бы Крымская Орда и была побеждена, то победители придут на насиженное место, и, таким образом, могли заменяться одни варвары другими. До времени Иоанна III Крымская Орда основалась незадолго, а современник его, хан Менгли-Гирей, был представителем вражды Крымской Орды к Золотой. И вот Иван Васильевич поспешил войти в сношения с Менгли-Гиреем, хотя сношения и с Ахматом не прерывались.

II

Из записанных сношений Москвы с Крымом мы узнаем, что Менгли-Гирей находился в довольно дружественных отношениях к Литве: он, занявши место отца в Крыму, дал ярлык Казимиру и пожаловал его владениями русскими[80]. Опасность от внешних врагов заставила Менгли-Гирея вступить в дружбу и с Москвою и при этом спустить с себя спеси в отношении к московскому великому князю. В начале 1474 года приехал от Менгли-Гирея в Москву посол Ази-Баба, который объявил, что царь пожаловал великого князя братом и другом, стал его держать и принял в такое же братство, как и короля, чтоб быть им другу другом, а недругу – недругом. При этом посол объявил, что царь дозволил послу великого князя, когда тот приедет в Крым, идти прямо к царю. 31 марта Ази-Баба поехал в Крым; с ним отправился московский посол Никита Васильевич Беклемишев «бить челом царю за пожалование» и просить у царя ярлыка, в котором бы ясно было написано это пожалование. При писании ярлыка Беклемишев должен был просить, чтобы дали ярлык по образцовому списку, присланному с ним из Москвы, и если к королю царь пишет, что он его жалует ярлыком, то Беклемишеву при писании ярлыка «за пожалование» не стоять. Если царь захочет написать в ярлыке, чтобы великий князь был с ним за один на его недруга, Ахмата, и если пойдет Ахмат на него, то великому князю пустить на Орду своих царевичей; в этом случае Беклемишеву от упоминания имени Ахмата в ярлыке отговариваться и говорить, что в ярлыке уже написано, что быть другу другом, а недругу недругом; если Беклемишев этого не отговорит, то написать в ярлыке и то, что если Ахмат пойдет на великого князя, то Менгли-Гирею идти на Ахмата, да так же быть Менгли-Гирею за один на недруга великого князя, на короля, и если король пойдет на великого князя, то Менгли-Гирею идти на королеву землю. Из этого наказа видно, что московский посол только при сильном упорстве крымцев должен был согласиться на упоминание в ярлыке имени Ахмата, как врага. При этом Беклемишеву было наказано, что если царь потребует, чтобы великий князь не посылал своих послов к Ахмату, то говорить на это:

«Государя моего отчина на одном поле с ним, и кочует он (Ахмат) подле отчины моего государя, так немочно тому быть, чтобы между их послам не ходить».

Об успехе посольства Беклемишева[81] можно узнать из наказа послу, отправившемуся в Крым из Москвы после возвращения Беклемишева. В то время как Беклемишев был в Крыму, в это время, в первой половине июля месяца, было в Москве посольство из Золотой Орды, откуда пришел Никита Басенок с послом Ахмата, Кара-Кучумом; с ними пришли множество татар, составлявших свиту посла, как говорят, до шестисот человек, которых кормили, да также множество ордынских купцов. Об каких собственно делах пересылался великий князь с Ахматом, неизвестно. В ноябре возвратился Беклемишев от Менгли-Гирея с его послом, Довлетек-Мурзою, который объявил, что Менгли-Гирей принял великого князя в братство и любовь, на детей и внучат, быть другу другом, а недругу недругом. Довлетек-Мурза пробыл в Москве до марта месяца следующего 1475 года, когда великий князь его отпустил к царю, вместе с своим послом, Алексеем Старковым, из наказа которому мы узнаем о подробном содержании ответа Менгли-Гирея на посольство Беклемишева, и ответ великого князя Довлетек-Мурзе. Если царь предложит вопрос: «Я приказывал своему брату, чтобы он был со мной за один на царя Ахмата, и для этого пустил бы на него своих царевичей, а брат мой мне на то правды не дал». Старков должен был на это отвечать: «Брат твой бил тебе челом, и ты пожаловал быть везде за один, без выговора, на всякого недруга; мой же государь выговаривал имя своего недруга, короля; а ты вольный человек, не хочешь на него помогать и говоришь, что король еще с твоим отцом был в братстве, да так же и с тобою теперь, и ты этого братства не хочешь нарушать; но тебе также ведомо, вольному человеку, что отцы и деды моего государя посылали своих послов к ордынским царям, и поэтому мой государь и теперь их посылает к Ахмату; так ты бы пожаловал моего государя, не помогал на него королю». Если же Менгли-Гирей скажет: «Я не помогаю ему на короля, потому что король мне брат, и так же королю не помогаю на великого князя, потому что и он мне брат»; в таком случае Старков должен просить Менгли-Гирея, чтобы он об этом великому князю отказал с своими послами. Наконец Старкову было наказано, что если Менгли-Гирей твердо будет требовать, чтобы Иван Васильевич непременно посылал царевичей на Ахмата, и в противном случае будет грозить разорвать шерть (присяга на верность), то Старкову говорить, что великий князь будет посылать царевичей на Ахмата, только бы и Менгли-Гирей был с ним за один на недруга великого князя, на короля, и дал бы об этом ярлык[82].

Эти сношения с Крымом если принесли пользу, то только в будущем времени, а после посольства Старкова они прекратились, потому что в том же 1475 году Крым был завоеван турками. Менгли-Гирея при этом попал в плен, потом был восстановлен турками на Крымском престоле, но Ахмат в следующем году, летом, послал своего сына на Крым и взял всю Орду Крымскую, а Менгли-Гирей согнал[83], и в то же время в Москву пришел от него посол, зовя великого князя в Орду к царю. Ахматов посол пробыл в Москве почти два месяца (приехал 11 июля и уехал 6 сентября) и поехал в Орду с московским послом Бестужевым. Великий же князь не исполнил требования царя, не явился сам в Орду, а занялся новгородскими делами. Содержания дальнейших сношений с Ахматом мы не знаем, но они продолжались. В то время как Иван Васильевич управлялся с Новгородом, то его дела там разнообразно отражались в отношениях к степнякам, и так же обратно; так, когда Иван Васильевич в 1478 году привел Новгород окончательно в свою волю, и еще он находился в Новгороде, то к казанскому царю пришла ложная весть, что великого князя новгородцы побили, он бежал раненый и только сам-четверт. Вследствие этой вести казанский царь послал свою рать на Вятку, но когда пришли справедливые известия о новгородских делах, то царь велел воротиться рати. Приехав в Москву из Новгорода, Иван Васильевич в ту же весну отправил свою рать на Казань, но казанский царь прислал с челобитьем к великому князю, который его и пожаловал, взял с ним мир на всей своей воле. Но еще в то время, когда отправлялся Иван Васильевич в Новгород, он послал к крымскому хану, Зенебеку, посаженнику Ахматову, с предложением быть ему с великим князем в таких же отношениях, как был последний с Менгли-Гиреем. Но заводить сношения с Зенебеком было бесполезно, потому что в 1479 году уселся в Крыме опять Менгли-Гирей, а Зенебек бежал к московскому государю. Менгли-Гирей, усевшись в Крыму, отправил грамоты в Москву. В каком положении были крымские дела и об чем теперь заботился Менгли-Гирей, мы узнаем из ответа на эти грамоты Ивана Васильевича. Он отправил в ответ на грамоты посла своего, Белого; ему было наказано: если он на дороге узнает, что хан в Крыму опять переменился, то должен вернуться в Москву. Содержание речей было следующее:

