Новгородское самоуправление и участие в нем князей. – Сравнение судьбы Новгорода с судьбой казаков. – Отношение Новгорода к великому князю в начале государствования Ивана III. – Отступление новгородцев от московского великого князя и союз их с королем Казимиром; значение этого союза. – Посольство из Москвы в Новгород, приготовления к войне и поход на Новгород. – Война и заключение мира. – Иван III судит новгородцев. – Послы новгородские называют Ивана III себе государем. – Объявление войны, переговоры; привилегии, пожалованные новгородцам, и утверждение их крепким словом великого князя. – Осада Новгорода. – Замыслы новгородцев к освобождению себя от власти московского государя и розыск по этому поводу. – Заключение. – Сношения Ивана III с Казимиром по поводу завоевания Новгорода.
Главное и первое, на чем Иван Васильевич поссорился с Казимиром и чего никогда не могли забыть в Литве, – это полное подчинение Новгорода Московскому государству. Но, прежде чем приступить к изложению истории подчинения Новгорода Москве, нужно сказать, что такое Новгород, и почему он в отношениях Москвы к Литве сыграл такую важную роль. Здесь я не намерен говорить что-нибудь новое, кроме давно известного.
Новгородское вече. Вечевой колокол. Худяков В. Г., 1861 г.
Новгород – средневековая торговая община, пользующаяся своего рода самоуправлением. Точно определенную грань между понятиями самоуправления и независимостью, в отношении к Новгороду, чрезвычайно трудно провести. Новгородское самоуправление или, пожалуй, независимость, самостоятельность, была следующего рода. Вся деятельность новгородской общины была направлена на торговлю, остальные отправления общественной жизни у нее были развиты несравненно в меньшей степени, чем эта. Новгородцы, во-первых, постоянно нуждались в князьях. Пребывание этих князей в Новгороде в XV веке определялось той же самой нуждой, какая заставила новгородцев призывать к себе князей в IX веке. Новгородская земля была велика и обильна, порядка же в ней никогда не было, и князья должны были в ней княжить. Новгород не мог сам по себе управляться и сам себя защищать. Князья вместе со своими дружинами призывались в Новгород княжить, судили новгородцев между собой, бились с их врагами и за все это пользовались материальными выгодами. Последнее было довольно точно определено новгородцами; власть же князей определялась почти что одним чисто личным значением и личными отношениями каждого князя к новгородцам. С изначала у большей части князей проявляется стремление увеличить свою власть в богатом Новгороде, но для вольных новгородцев всякое чересчур значительное хозяйничанье у них было противно; они строго наблюдают за князьями и при малейшем недовольстве указывают им путь из Новгорода и на место одного князя призывают другого. Новгородцы хотели бы призывать к себе только того князя, который был им люб, но в сущности за что они князя могли выпроводить от себя, это главное определялось обстоятельствами, т. е. что он им не люб. Так как только князь, опиравшийся на свою собственную силу, мог сделать что-нибудь в свою пользу в Новгороде, то новгородцы для ослабления их сил явились опорой всяких смут между князьями, а поэтому городом, ненавистным для мирного населения остальной России. Но, при всех хлопотах новгородцев по этой части, к началу новой истории в Северной России был московский князь с прежними притязаниями относительно Новгорода, и притом настолько сильный, что другие князья подчинялись ему. Противником ему, относительно Новгорода, мог явиться другой, довольно могущественный русский князь, который был вместе с тем Великим князем Литовским и королем польским. Но для новгородцев здесь выступал новый вопрос, неизвестный им из прежних их отношений к князьям; то был вопрос об исповедании: можно ли было им призвать к себе княжить князя-католика? В Новгороде при конце его самоправления по поводу этого вопроса была поднята смута.