«Прислал ты ко мне своего человека с известием, что сел на месте своего отца, и писал ты, что я твоего недруга, царя Зенебека, к себе принял, то я его для тебя принял, держу его у себя, и тем своей земле истому делаю, и все то для тебя; а что писал ты, что если с тобой случится невремя (несчастие), то мне принять тебя и твою истому поднять, я на это всегда готов». Представляя поминки, Белой должен был говорить царю, чтобы он не сердился на легкие поминки, потому что тяжелые истомно полем везти, а через Литву нет пути. На вопрос царя, почему через Литву нет пути, Белой должен был отвечать, что там стерегут всякого, едущего к царю от великого князя и от царя к великому князю. Из этого наказа можно видеть, какую цену давали в Москве значению Менгли-Гирея. В тот же 1479 год, когда Белой был в Крыму и Иван Васильевич отправился смирять покоренный Новгород, приехали к нему служить два бывших крымских царя, братья Менгли-Гирея, Нур-Даулет, с сыном и братом Айдаром. Они были перед этим в Литве, теперь же приехали в Москву, где их приняли. И об этом, как о Зенебеке, было извещено в Крым. В каком положении находились отношения к степнякам в то время, когда Иван Васильевич употребил ужас для смирения Новгорода, служит для объяснения наказ князю Ивану Звенцу, отправившемуся в Крым по возвращении Белого оттуда, а великого князя – из Новгорода, 16 апреля 1480 года. Из наказа князю Звенцу мы узнаем, во-первых, ответ Менгли-Гирея на посольство Белого. Звенец должен был говорить царю: «Ты приказывал, чтобы я на твоего недруга, на царя Ахмата, был с тобой за один, и если он пойдет на тебя, и мне на него отпустить своих царевичей, а пойдет он на меня, то тебе сести на конь и на него пойти, или отпустить на него своего брата, и я с тобою на Ахмата-царя один человек. Да так же ты был бы на нашего общего недруга, на короля, со мной за один, и пожаловал бы, на том крепкое слово молвил и дал новый ярлык». Об этом последнем князь Звенец должен был говорить «накрепко». В доказательство того, что король недруг Менгли-Гирею, князь Звенец должен был говорить: «Король взял к себе твою братию и держит ее у себя на твое лихо». Но как вполне неопределенны были отношения Москвы к Ахмату, служит следующая часть наказа: «Если царь будет говорить, чтобы великий князь не посылал послов в Орду, то отвечать, что и прежде было уже говорено, т. е. нельзя не пересылаться, так как отчина государя с Ахматовой Ордой на одном поле; но если царь будет стоять на своем, то князю Звенцу за свой ответ крепко не держаться (не иматися). Потом если будет в Крым весть, что царь Ахмат на сей стороне Волги и кочует под Русь, тогда говорить Менгли-Гирею, чтобы он, по своему слову, пошел бы сам на Ахмата или послал брата. Да об этом деле тогда говорить всем вельможам, и если царь не захочет идти на Ахмата, то пусть бы шел на Литовскую землю или брата своего туда отпустил. А будет Ахмат за Волгой, то об этом не говорить.

Таково было состояние степных дел к весне 1480 года, по достоверным источникам. В Золотой Орде, как видно, боролись два влияния, московское и литовское. Но для полноты объяснения отношений к Крыму здесь следует сказать, что так как прежде Менгли-Гирей просил в случае несчастия убежища в московских владениях, то теперь князь Звенец привез Менгли-Гирею опасную грамоту о том, что в несчастии царь может добровольно приехать в Москву и добровольно отъехать. Князь Звенец должен был объявить при этом, что на ней великий князь крест целовал: у христиан больше этой клятвы нет, и что великому князю нельзя давать такой клятвы, какой требовал царь, а именно, что если великий князь не исполнит обещания, то быть ему убиту[84].

Тревога на пограничном карауле. Художник А. П. Сафонов

Таким образом, все зависело от того, что случится в отношениях великого князя к Ахмату, и возлагалась вся надежда на талант князя Звенца; что он сделал, увидим ниже, теперь же обратимся к Золотой Орде.

III

В 1517 году, 9 ноября, на слова литовских послов московским боярам, что они говорят о неисправленьях королей польских и Великих князей Литовских только за углом (потому что послам бояре неисправлений еще не говорили, а говорили императорскому послу Герберштейну), а если бы сказали, то они на то и ответ дали, тогда бояре стали пересчитывать неисправленья королей и начали так: «Не только Жигимонд, но и его предки, никогда не правили по докончанью: еще король Казимир был в докончанье с великим князем Василием Васильевичем, и было постановлено, что если над кем из них Божья воля станется, то быть в докончанье с детьми, и воля Божья сталась над великим князем Василием Васильевичем, и великий князь Иван Васильевич послал к королю Казимиру послов, чтобы учинился он с ним в любви, как был с отцом его, и король Казимир, не хотя докончанье правити, начал под государем подыскиваться, и учал безерменство наводить и к ордынскому царю Ахмату посылать, и навел его на землю государя, и приходил Ахмат под Угру, и в вожех у него были королевы люди, Сова Карпов и иные люди, и государя нашего Бог миловал, – и иных много дел было государю нашему от Казимира…»[85] Этих иных дел бояре не сказали, а указали на главное. Что же отвечали послы литовские на такое обвинение? Нам известно только, что при этих переговорах было много речей.

Об нашествии Ахмата под Угру существуют в наших летописях два рассказа: один – с официальным характером (этот рассказ мы можем видеть, например, в Никоновской летописи под 6988 и 6989 годами), другой же – враждебный к Ивану III. Здесь нужно заметить, что, может быть, рассказ враждебного летописца к Ивану III дошел до нас не в первоначальной чистоте; в лучшей форме этот рассказ мы можем видеть вставленным в Софийскую летопись, а в других летописях, которые если и имели рассказ, не подвергшийся многим перепискам, то тон и даже подробности его подверглись игре воображения составителей летописей. Также может быть, что составители летописи, когда брали в основу рассказ с официальным характером, все-таки подверглись влиянию талантливого враждебного летописца. Отвергать положительно подробности рассказа враждебного летописца нельзя, потому что сочинитель его, хотя и делает ошибки, но, как видно, был человек, вообще хорошо знакомый с делом.

После отъезда в Крым послом князя Ивана Звенца (16 апреля 1480) пришла весть к великому князю, что безбожный царь Ахмат Большой Орды идет на православное христианство, на Русь, похваляясь христианство разорить, а великого князя пленить, как было при Батые. Царь Ахмат уже слышал, что братья от великого князя отступили, притом он соединился с королем, с которым условился, что ему идти на великого князя полем, а тому от себя. Причина нашествия Ахмата была та, что великий князь ему выхода не платил. С царем была вся Орда – бесчисленное множество татар; он шел тихо вельми, ожидая короля, так как когда он пошел, то отправил к союзнику его послов и с ними своего. С весны великий князь начал отпускать своих воевод на берег, туда же на берег в Тарусу пошел и князь Андрей Меньшой; 8 июня был отпущен на берег в Серпухов, со многими воеводами, сын великого князя, великий князь Иван Иванович. Когда Иван Васильевич получил весть, что царь приближается к Дону, то вышел и сам на берег в Коломну. Это было уже 23 июля, и здесь великий князь стоял до конца сентября. Таким образом, берег был защищен, и татарам некуда было высадиться из степей. Узнавши все это, царь решился через литовские владения обойти Оку и, переправившись через Угру, вторгнуться в московские владения. Узнавши все это, великий князь велел своему сыну, Ивану Ивановичу, и брату, Андрею Меньшому, одному из Серпухова, а другому из Тарусы, идти к Калуге и встать на берегу Угры.

К октябрю месяцу татары, ведомые литовскими вожаками мимо Мценска, Любутска и Одоева, перешедши через Оку, подошли к Воротынску и встали на берегу Угры; но здесь броды и перевозы были уже заняты москвичами.

Прежде, когда Ахмат приходил под Алексин, то дело кончилось скоро: его отбили от берега. Теперь нашествие очень долго приготовлялось: Ахмат шел тихо и все поджидал помощи от короля, который не думал ему помогать, «понеже быша ему свои усобицы», и он уже отказал в помощи братьям великого князя, а Иван Васильевич предоставил им свободно бродить по Новгородским областям, зная, что отсюда его враги не получат уже никакой помощи. Стоя с войском с лишком два месяца в Коломне, Иван Васильевич получал все вести о движениях Ахмата. Из слов враждебного к Ивану III летописца можно заключить, что в Коломне великий князь и бояре рассуждали об образе обхождения с татарами. Два боярина, Ощера и Мамонов, были таких мнений, что за них враждебный летописец не знает, какой брани прибрать; так об одном заметил, что князь Иван Андреевич Можайский (надо помнить, что Можайский был враг отца Ивана III) его мать за волшебство сжег, а вообще их называет «богатыми, брюхатыми, сребролюбцами, предателями христианства, понаровниками бусурман». Между тем мы должны заметить, что эти бояре и их дети были людьми довольно образованными по тогдашнему времени; потом они являлись лучшими дипломатами по степным делам и в крымских Статейных списках дошли до нас записки об их посольствах, совершенно оправдывающие их от данного им названия изменников. Обхождения с татарами, которого советовали придерживаться Ощера и Мамонов, после постоянно держались, и покой московских границ от Степи, за время Ивана III, свидетельствует в их защиту. Из слов летописца можно понять, что Ощера и Мамонов говорили Ивану Васильевичу, что нужно отправить к Ахмату посла с поминками, побольше тех, которые дал король, и тогда Ахмат наверно повернет восвояси; в подтверждение этого мнения они могли указывать на то, что Ахмат идет «тихо вельми». Но враждебный летописец записал о боярах следующее: они напоминали великому князю бой под Суздалем, и что на нем великий князь Василий попался татарам в плен, и там подвергся побоям; а когда приходил Тохтамыш, то Дмитрий Донской бежал на Кострому, а не бился с царем; бояре говорили, что «от прародителей великого князя есть завет не поднимать рук на царя», и кончали свои убеждения следующими словами: «Побеги и не смей стать с царем на бой!» Нужно заметить, что в этом рассказе летописи потомству подана жалоба не на бояр, а на Донского, когда он сам стал управлять великим княжением, и вообще на весь «кровопийственный род», а главное, на человека, который, повинуясь мысли и думе этих бояр, оставил войско у Оки на берегу, городок Каширу сам велел сжечь и побежал в Москву. Но оказывается, что дело было проще: Иван Васильевич приказал войску идти на Угру к сыну, у которого был воевода князь Данило Холмский; сам же, не считая нужным сопровождать войско от Коломны до Калуги, 30 сентября поехал в Москву. Сюда явился великий князь, для того чтобы посоветоваться с митрополитом, своей матерью, князем Михаилом Андреевичем Верейским и со всеми боярами, и, кроме того, сделать многие распоряжения, об которых и враждебный летописец тоже упоминает: дмитровцев перевел в осаду в Переяславль, и что потом в это время прислали к великому князю бунтующие его братья с предложением помощи и будто бы говорили так: «Мы придем к тебе на помощь, если ты к нам исправишься и силы над нами не будешь чинить», и великий князь «отдался во всю волю своих братьев». А с официальным характером рассказ говорит, что братья великого князя прислали о мире, и он их «пожаловал по печалованью матери»[86], и пр. Далее враждебный летописец говорит, что когда великий князь въезжал из Коломны в Москву, то горожане, перебиравшиеся в осаду из посадов в город, начали упрекать бегущего государя, что он во время мира дурно управляет государством, а теперь выдает подданных татарам, потому что не платит царю выхода (выход, как известно, был в числе податей, и потому народ будто бы упрекал великого князя в таком тоне, что он этот выход не отдает царю, а оставляет себе). Когда же Иван Васильевич въехал в город, то владыка Ростовский начал называть его в глаза бегуном. Все это повело к тому, что Иван Васильевич, зная ропот граждан, опасался жить в городе, в своем дворе, и поместился в Красном Сельце и оттуда послал к сыну грамоты, чтоб ехал он в Москву; тот же не поехал от берега: мужество показал, брань принял от отца и не выдал христианство; тогда Иван Васильевич послал к князю Холмскому приказ схватить сына и привести в Москву, но и князь Данило того не сотворил.

Иван III. Старинная гравюра

Здесь мы должны заметить, что известная партия должна была с сочувствием говорить о знаменитом князе Холмском и о великом князе Иване Ивановиче. Так, по дошедшим до нас известиям, князь Данило первый из князей принужден был дать о службе клятвенную запись, по которой, за неисполнение обязательств, государь волен его казнить[87], и в то же время известно нам, что за хлопоты о сыне Ивана Ивановича Ряполовский потерял голову, а Патрикеевы были пострижены в монахи. Кроме этого оказывается, что враждебный летописец не совсем верно передает не только известный тон событий, но и самые события; так, он рассказывает, что великий князь жил в Красном Сельце две недели и его едва умолили возвратиться к войску. Но по самому посланию владыки Вассияна на Угру видно, что в Москве было молебствие о даровании победы над неверными и что великий князь обещал духовенству крепко стоять за христианство и льстивых людей не слушать, а об особенных умолениях ничего не сказано; потом срок пребывания в Красном Сельце, две недели, неверен; по рассказу с официальным характером оказывается, что Иван Васильевич пробыл в Москве с 30 сентября по 3 октября; что в этом рассказе не ошибка, то это можно видеть далее, что 9 октября, когда тоже не вышло двух недель с 30 сентября, совершилось чудо: у гроба митрополита Петра загорелась сама свеча, и ее отправили с послом к великому князю на Угру. Так или иначе, на Угре происходило следующее: когда Ахмат подошел к Угре, то увидал, что все войско великого князя тут стоит. Татары остановились на противоположной стороне и стали думать, как перейти реку; они подошли к берегу и начали стрелять, но русские отвечали также стрельбой из луков и пищалей; многих убили и не дали татарам переправиться на свой берег. Река разделяла врагов; в это время приехал к войску Иван Васильевич и остановился в Кременце; в это же время пришли на Угру князья Андрей Большой и Борис. К рассказу об этих событиях враждебный летописец прибавляет следующие подробности: Иван Васильевич, не обращая внимания на то, что толковал ему в Москве владыка Вассиян, послал к царю Товаркова с челобитьем и дарами, прося жалованья, чтоб отступил прочь, а улуса своего не воевал. Царь отвечал: «Жалую его добре, чтобы сам приехал бить челом, как отцы его к нашим отцам ездили». Но князь великий опасался ехать, подозревая цареву измену, и злого его помысла боялся. Это известие можно заподозрить: Ивану Васильевичу нечего было бояться, он просто не поехал, и дальнейшие слова того же летописца объясняют, что если были заведены эти переговоры с царем, то Иван Васильевич знал, с кем имел дело. Царь, слыша, что великий князь не хочет ехать, послал к нему сказать: «Сам не хочешь ехать, то пришли сына или брата»; князь же великий сего не сотворил; тогда царь опять прислал сказать: «Сына и брата не шлешь, то пришли Никифора Басенкова». Никифор прежде был в Орде, замечает летописец, и много алафу (т. е. жалования, взяток. – Ред.) татарам давал от себя, и за то был любим царем и его князьями. Но князь великий и Басенкова не послал. Когда в Москве узнали об этих переговорах, то владыка Вассиян написал длинное послание к Ивану Васильевичу, упрекая его, зачем он опять слушает тех людей, которых не слушать обещался, а по примеру бы Донского при Мамае и других знаменитых предков, как например, Владимира Мономаха, вступил бы в бой с неверными. Говорят, Иван Васильевич исполнился веселия, мужества и крепости после прочтения этого письма, но в бой с неверными все-таки не вступил, а те, не перепускаемые через реку, злились и кричали русским: «Даст Бог на вас зиму, то много будет дорог на Русь». Зима наконец пришла, реки стали, начались морозы великие, так что трудно было смотреть. Великий князь приказал отступить войску к Кременцу; татары же, которые были наги, босы и ободрались, 11 ноября побежали через литовские владения в степи. Через два дня после этого бегства, о котором, может быть, в Москве и не знали, русское духовенство приготовило соборное послание к великому князю, благословляя его на битву с неверными. В послании нет никаких намеков на обстоятельства, о которых так много говорится в послании Вассияна[88].

Некоторых летописцев при описании этого происшествия поразило то, что Орда и русские будто бы одновременно бежали друг от друга, никем не гонимые[89]. Но нас больше занимает, что такое за враждебный рассказ к Ивану III? В нем все сочувствие обращено ко всем русским, исключая только Ивана III, некоторых его бояр и его жены, «римлянки», которая, как известно, какова бы она ни была, но к нестроению известной партии пришла, и теперь об ней летописец говорит, что она с казною великого князя «бегала» на Белоозеро, а не хотела поступить так, как сделала мать великого князя, которая «изволила сидеть в осаде». Все выражения, для произведения известного впечатления на читателя, подобраны летописцем, авторитеты самые уважительные в России выставлены в укор Ивану III, а послание владыки Вассияна, если только оно не подделка, давало опору написать рассказ о нашествии Ахмата и подшутить над Иваном III так, чтобы потомки не очень-то благоговели пред первым русским государем, который даже мужества не имел и был до того слаб, что на него, сорокалетнего, могли навести ужас рассказы о плене отца у татар и т. д. Но странно только то, что можно было навести ужас рассказами на человека (притом человека XV века), который имел такие крепкие нервы, что в начале этого же года в Новгороде, в течение одного месяца, десятками казнил, сотнями пытал и десятками тысяч отправлял в ссылку. Самое нашествие Ахмата под Угру имеет немного более важное значение, чем нашествие его же под Алексин, и, кажется, вследствие этого летописного рассказа и послания Вассияна, ему придали особенное значение. Писал этот рассказ человек очень образованный и вставил его в летопись очень ловко, хотя и может броситься в глаза то, что официальный рассказ сокращен и находится перед посланием Вассияна; в нем уже рассказано, что Иван Васильевич находится в Кременце, а потом следует послание, и после него вдруг начинаются подробности о том, как Иван Васильевич въезжал в Москву и т. д. Этот рассказ мог написать не только человек начитанный и образованный, но такой, который мог своими глазами видеть государей и многих греков и славян, которые, сохраняя свои имения, но, не имея мужества, потеряли отечество и, поругаемые, скитаются по чужим странам. Завоевания, которые Иван III делал, были совершены с помощью дружины, во главе которой стояли князья и бояре; они в годы опасности отечества не выдали своего государя; но когда государственный порядок коснулся и интересов князей, то в это время, в минуту раздумья, они захотели взять себе всю славу знаменитых дел и указать потомству, что руководитель народа не так был велик, как можно судить по делам, случившимся при нем.