Итак, Новгород для полноты своей общественной жизни нуждался во власти, которую сам у себя не мог создать. Другим мерилом полноты самоуправления и независимости всякого общества служит церковь. Всегда бывало, что общество, которое желает быть вполне самостоятельным, устраивает так, чтобы за решением дел церковных не обращаться к власти, находящейся вне его. Так как это не всегда делается сразу, то по мере зависимости в обществе церковной иерархии от власти, находящейся вне его, можно судить о зависимости и независимости самого общества. Новгородский и псковский архиепископ был первый епископ в России, после митрополита всея Руси; новгородцы сами для себя его избирали, он у них был пожизненный сановник, принимавший участие и в их общественных нецерковных делах. Но новгородский архиепископ за собственным посвящением и за решением всех важных церковных дел должен был обращаться к митрополиту и подчиняться ему, на основании церковных законов. Этот митрополит прежде жил в Киеве, а потом перебрался в Москву. Такое положение новгородской церкви нельзя называть ее независимостью. Но во второй половине XV века явилась возможность для новгородцев, если не совсем сделать свою церковь ни от кого и ни в чем не зависимой, то значительно увеличить ее самостоятельность тем, что, смотря по обстоятельствам за решением важных дел, обращаться к разным митрополитам, так как в это время в России митрополитов было два, и оба назывались митрополитами всея Руси. Кроме митрополита, жившего в Москве, был еще митрополит в Литве; но он зависел от католического государя, самого его подозревали в склонности к католицизму, потому что он был ученик Исидора, прежде митрополита всея Руси, потом кардинала Римской церкви и, наконец, временно униатского патриарха в Константинополе. Новгородцы хотели как-нибудь решить это дело, а у них как в вопросе о князьях, так и в вопросе о верховной церковной власти одновременно поднялся вопрос о православии.
Кроме неопределенной власти князей в Новгороде и весьма определенной власти митрополита, какие же собственно были новгородские власти в Новгороде? Кто, например, мог указывать князьям путь из Новгорода? Историк, написавший похвальное слово новгородской свободе, сказавши о том, что вся автономия Великого Новгорода опиралась на вече, тут же прибавляет, что это народное собрание не было чем-нибудь определенным юридическим[37]. Эти слова служат объяснением многого в истории Новгорода, но не в его пользу. В то время как все кругом Новгорода, в общественном устройстве Северной России, определялось и слагалось в известную теорию, в Новгороде оставались при старой своей теории – полного равенства, неограниченной свободы всех членов общины. Если дело касалось одного лица или немногих, то они свое дело могли устраивать, как им заблагорассудится; если же дело касалось многих или целого Новгорода, то заинтересованные в нем собираются для совета, где придется или на месте, на котором привыкли собираться, на вече на Ярославовом дворе. Кто имел право созвать вече, кто мог на нем говорить и обязан молчать – этого ничего точно не было определено. Когда у заинтересованных в деле были различные мнения об его решении, то спор шел по обычаю, сохранившемуся почти всюду в России до наших дней, с криком, гамом, так что никто никого хорошенько не понимал; мужики-горланы, мироеды, здесь были на первом месте. Если, наконец, стороны обозначились, то большинство не убеждало меньшинства, а заставляло его подчиниться себе; если меньшинство стояло крепко на своем, то его начинали убеждать наиболее чувствительным образом – посредством кулаков, палок и, наконец, отправлением противников в Волхов. Подобные вещи выходили из-за того понятия, что решение только тогда действительно, когда на него все согласны, а между тем свободный человек затем он и свободен, чтобы думать и делать, как ему нравится, и со своим мнением не отступать ни перед кем. Большинство, заставивши замолчать таким образом меньшинство и не принимая совсем во внимание его мнений, действует, как хочет, но и меньшинство, если члены его остались целы, не думает уступать: оно собирается втихомолку, сговаривается, богатые подкупают бедных, и, наконец, превратившись в большинство, поступает в делах с противниками точно таким же образом, как те обращались прежде с ними. Кроме этой борьбы, недовольное меньшинство, не видя средств победить противников, если захочет, то выделяется из общества, уходит и образует как бы отдельный Новгород, чтобы действовать самостоятельно. При подобном отправлении общественных дел первое, что бросается в глаза, это вместо свободы крайний деспотизм сильного над слабым. Сами вечники, оплакивая свою печальную судьбу, характеризовали то, как они управлялись сами собой, следующими словами: «Злые поклепы и лихие дела, увечья и кричанья, так что голова не знала, что язык говорил; неуменье своего дома строить и желание городом управлять; такое самоволие и непокорение друг другу привело много злого на них».