Стояние на Угре. Лицевой летописный свод

Карамзин, описывая нашествие Ахмата под Угру и поддавшись влиянию рассказа враждебного летописца, но в то же время желая спасти славу своего героя, говорит, что Иван Васильевич, помня, что было с Донским при Тохтамыше и с Витовтом на берегах Ворсклы, и, зная, что Золотая Орда ныне или завтра долженствовала исчезнуть, по ее собственным внутренним причинам, имел славолюбие не воина, но государя, а слава последнего состоит в целости государства, не в личном мужестве: целость, сохраненная осмотрительною уклончивостью, славнее гордой отважности, которая подвергает народ бедствию… и т. д. Но в истории России об летописи и послании Вассияна говорится так, что они «удивительным для нас образом смешивают две вещи: удаление великого князя от войска и бегство целого войска, покинутие государства на жертву татарам, что, по их словам, Ощера и Мамонов именно советовали».

Как бы то ни было, но Ахмат ушел от Угры; за царем ходили в погоню. Ахмат возвращался в степи через литовские владения и грабил их; пришедши на зиму к устью Дона, он здесь расположился. 6 января 1481 года он тут был убит царем Шибанской или Тюменской Орды, Иваком, который соединился с ногайскими мурзами, для отнятия у Ахмата награбленного в Литве. Кончивши успешно дело, Ивак известил об этом Ивана Васильевича[90].

IV

Выше мы видели, какой наказ получил князь Звенец, отправившийся весной 1480 года в Крым. Здесь обстоятельства благоприятствовали ему. Когда Менгли-Гирей в 1479 году занял крымский престол, то отправил не только в Москву, но и к Казимиру послов. Главным послом к королю был Ази-Баба, который дал присягу за своего царя и его князей, чтоб быть им с королем друг другу, а недругу недругом. Ази-Баба так же говорил от Менгли-Гирея о бывших крымских царях, Нур-Даулете с братом, которые приехали жить в Литву. Слабость Менгли-Гирея в это время, а главное, должно быть, потому что Казимир в это время завел дружественные сношения с врагом Менгли-Гирея, Ахматом, сделали то, что два посольства из Крыма были задержаны в Литве. В это время явился в Крым князь Звенец; Ахмат шел под Русь Московскую, и поэтому можно судить, как должен был действовать московский посол. Менгли-Гирей сам сел на коня, вышел из Перекопа и начал воевать Подольскую землю, дружа великому князю московскому. Казимир не помог братьям великого князя, не дал помощи и Ахмату, потому что, как мы видели, говоря об Новгороде, начал сношения с московским государем, и, как наша летопись говорит, что были у него еще свои усобицы. Казимир только после всего этого решился возобновить сношения с Менгли-Гиреем. От него был отправлен послом князь Иван Глинский, который должен был говорить, что его государь хочет жить с Менгли-Гиреем как жил с его отцом, а он, посол, приехал видеть присягу царя на том, что обещал Ази-Баба относительно Нур-Даулета и его брата. Глинский должен был, в случае вопроса царя, говорить:

«Король говорит, что не выступил ничего, а зачем же принял Нур-Даулета и Айдара? Ведь в докончанье стоит быть другу другом, а недругу недругом?», то говорить от себя, что король их принял потому, что, как и прежде бывало, когда на которого из царей придет не время, то они приходили в Великое княжество Литовское, и им в хлебе и соли не отказывалось, и как они добровольно приходили, так добровольно и уходили, и этим с теми, которые сидели в Орде на царстве, дружба не нарушалась; а Нур-Даулет с братом, как добровольно пришли, так добровольно и ушли и живут теперь, где им любо». Это посольство Глинского явилось к Менгли-Гирею уже поздно: Глинский встретил царя за Перекопом, когда тот шел опустошать литовские владения. Удружив московскому государю, Менгли-Гирей отправил посла к Казимиру, в ответ на посольство Глинского. Менгли-Гирей объяснял свой набег тем, что когда он отправил Ази-Бабу, то назначил срок для возвращения его, но он целых полгода не вернулся, а потому царь заключил из этого, что король присягу и приязнь отложил, а люди лихие эти мысли похвалили, и поэтому царь на коня всел и вышел из Перекопа; здесь его встретил Глинский, который всю правду поведал, но было уже поздно и лихих людей нельзя было осилить. К этим объяснениям один крымский князь прибавил, что набег был произведен потому, что Ази-Баба не возвращался, а они слышали, что из Литвы пошел к Ахмату посол. Несмотря на все эти обстоятельства, крымцы вступили в сношения с Литвой, и Менгли-Гирей просил у Казимира, точно так же, как и у Ивана Васильевича, себе опасной грамоты на свободный приезд и отъезд в Литву, на случай пришествия на него невремени, и предлагал дать своего сына в Литву, в знак приязни и правды. Казимир отвечал на это, что опасный лист даст, а сына примет с удовольствием и будет его держать в чести и ласке. Во время этих сношений с Литвой, в Крым пришло известие о смерти Ахмата, и Менгли-Гирей известил Казимира, что «царь шибанской, Ивак Солтан, с мурзами, пришедши, Ахматову Орду потоптали, самого его умертвили, людей и улусы его побрали и пошли прочь, а князь Темир с Ахматовыми детьми к нам прибежали; над Ахматом так сталось – умер: нам брат был, а вам приятель, то есть Божье дело, и были бы вы здоровы да мы, я же Ахматовым детям не пан»[91].

Менгли-Гирей обещал Казимиру дать присягу в своей приязни. Во время этих сношений князя Звенца уже не было в Крыму; он, исполнив свое дело, возвратился в Москву. Весной 1481 года поехал в Крым боярин Тимофей Игнатьевич Скряба; он должен был говорить: «Ахмат на меня приходил, но Бог милосердый помиловал меня от него; а ныне весть пришла, что царя Ахмата в животе не стало, и ты бы пожаловал: кто будет на его юрте и подкочует к моей земле, и ты бы на того пошел». О своих отношениях к Казимиру великий князь приказал говорить:

«Ныне король дал послам через свою землю путь, и прислал ко мне король, чтобы между нами были любовь и докончанье, и я к нему своих послов отправил, и каково между нас дело будет, то тебе будет ведомо». Если Менгли-Гирей захочет идти на Литовскую землю, то Скряба должен был говорить: «Чтобы царь пожаловал, шел бы на Ахмата, или кто на его юрте, а об том государь не наказывал, чтобы тебе идти на Литовскую землю». Но так как переговоры у Ивана Васильевича с Казимиром продолжались, то какую уступку из своих приобретений хотели теперь сделать москвичи, служат доказательством следующие слова наказа Скрябе: «А услышит, что король пошел на великого князя, то говорить царю, чтобы он сам сел на конь и пошел на короля». Иван Васильевич уступок не сделал, Казимир же за это на него войной не пошел. Вследствие этих обстоятельств Скряба должен был проговорить только первую часть наказа, из которой было ясно, что Москва с Литвой помирились. Сейчас мы видели, в каких отношениях Менгли-Гирей был к Казимиру, и поэтому Менгли-Гирей дал такой ответ, который очень обеспокоил московское правительство. В следующем 1482 году, в марте месяце, из Москвы был отправлен Юрий Шестак, который вез с собой Тимофея Скрябу для выдачи его татарам. Шестак говорил царю от великого князя: «Говорили нам твои послы, что будто бы я тебе наказывал, с своим боярином Тимофеем, чтобы ты помирился с королем и не воевал его земли, до тех пор пока к тебе будет весть от нас, и что ты по всему этому сделал. Так я тебе этого не приказывал, а говорил, что король присылал ко мне своих послов о любви и докончанье. Если же все это наговорил тебе мой посол боярин, не по нашему наказу, то я его к тебе послал, и он перед тобою». В это время благоприятные обстоятельства для Казимира в отношении Крыма прекратились: разбитая Иваком Орда начала опять собираться около Ахматовых сыновей, и поэтому Шестак должен был прибавить к своим речам, что с великим князем король мира не хочет и посылает в Орду моих недругов поднимать. Шестак должен был стараться, чтобы Менгли-Гирей был с великим князем на короля недругом «именем», и если у него есть шерть к Казимиру, то ее бы сложил. Вслед за Шестаком в мае месяце поехал в Крым другой посол, Михайло Кутузов. Причина его посольства объясняется его речами к Менгли-Гирею: «После того как послали к тебе боярина Юрия, то приехал ко мне от короля посол Богдан, и король мира не хочет, не отдает мне моих городов, и ты бы к королю шерть сложил и рать бы на него пустил». Если царь скажет, что он помирился с королем, по приказу великого князя с боярином Тимофеем Скрябою, то Кутузов должен был сказать: «Если бы государь то приказывал, то он тебе боярина не выдавал бы». Для Ивана Васильевича, как видно, было необходимо, вследствие своих отношений к Казимиру, нападение Менгли-Гирея на литовские владения. Особенных подробностей об отношениях Орд между собой и их внутреннем состоянии мы не знаем, но следующие пункты наказов Шестаку и Кутузову отчасти объяснят, почему Иван Васильевич надеялся, что Менгли-Гирей, так или иначе, но нападет на литовские владения. Шестаку было приказано, что если придет к нему на дороге достоверная весть, что «царь в Крыму переменился», то воротиться домой. А Кутузову было приказано: «И учнет царь говорить: “Как мне на короля рать послать: Именек (значительный крымский вельможа) от меня бежал и наводит на меня моих недругов, а люди мои в розни”»; тогда Михаилу сказать: «Будет нельзя большой рати послать, то пошли сколько пригоже!» И учнет царь говорить:

«Я шерть к королю сложу и на него рать пошлю, а великий князь поберег бы моего дела – брата моего Нур-Даулета держал бы у себя»; – и Михаилу на это сказать: «Государю моему никакой корысти нет выпускать твоего брата, и держит он его для твоего дела, а твое дело и вперед хочет смотреть». Вообще же Кутузову было наказано, как бы долго ни было, но непременно дождаться того, когда царь пошлет свою рать на Литовскую землю[92].

Как надеялись в Москве, так и случилось: весной приехал в Москву королевский посол с требованием Новгорода и Великих Лук, летом был бунт в Литве Бельского с товарищами, и после этого в сентябре месяце Менгли-Гирей со всей своей силой напал на город Киев, потому что сюда именно или на Подол, советовали ему идти московские послы. Татары зажгли Киев с двух сторон; те жители, которые выбегали из города, попадались в плен татарам; киевский наместник Хоткевич с семейством тоже выбежал из города и также попал в их руки. Татары много пакостей при этом учинили: Печерскую церковь и монастырь разграбили, многие жители забежали в пещеры и там задохлись. Татары погнали пленных в Крым, а Менгли-Гирей служебные сосуды Софийского храма, золотые потир и дискос, прислал к Ивану Васильевичу.

Казимир IV. Неизвестный художник

Но может возникнуть вопрос: почему Иван Васильевич не воспользовался столь благоприятными обстоятельствами этого времени? Если Казимир дозволил поочередно отделаться Ивану Васильевичу после завоевания Новгорода от братьев и Ахмата, то теперь и Иван Васильевич выдал Казимиру Бельского с товарищами и не помог Менгли-Гирею, хотя, впрочем, последнему вперед объявлял, что помочь не может. Так еще Юрию Шестаку было наказано, что если царь будет говорить: «Великий князь приказывает мне шерть к королю сложить, а великий князь на короля идет ли?», отвечать: «Государь мой делает нынче свое дело с Казанским». Действительно, после смерти казанского царя, Ибрагима, умершего около 1480 года, в Казани начались смуты, и Иван Васильевич долго был занят казанскими делами; в 1482 году он посылал рать на Казань, на царя Ильгама: воеводы великого князя простояли все лето на Волге и, помирившись с царем, пошли домой[93].

Крымско-татарский всадник. Европейская гравюра XVI в.

Так кончился 1482 год; в марте следующего года поехал в Крым послом князь Иван Лыко, долженствовавший говорить царю от великого князя, по случаю взятия Киева: «Ты как свое слово молвил, так и дело исполняешь, и я тебе за то челом бью». Как прежние послы, князь Лыко должен был просить царя идти на недруга короля и указывать на то, что великий князь для царя держит у себя его братьев[94]. Ни летописи, ни официальные бумаги за лето 1483 года не сообщают ничего особенно важного о степных делах; самый наказ князя Лыко состоит из общих мест; только можно предположить, что воеводы по-прежнему должны были быть готовыми к тому или другому делу. 1484 год не ознаменовался тоже ничем особенно важным, хотя за это время мы имеем и более материалов, чем за предшествовавший год, однако они только показывают, как развивались события. 11 апреля послал великий князь воевод своих на Казань и посадил вместо Ильгама царя его брата Мухаммад-Амина[95]. Потом еще в марте князь Ноздреватый, отправленный послом в Крым, должен был, кроме обыкновенных речей о короле, говорить, что Нур-Даулета держит у себя великий князь, а он хотел было бежать; и притом великий князь просил Менгли-Гирея, чтобы он защитил его, если пойдет на него ордынский царь. Об этом царе прежде ничего не упоминалось в посольствах в Крым: то был Муртаза. После отправления в марте посольства в Крым, в июне отправлены были туда же грамоты и наказ князю Ноздреватову, чтобы говорить от государя к царю: «Приехали ко мне мои люди из Орды и сказывают, что у царей Муртазы и Седе-Ахмата есть королевы послы, и идти им из Орды скоро, и если они еще не прошли, то царь, если пригоже, поберег бы своего дела и моего и тех королевских послов велел бы постеречи; да сказывают, что те послы ходят в Орду и из Орды близко Перекопа; да и вперед бы велел стеречи послов литовских, если пригоже». При этом было наказано, что если царь спросит, что он слышал, что у великого князя был королевский посол, Ян Забережский, то сказать, что он был о порубежных делах[96].

Важные события приготовлялись. Были ли у Казимира в 1483 и 1484 годах сношения с Менгли-Гиреем, утверждать, кажется, нельзя, и Хоткевич сидел в плену. Но в 1484 году случился голод в Золотой Орде, и в следующую зиму ордынский царь, Муртаза, пришел в Крым зимовать. Так как мы могли из посольств видеть, что вражда между Ордами не прекратилась, то Менгли-Гирей схватил Муртазу и послал его в Кафу; кроме того, он отправил своего меньшого брата на остатки Орды, Темирев улус, и достал их – разогнал. Тогда другой Ахматов сын, Седе-Ахмат, вместе с князем Темиром, изгоном пришел на Менгли-Гирея, разбил его, так что тот тайно убежал с боя из своей Орды; Седе-Ахмат освободил Муртазу и посадил его на царстве. Менгли-Гирей просил себе помощи у султана[97]; но Иван Васильевич, узнавши об этих событиях, послал под Золотую Орду князей, уланов и казаков, т. е. служащих ему татар, и велел им преследовать ордынцев и отнимать у них крымский плен. Все эти последние события были ранней весной 1485 года, и Иван Васильевич только 31 июля отправил в Крым сказать Менгли-Гирею об этом и объявить, что раньше известить не мог потому, что между Крымом и московскими владениями в поле ходят их недруги, и поэтому проехать нельзя[98]. Посланные под Орду татары великого князя пробыли в степях все лето и отнимали у золотоордынцев пленных крымцев. Таковы были дела с одной стороны степей, а с другой – казанские дела тоже не прекращались. После того как прошлым годом Мухаммад-Амин был посажен на престол, он опять потерял его; но великий князь послал в Казань снова Мухаммад-Амина и дал ему войско; дело кончилось тем, что Мухаммад-Амин победил, а соперник его, Ильгам, сбежал с Казани[99]. Таким образом, Иван Васильевич весь год был занят татарскими делами, и поэтому покорение Твери в два приема (в 1485), кажется, может объясниться так, что Иван Васильевич, начавши дело с ней зимой, поспешил потом помириться, а когда освободился от казанских дел, то тотчас же порешил окончательно и с Тверью, которую возбуждал Казимир. Казимир не помог Твери, не помог он и ордынцам. Что было в конце лета и зимой 1485–1486 года, нам может объяснить постоянный источник известий о том времени, наказ послу в Крым. В марте 1486 года отправлен был послом в Крым боярин Семен Борисович; он должен был говорить Менгли-Гирею от великого князя: «Посылал ты ко мне посла и известил, что король, недруг наш общий, хотел на тебя идти, а которые люди твои были посланы ко мне Киевскою дорогою, и он велел их поймать. И ты ко мне наказывал, что король идет на тебя, и мне бы королю крепко недружбу учинить, то я с тобой на нашего общего недруга один человек». Далее наказ объясняет, что Менгли-Гирей просил у Ивана Васильевича, если Муртаза и Седе-Ахмат будут на этой стороне Волги и пойдут на Крым, то послать Нур-Даулета с царевичами и татарами на них. На это Иван Васильевич отвечал, что татары и так все лето были под Ордой. Потом наказ открывает, что Иван Васильевич ссылался с Казимиром в это время. Мы это знаем, и кроме этого наказа, из дошедших до нас посольств Казимира в Москву, в которых он, во-первых, объявляет, что тверского князя принял и в хлебе-соли не отказал, во-вторых, приглашает Ивана Васильевича к союзу против турок[100]. Эти пересылки наказ объяснял так, что великий князь с Казимиром пересылается о мелких порубежных делах (что и было отчасти предметом сношений), а «гладкости в сношениях на которые нет». Так как Иван Васильевич в августе 1485 года взял Тверь и это считал победой над Литвой, то в наказе говорилось, чтобы царь «пожаловал, послал своих людей на королевскую землю, потому что чем недругу истомнее, тем лучше, а люди государевы землю королевскую беспрестанно имают». В каких отношениях после взятия Твери был Иван Васильевич к Казимиру, служит следующая часть наказа: «Пойдет царь на Литовскую землю и захочет Семена с собой взять, то ему отговариваться; но если ради Семенова отговора царь будет отлагать свой поход, то ему идти; причем если захочет идти к Путивлю, или на Северу, то говорить, чтобы шел на Подол, или киевские места.