Во всяком случае, если подобная постоянная борьба нейдет дальше Новгорода, то в ней может быть только дурна форма; но если меньшинство или даже большинство захочет призвать к себе на помощь против своих противников князя, не захочет ли этот князь повернуть борьбу новгородцев в свою пользу? Не захочет ли он, за свою помощь, выговорить что-нибудь себе, или, наконец, призвавшие его за победу над своими врагами, не выдадут ли князю и всю новгородскую свободу? Но к этому можно еще присоединить то, что при таком состоянии общества человек, сильный характером, богатством, партией, защищая какой-нибудь общественный интерес, может многое сделать, но окончательно повести общество в ту или другую сторону он не сможет, потому что должен быть всех сильнее, всех богаче. Всех сильнее в Новгороде князь, который защищает новгородцев от внешних врагов и судит граждан; всех богаче из новгородской торговой аристократии это архиепископ. Главный общественный интерес у новгородцев – торговля, и ей они занимаются и охраняют все; другой интерес общий – это общественный порядок, могущий быть нарушенным, при новгородском устройстве, несколькими сильными лицами до такой степени, что слабые из них, бедные например, будут во всем поддерживать князя-судью, и тогда князь, действуя в свою пользу, явится еще и защитником чисто новгородских интересов. Архиепископ в этом отношении, по-видимому, мог бы состязаться с князем, но новгородским папой сделаться он не может, потому что церковная иерархия Восточной церкви есть государственное учреждение, подчиненное верховной власти общества, и для папства архиепископу нужно уничтожить все уставы Церкви, выработанные тысячелетием и вошедшие в сознание масс народа; а новгородцы все православные и желают поэтому в архиепископе иметь только сановника самого уважаемого, как представителя нравственных начал в обществе. Самое же духовенство у новгородцев – это чиновники, исправляющие известную службу, точно такую же, какую духовенство впоследствии исправляло у казаков.
Были еще два лица, могшие, защищая общественные интересы, сделать что-нибудь и в пользу своих личных выгод. Это двое новгородских сановников – посадник и тысяцкий. Но сделать для себя они ничего не могли, потому что были представителями партий, боровшихся на вече.
Новгородское вече. Художник А. П. Рябушкин
Это последнее об них можно говорить, потому что выбирались они, конечно, на вече; а как они выбирались, мы не знаем, но, судя по общему характеру веча, можно думать, что выкриком, как выбирались, например, в кругах и на радах казацкие предводители, гетманы и атаманы. Срок, на который они выбирались, неизвестен; но что они не были пожизненными сановниками, то это доказывается тем, что в Новгороде бывало по несколько посадников или тысяцких, из которых только один заправлял делами. Поэтому можно предположить, что когда одна партия брала верх, то и ставила своего посадника и тысяцкого; за торжеством противников могла следовать и смена сановников. Пространство власти этих сановников, как и все, подобное этому в Новгороде, неопределенно и точно не отделено у одного от власти другого.
Заговоривши о сановниках, мы должны сказать еще об одном новгородском должностном лице, не потому, чтобы оно имело особенную силу и значение, а потому, что могло иметь известного рода влияние, – это вечевой дьяк, заседавший в вечевой избе; он записывал решения веча; на нем, конечно, лежало известного рода ведение дел: имел ли он влияние на доклад их? Был ли он хранителем вечевых преданий? Или новгородцы занимались так своими делами, что этот дьяк был просто машина для записывания решения других? Но ниже увидим, что с очень важным делом имя вечевого дьяка соединилось очень трагически.
Подобный вопрос, на который выше обращено внимание, кто мог повредить новгородской свободе, – особенно играл важную роль в половине XV века. В это время почти всюду водворялся новый государственный порядок; новгородский князь вместе был государем московским, и мог захотеть быть государем и в Новгороде. Конечно, может быть (но только может быть), из новгородского общественного устройства, при дальнейшем его развитии, при борьбе партий могло выработаться весьма характерное какое-нибудь новое устройство; но в течение всего времени, когда Новгород сам по себе играл важную роль в истории, движения вперед в его общественной жизни мы не видим. Но при этом можем смело сказать, что только уживчивым характером и способностью русского человека почти все переносить можно объяснить, почему Новгород при своих порядках и еще в таком блестящем виде мог просуществовать до половины XV века. Географическое же положение Новгорода было таково, что до него всякий сильный враг мог добраться и потому мог завоевать его. Болота, окружавшие Новгород, бывали и летом проходимы для войск, а зимой к Новгороду можно было всегда пройти. Врагов себе новгородцы должны были всегда иметь, потому что общественное устройство их и образ жизни делали им врагов из всякого соседа. Это происходило оттого, что те же самые причины, которые заставили впоследствии государство наложить свою руку на казаков и нескольким государствам разделить Польшу, были поводом к ссорам Новгорода с государством в XV веке.
Вследствие этого сходства причин мы должны сделать сравнение общественной жизни казаков с общественной жизнью новгородцев. Как казаки признавали над собой власть государя, так новгородцы нуждались в присутствии у них князя. Новгородское вече, казацкий круг, рада и, наконец, польский сейм это все одно и то же, разница только в названиях.