Еще Семен Борисович не воротился из Крыма, как Менгли-Гирей прислал в Москву грамоту, извещая, что стоит на общего недруга и с ним не помирится; да так же извещал, что король послал своего человека в Орду и ведет к себе Муртазу и Седе-Ахмата и хочет с ними мириться крепко. На эти грамоты был ответ (3 августа), что король явно ведет царей на Менгли-Гирея; если они будут близко, то ему иного дела, конечно, нет, кроме этого[101]. В сентябре, после отсылки этих грамот, приехал из Крыма и Семен Борисович: он привез ответ от Менгли-Гирея, уже отличающийся от предшествующих грамот: «Что ты мне говорил о Литовской войне, то того дела мне делать нельзя теперь, а можно зимой; Орды же я не боюсь, и если цари пойдут на великого князя, то я на них пойду, а на меня пойдут, то великий князь послал бы на них моего брата»[102].

Этот ответ объясняется следующим: когда прошлогодняя гроза со стороны Орды прошла, то Менгли-Гирей послал к Казимиру своего человека с предложением, по-прежнему быть в братстве и дружбе; требовал у него поминок и выкупа за пленных, взятых в Киеве; Казимир на это отвечал, что он всегда стоит в своей правде и никогда не выступает; а царю известно, как он сам своей правды не сдержал, и поэтому Казимир предлагал Менгли-Гирею подтвердить снова свою правду и наконец прямо говорил: «Мы слышали, что царь теперь слуга турецкому царю: так сам бы посмотрел: он, будучи вольный человек от отцов, теперь как свою честь уважает, и если бы турецкой, враг короля, пошел на его землю, то царь на чьей стороне стоял бы? А король теперь готов вместе с другими государями на турецкого»[103].

Но обстоятельства повели к тому, что Менгли-Гирей стал действовать в пользу Москвы. В степях, в течение лета 1486 года, происходило то, что бывшая Золотая Орда рассыпалась по степи и грабила попадающееся. Иван Васильевич на разбойников высылал Нур-Даулета с татарами. В начале марта 1487 года поехал в Крым посол, которого наказ объяснил нам состояние степных дел. Он должен был говорить Менгли-Гирею:

«Ордынские люди стерегут наших послов, едущих по степям, и прошлым летом только сами послы приехали к тебе, а с людьми, которые их провожали, сам знаешь, что сталось и убытка в том мне много учинилось. Да нынче пришли ко мне достоверные вести из Орды, что оттуда вышли многие люди стеречи наших послов: так ты поберег бы того дела, чтобы между нами путь не затворился, и отправлял бы людей на встречу послам». Весной 1487 года известил Менгли-Гирей в Москву, что на него идут сами ордынские цари, что он схватил королевских послов, присланных к нему, и спрашивал, что с ними делать. Эти послы, вероятно, были те, которые поехали с вышеизложенным ответом на посольства Менгли-Гирея. Вследствие этих присылок Иван Васильевич отправил Нур-Даулета с его татарами на ордынцев, и в то же время послал к Менгли-Гирею, извещая его насчет королевских послов: «Король, наш общий недруг: ино сам знаешь, как тебе над его послами учинить». Посланному с этими словами наказано было, что если царь спросит, что же, однако, учинить над послами, то отвечать: «Сам ведаешь, как недругу недружбу чинить: чем ему досаднее, тем лучше».

Муртаза, который только стращал Менгли-Гирея своим появлением в степях и не давал ему возможности быть в миру с Москвой и Литвой и обоих их грабил, придумал еще следующее. Его постоянно беспокоили татары великого князя, которыми иногда предводительствовал Нур-Даулет. Муртаза прислал Ивану Васильевичу следующую грамоту: «Нур-Даулет царь от отца моего до сех мест со мной в любви был, а Менгли-Гирей в своей правде не устоял, и нынеча он наш недруг, и я надежду имею вместо него царем Нур-Даулета учинить и послал его звать к себе; и ты за то не постой и к нам отпусти, а жены и дети его останутся у тебя. Если Бог помилует и тот юрт даст, то тогда он у тебя их добром возьмет. Менгли-Гирей тебе друг, но и Нур-Даулет тебе не недруг же, а он нам пригож»[104]. Муртаза о своей любви и желаниях извещал так же Нур-Даулета. По этому поводу Иван Васильевич в октябре 1487 года через посла, Дмитрия Шеина, извещал Менгли-Гирею: «Муртаза прислал к твоему брату ярлык свой, и зовет его к себе на тебя, и ко мне прислал о том же ярлык, и я, берегучи твоего дела, Муртазины ярлыки взял у Нур-Даулета и к тебе послал». Но из наказа Шейну оказывается, что Менгли-Гирей уже знал о замыслах Муртазы и прислал к Ивану Васильевичу грамоты, на которые тот давал следующий ответ: «Ты зовешь своего брата к себе, чтобы стать вам на своем юрте за один на своих недругов: так ведь Муртаза звал твоего брага на твое лихо, и я поэтому твоего ярлыка к Нур-Даулету не послал и свое слово не сказывал, берегучи твоего дела». Но Менгли-Гирей этим не успокоился, он Шеину ответил, что о Нур-Даулете пришлет со своими послами «маленькое словцо». На это маленькое словцо Иван Васильевич после, в 1488 году, отвечал следующей грамотой: «Тебе ведомо из старины и от отцов ваших, на одном юрте два господаря бывали ли? А где бывали, то какое добро между них бывало ли? А насчет того, чтобы укрепить Нур-Даулета, чтобы ему под тобою царства не хотеть, то когда он будет с тобой, так мне почему ведать, что будет у него в мысли? Вы с Нур-Даулетом одного отца дети, а после отца вашего сколько лет был Нур-Даулет на царстве? Ведь те же люди ему служили, которые и тебе служат? А по чем ведать мысль твоих людей: все ли они хотят твоего господарства? Это моя мысль о твоем деле, а какая твоя, и ты меня об том извести! А я теперь твоей грамоты и слова Нур-Даулету не передавал и не передам до тех пор, как нам твоя мысль будет об том, а если захочешь, мы к тебе Нур-Даулета отпустим»[105]. Менгли-Гирей не присылал своей мысли об этом деле. Но так как, кроме Нур-Даулета, был в Москве еще другой младший брат Менгли-Гирея, Айдар (который, впрочем, был в заключении), то когда Менгли-Гирей просил отпустить к себе старшого, писал, что король хочет Айдара выкрасть; на это Иван Васильевич отвечал, что он его содержит в крепости; а когда Менгли-Гирей обещал об Нур-Даулете прислать маленькое словцо, то известил, что если король хочет выкрасть Айдара, то может, потому что он его не боится. Выход Муртазы в 1487 году в степи с своих кочевьев окончился по-прежнему ничем. Но в это время сам Иван Васильевич был, как в 1486, так 1487 году, занят казанскими делами, где переменялись цари, то Ильгам, то Мухаммад-Амин. К этим казанским делам приметался и Крым, потому что мать Мухаммад-Амина, Нур-Салтан, вышла замуж за Менгли-Гирея и поэтому стала хлопотать у московского государя о сыне. В марте 1487 года Иван Васильевич приказал сказать Нур-Салтан: «Что писала в своей грамоте о своем сыне – Мухаммад-Амине, мы как наперед его добра смотрели, так и ныне смотрим, как Бог поможет». В 1486 году Иван Васильевич посылал свои войска на поддержку Мухаммад-Амина на казанском престоле; однако же он там не удержался, и Ильгам, должно быть, осенью, согнал Мухаммад-Амина с Казани, пришедши из Ногаев, по приглашению казанцев. В марте Иван Васильевич обещал матери Мухаммад-Амина поддержать ее сына, а 11 апреля отпустил воевод своих к Казани; 24 апреля туда же отправился Мухаммад-Амин; 18 мая воеводы были под Казанью, а 9 июля Казань была взята. Ильгам с царицею, братьями, сестрою и с множеством князей были приведены в Москву; их великий князь разослал в заточенье в Вологду, Каргополь и Белоозеро[106]. После этого 10 августа Иван Васильевич отправил в Крым сказать: «Посылал я на недруга своего, Ильгама, царя казанского, своих воевод: наши воеводы Казань взяли и царя Ильгама поймали, с его братией и князьями, а Мухаммад-Амина на Казань посадили». После этого казанский царь, опираясь на московскую силу, должен был принять участие в степных делах. В октябре того же года, как сел на престол Мухаммад-Амин, послу, Дмитрию Шейну, наказано было, если спросят: «К казанскому царю послал ли князь великий, чтобы он слал свою рать на наших недругов?», то говорить: «Государь хотел послать об том часа того».

Между Ордами Крымской и Золотой после 1487 года ничего важного не происходило. Цари начали кочевать на севере Азовского моря, и поэтому внимание Менгли-Гирея было поглощено их движениями. Иван Васильевич, извещая Менгли-Гирея, что посылает постоянно Нур-Даулета на Муртазу, объявлял, что люди от ордынцев стерегут послов, едущих в Крым, и поэтому нужно устроить хорошие сообщения, и, кроме того, указывалось, чтобы Менгли-Гирей, действуя против недругов, ссылался с братом, находящимся в степях. Вследствие того что ничего важного между ордами не происходило, то и сношения по поводу степных дел с Крымом сделались очень однообразны. После Нур-Даулета на Орду в Степи стал выходить его сын, Сатылган; в этих степных походах участвовали иногда казанцы, когда были свободны от их врагов, ногаев. В 1491 году был предпринят довольно значительный поход в Степь, с участием великокняжеских воевод, потому что узнали в Москве, что цари идут на Менгли-Гирея к Перекопу. Золотоордынцы, узнавши об этом походе, ушли в свои кочевья[107]. Главная забота относительно золотоордынцев заключалась в том, чтобы они наконец ушли за Дон, к Кавказу. Так как с конца восьмидесятых годов начались отъезды литовских служебных князей, то теперь Ивану Васильевичу особенно нужно было, чтобы Менгли-Гирей начал свои нападения на литовские владения. В апреле 1490 года московский посол в Крыму, князь Ромодановский, прислал грамоту к великому князю, что царь ему говорил: «На царей ордынских и на короля я с великим князем один человек, и доколе буду жив, мне с королем в миру не бывать. Я, государь, царю говорил, что пойдут цари к черкасам, и тебе, господине, идти на королевскую землю». Царь мне сказал: «Даст Бог, управимся с большими недругами, то королевской земле от нас не отдалеть». Менгли-Гирей искал всюду помощи на золотоордынцев: он обратился к султану, и тот ему прислал на помощь до 2000 человек, и приказал в то же время царям, чтобы они ушли с того поля прочь. Наконец Менгли-Гирей обратился за помощью и к Казимиру; но эти сношения не были особенно мирны; вот письмо Менгли-Гирея к Казимиру, которое можно отнести к этому времени: «Говорите, что московский великий князь велел мне королевскую землю воевать: как мне московский князь может такое слово сказать? Вы это слово из мысли выкиньте!»[108] Когда московский посол узнал об этих сношениях, то обратился к царю и после так описал свой разговор с ним: «Приехал к тебе твой человек от короля и с чем приехал, добро мне написать к моему государю». Царь отвечал: «Пиши к великому князю, из моих уст слышавши, – посылал я к королю о моих побитых людях и чтобы он дал помощь на Орду, и он мне отказал: “Нынеча у меня дети между собой секутся и помочи от меня нет”. И я царю молвил: «Государю моему нужно, чтобы у тебя с королем дружбы не было», и царь молвил: «Дружбы у меня с королем нет, да и дела мне до него нет».

Наконец к 1492 году Ахматовы дети ушли за Дон, к Каспийскому морю, и московский посол в Крыму, Лобан Колычев, должен был говорить от великого князя Менгли-Гирею: «Приказывал ты со своими послами, что хочешь идти на королевскую землю, так ты ведаешь, как наш недруг король нам недружбу учинил и наших недругов, Ахматовых детей, на нас навел, и каково они лихо тебе учинили; и ныне те, недруги наши, от нас поотдалели, и ты бы теперь пошел на королевскую землю, и я хочу на него идти, а тебе ведомо, как я тебе помогал на Ахматовых детей». Уже давно послы в Крыму начали говорить об отъездах князей из литовской в московскую службу, и теперь посол должен был говорить, что «люди великого князя со всех сторон берут королевскую землю – от Новгорода, Пскова, Твери и Московской земли; а князей Воротынских и Бельских великий князь от короля с их землею поймал…» и т. д. В июне того же года Лобан Колычев прислал в Москву записку о крымских делах и в ней писал: «Царь мне говорил: “На короля и Ахматовых детей я один человек с великим князем; а что мне на королевскую землю идти, то я нынеча так вздумал: есть на королевской земле, ниже Товани, на той стороне Днепра, городище над Днепром (Очаков), и нынеча я пошел со всеми людьми тот город делать, и как сделаю, то буду недругу недружбу чинить”». Об Орде Ахматовых детей Колычев писал: «Про Ахматовых людей сказывали вести царевы люди, что они зимовали в поле, да на весне угонили у Орды стадо, и за ними с погоней пришел один царевич, и царевы люди погоню побили, а царевичу голову срезали да к царю привезли, перед моим приездом дней за шесть. Да ныне приехал царев человек из Орды и сказывал, что она пахала пашню на Куме, а пошла, сказывает, на черкасцы воевать…» Сам Менгли-Гирей писал также к Ивану Васильевичу, и из его письма мы узнаем, что литовцы прежде, когда Ахматовы дети сдерживали Менгли-Гирея, как мы видели, гордо с ним обращались; теперь же, когда на Севере начались отъезды князей с отчинами, а Ахматовы дети откочевали к Кавказу, то, с одной стороны, сам Менгли-Гирей хотел получить поминки с Литвы, а с другой, как он извещал: «Король большого посла уже послал к нам, и хотя он не приехал, но его слово то:

«У меня два брата твои в руках, им я дал поместья и против тебя не пущу; когда Орда придет, то будем с тобой против них недругами; а что к отцу твоему ежегодно посылал я поминков, то и тебе пошлю, только бы между нами было добро и послы бы ездили». Далее Менгли-Гирей продолжает: «Наша мысль такова: с королем коли недружбу принять, то малая недружба – ничто, а недружба пойдет так: нынешние зимы с женами и со всеми улусами в свой город кочую (в Очаков) и королю с обманом добрые речи молвлю, а ты своих тысячу людей полем пришли – я возьму тебе Киев, и в Литве как против нас обоих стоять: Вильну и Краков даст Бог возьмем…» Но Менгли-Гирей свой разбойнический характер не только выказывал в этом плане, но как бы в вознаграждение за то, что, по-видимому, отказывался от литовских поминков, требовал их от Ивана Васильевича, и не только обыкновенных, которые ему посылали, но еще: «В Кафу ездил и зимовал, истратился и задолжал 100 000 денег да 33 000 алтын, надобно в шесть месяцев отдать, и ты братство свое учини, от долга сего меня избавь и в сором и ложь не введи…» 30 августа 1492 года поехал с ответом на эти письма Менгли-Гирея Константин Григорьевич Заболотский; его наказ был следующий; говорить царю: «Ныне, по Божьей воле, нашего недруга, короля Казимира, не стало, а его дети нам так же недруги, и ты бы шел на них ратью, а миру с ними не брал, сам я хочу тоже сесть на конь против них; а что ты город делаешь, то нам сказывают, что он далеко от Литовской земли, у устья Днепра, так ты садись на конь и иди на Литовскую землю не мотчая!» Заболотскому наказано, не отговариваясь, идти вместе с царем в Литовскую землю, и если царь, повоевавши, воротится в Перекоп, то говорить, чтобы опять шел.

В это время Заболотскому предстояло много трудов в Крыму. Перед тем как ему приехать, обещанный посол от Казимира явился уже от Александра. То был князь Иван Борисович Глинский. Посольство его к царю состояло в следующем:

«Наш отец, перед назначенным к тебе послом, отправил к тебе своего толмача, чтобы ты прислал Тимеша Улана, в заклад того посла, пока он вернется от тебя, так как перед этим ты послов отца нашего задерживал и иные из их у тебя в Орде умерли. Теперь отца нашего в животе не стало, и мы посла, назначенного им к тебе, не задержали и послали, а ты бы вспомнил присягу отца твоего да и твою, и вспомнил бы, что когда которому царю или царевичу Орды Перекопской бывало несчастие, то они нигде коня потного не расседлывали, кроме как только в нашей отчине, и им у нас в хлебе и соли не было отказу. И ты, если хочешь жить с нами и быть, как твой отец с нашим отцом, то перед князем Глинским дал бы правду и послал бы своего посла к нам». Далее Глинский должен был говорить о городе, который строил Менгли-Гирей[109]. Действовать против сношений, заведенных Менгли-Гиреем с Литвой, Заболотскому отчасти облегчалось только тем, что царь перед его приездом писал в Москву: «Король (то есть великий князь) прислал своего посла, но то посол легкий с легкими поминками»; но все-таки Менгли-Гирей твердил старое, что он город строит: «А как тот город содержать, то на харчи денег нет… да еще приказывал я о своем долге». Когда же Лобан Колычев напоминал царю, чтобы он шел на литовские земли, то получал ответ: «Тебе ведомо, что послал свою мысль к своему брату, великому князю, и жду его ответ».

Об делах крымцев сначала, по-видимому, приходили утешительные известия. Заболотской писал (грамота его получена 31 декабря): «Я говорил царю накрепко, чтобы он поймал литовского посла, и он его поймал на Михайлов день (8 ноября), а сам объявил, что садится на конь, но мне с собою идти не велел, и мы поэтому с Лобаном Колычевым решили послать с ним своих казаков, чтоб они видели, как царь будет дело делать». Вслед за этой грамотой приехал в Москву Лобан Колычев с послами Менгли-Гирея, который в грамоте своей писал, что Глинский, кроме выше приведенных предложений, объявлял от Александра, что «он готов заплатить те деньги, которые царь занял в Кафе, и вперед платить определенные поминки, но он, Менгли-Гирей, ждал ответа об этом от великого князя и теперь, веря словам Заболотского, идет на Литву». Но так как и из Москвы этих денег тоже не дали, как из Литвы, то Заболотский писал, что дела находятся в следующем состоянии: «Царь отпустил литовского посла на Николин день (6 декабря) и мне говорил, что ему после били челом вельможи. Да мне, государь, царь не верил, что ты Литовскую землю воюешь и сам хочешь сесть на конь, да только тогда, когда приехал от Александра Литовского толмач с грамотами и с речами о Глинском, и сказал, что ты воюешь и города поймал, то мне царь поверил и сел часа того на конь, а того толмача с собой взял. Да я попытал царя о после литовском; и он мне сказал: “Быть ему пойману у меня в новом городке, как туда дойду”. При этом Заболотский извещал, что царь посылал одного сына Мурзы воевать и про великого князя отведывать, и они воевали между Киевом и Черниговом, а сказывают, много полону брали. Об этом набеге Менгли-Гирей писал, что татар пошло 500 человек, и они об рати великого князя ничего не знали, а он, царь, приказал им там в поле зимовать, и они зимуют: «Коням их истома пришла, и что с ними сталось, не ведаем; да еще посылал людей под Киев воевать, и они, повоевавши, пришли назад; да на дороге встретились они с ордынскими казаками, и были пограблены».

Таким образом, из вышеизложенного можно видеть, что в настоящее время в Крыму открылся аукцион, так как для обоих государей, московского и литовского, нужно было направить Крымскую Орду, куда им хотелось. Но в это самое время в Литве готовились встретить Менгли-Гирея. Александр назначил посольство в Польшу, извещая, что «перекопской царь вышел из Крыма, идет к своему городу, что на этой стороне Днепра, только неизвестно куда этот поганин потянется, и если обернет на литовские пределы, то Ян Альбрехт дал бы помощь на неверных»[110]. В Крым же Александр писал к царю: «Ты к нам прислал, объявляя, что хочешь доброго житья и в то же время, после своего посла, пустил в нашу землю войну: Гораздо ли так делается? Доброе ли то знамя приязни? И если хочешь с нами доброго житья, то войны в наши земли не пускай, а пленных людей выпусти!»[111] Опасности со стороны Ахматовых детей теперь для крымцев не существовало; Заболотский извещал в Москву: «Сказывают, Орда под Астраханью; а сказывают, что на нее идут ногаи; а Орда, государь, сказывают голодна». К этим красноречивым словам Менгли-Гирей прибавил в своей грамоте: «Наши люди встретили Ахматовых детей людей, что пришли наших улусов грабить, и я велел их побить».

После получения этих известий из Крыма почти полгода не приходило никаких вестей, так что в середине июня Иван Васильевич отправил своих татар с грамотами к Менгли-Гирею и Заболотскому, чтобы узнать, что делается в Крыму. Но когда были посланы эти татары, то пришли из Крыма грамоты от Менгли-Гирея, из которых Иван Васильевич немного узнал. Менгли-Гирей писал, что он посылал людей на Литовскую землю и сам почал садиться на коня, но за зимой нельзя было того делать, и обещал, что в следующее лето, как жнитво будет, пошлет рать под начальством сына. На эту грамоту последовал соответствующий ответ; в то же время Иван Васильевич приказывал Заболотскому, чтобы он объяснил ему, почему Менгли-Гирей сам не ходил воевать Литву, и что такое значит, что он пишет, будто его люди беспрестанно и много землю воюют, а в Москве знают, что воюют небольшие отряды (малые люди). В октябре были наконец получены достоверные вести из Крыма, из которых оказалось, что Менгли-Гирей все еще ожидал, или из Литвы, или из Москвы, себе денег.

В Литве об отношениях к Крыму рассуждали так же, как и в Москве; как из Москвы Нур-Даулета с братией обыкновенно выпускали против золотоордынцев, так и из Литвы выпустили одного из братьев Менгли-Гирея с воеводой Черкасским, и они напали на Новый городок (Очаков) и взяли его. Менгли-Гирей, рассердившись на это, сам сел на коня и пошел на Литовскую землю. Заболотский так описывает это нашествие крымцев: «Царь перевезся за Днепр и пошел от Днепра на Воздвиженьев день (14 сентября) в Литовскую землю, к Киеву, а уланы и князья его говорят, чтобы он к Киеву не приступал, а пошел бы в землю вглубь. Князь же великий Александр послал к царю человека своего, и я царю не раз говорил, чтобы он тех людей не отпускал к литовскому, и царь с моих речей того человека поймал, а людей его перепродал». Казалось, дело шло в пользу московскому государю, но уже в это время царь писал Ивану Васильевичу, что он, «слуг наряжая на рать и много им давая, много одолжал»; а когда после этих грамот в Москву, в октябре же, приехал отпущенный Менгли-Гиреем Заболотский, то царь писал, «что город, который у него литовцы разорили, стоит ему 150 000 долгу, и я тебе то не солгу, потому что в том роту (клятву. – Ред.) дал. А литовский посол у меня, и я его держу, пока весть от тебя придет; я лиха ему не чиню: послу лиха чинить непригоже…» Заболотский объявил в Москве, что Менгли-Гирей воротился, не сделавши никакого вреда Литве.

На смену после Заболотского был послан в Крым в ноябре того же 1493 года послом Константин Малечник. Он должен был узнать, какого ради дела воротился царь и не пошел на Литву. Потом наказано было говорить царю, чтобы литовского посла не отпускал, так же и людей, которых пришлет Александр в Перекоп, и к нему бы не посылал, а недружбу врагу делал. Это обыкновенная форма наказа, а далее наказ показывает, как уже смотрели в Москве на крымцев: «А взмолвит царь: “Как мне литовских послов не отпустить: к великому князю послы литовские ездят же, и он их отпускает?”, то отвечать на это: “Были, господине, послы у нашего государя от литовского, а приезжали о тех городах и волостях, что государь у него поймал, ино нельзя было тех послов не отпустить, занеже они приезжали за опасом, а своих послов государь к литовскому не посылал и ныне не пошлет”. А вопросит царь: “Отдаст ли великий князь города, которые у литовского поймал?” – отвечать: “Тех городов, волостей и сел не отдаст, да и иные ныне еще поймал”; и взмолвит царь: “Я сам ходил на Литовскую землю, а великий князь зачем не ходил? ”, отвечать: “Государь не успел сесть на конь за нарядом за тяжелым, занеже государь хочет идти на недруга нарядяся, чтобы недружбу крепче учинить; а рать свою на Литовскую землю посылал”». Самая любопытная часть наказа была следующая: «Взмолвит царь о харчю, что давал своим людям, как ходил на Литовскую землю, то говорить: «Государь мой недружбу от себя общим недругам доводит, а о чем прикажешь к нему, и он тебе пошлет». В заключение было наказано говорить царю, чтобы он не унимал царевичей, если они хотят воевать Литовскую землю.

Отправивши посла в Крым с таким наказом, Иван Васильевич прекратил сношения с царем на целых полтора года, потому что видел, что эти сношения были такие, от которых пользы никакой не было, кроме убытка. В это время переговоры между Москвой и Литвой о мире и брачном союзе шли уже к концу. Только летом 1494 года Менгли-Гирей прислал в Москву грамоты. Их содержание было то, что прошлою осенью «посылал своих людей на Литву, и как ныне они воротились, то пришел недруг и улусы повоевал, детей и дочерей в полон поймал, да много коней взял; да посылал ныне своих людей к Белгороду, Литовскую землю воевать и, сколько мог, конями их снабдил, а там их много померло…». Далее Менгли-Гирей извещает, как его люди воевали Литовскую землю и как литовский начал с ним переговоры о мире, сначала через посредничество султана, и предлагал дань, но он, царь, с ним не помирился[112]. В заключение царь извещал, что Орда режется между собой, и потом выставлял целый ряд запросов[113].

Подобные грамоты из Крыма, с такими известиями и требованиями, были только повторением старого, и потому могли только подтвердить убеждение, что следует на время прекратить сношения, и на грамоты не было ответа.