Причины, почему государство порешило с казаками только в XVIII, а с новгородцами – в XV веке, были нижеследующие. Казаки – военная община, а новгородцы – преимущественно торговая. Казаки свои ряды пополняют, главное, бегущими из государства, новгородцы же признают необходимым семью, и поэтому поддерживают свое существование не только беглецами из остальной России, но главное нарождение у себя. Когда в России водворялся государственный порядок, то люди, недовольные им, делались казаками и уходили в степь, где руки государства долго не могли достать их, и по мере расширения границ государственных, казаки отодвигались все дальше и дальше, по течению рек, вглубь степей, и так они уходили от государства, до тех пор пока оно не прижало их к морю. Новгородцам нельзя того делать, что делали казаки, потому что они прикреплены к земле, у них есть главный город, им принадлежит целая область с городами и деревнями, где живут не все торговые люди, но много земледельческого населения. Этот город с областью не Сечь; нельзя их, как делали казаки с Сечью, перенести с одного острова реки на другой.
Кроме того, что Московскому государству нужно было дать выгодное занятие своим дружинам, кроме того, что великие князья всегда хотели попользоваться богатством новгородцев, были в самых порядках новгородцев, как и у казаков, такие явления, которые не давали им возможности жить мирно с соседями; это, во-первых, существование ушкуйников. Новгородцы – вольные люди, хотят они торгуют или делают что им угодно; человек, у которого нет желания заниматься мирными делами, у которого есть охота разгуляться, подраться, собирает себе товарищей, эту новгородскую голытьбу, и идет вон из Новгорода; спускается эта дружина по рекам, нападает на всякого встретившегося: удается предприятие, то удальцы возвращаются в Новгород богатыми, добыв себе зипунов; не удается, то складывают они свои буйные головы на чужой стороне. Умается человек в такой жизни, то идет в монастырь и становится строгим постником, как прежде был страшным разбойником. Казацкая голытьба, когда не шла против государства, то нападала на неверных, новгородские же ушкуйники, когда не воевали с немцами, то должны были броситься на русские земли, где в XV веке на востоке образовалось государство, которое не могло допустить таким охотникам безнаказанно воевать и грабить своих подданных.
Как существование ушкуйников могло ссорить Новгород с государством, так точно ссоры новгородцев у себя привлекали на него государство. Эта главная новгородская ссора была между богатыми и бедными. У казаков заводчиками смут была голытьба, люди бедные, богатые же, владельцы собственности, хотя и готовы были стоять за казацкое устройство своего общества, но были в то же время людьми, которые за порядок соглашались многим жертвовать. Так было, например, у донских казаков, но в Новгороде, как в Малороссии после Хмельницкого, идет постоянная ссора из-за того, что бедные, которые не ушкуйники и не аристократы, а земледельцы и рабочие, находятся в постоянной ссоре с богатыми, желающими жить на их счет. Бедные не могут отыскать себе суда на вече, потому что оно в руках у богачей, и поэтому готовы искать суда в другом месте и променять для них ничего не значащую новгородскую свободу на правительство, не признававшее у себя вечей, но за то не допускающее давления слабого сильным настолько, чтобы первого превращать в раба последнего, поэтому бедные стоят за мир с мужицким государством, богатые же, аристократы, по этому самому ненавидят подобное государство. Эта ненависть новгородских богачей к государству во многом объясняется тем, что они на свое положение смотрят подобным же образом, как смотрит на свое казацкая голытьба. Новгородские богачи по преимуществу купцы, поэтому по большей части владельцы движимой собственности, с которой богач, по-видимому, как вольный казак, может уйти куда захочет. Ошибкой подобного взгляда богачей на свое положение оказалось, когда государство добралось до Новгорода; тогда вышло, что богачи более, чем бедный человек, прикреплены к земле в том обществе, где земля имеет значение.
В половине XV века новгородский князь был московским государем и был настолько силен сам по себе, что не мог допускать как деятельности ушкуйников в отношении к его подданным, так и того, чтобы нарушали его права, обижали его представителей, и что если новгородцы обратятся к нему за судом, то чтобы его решения теряли всякое значение, одним словом, такой князь, которому трудно было указать путь из Новгорода. Когда государство прижало казаков к морю, то им приходилось или переменить свои общественные порядки и при этом стать действительно независимыми от государства, или подчиниться государству; если казаки не хотели ни того ни другого, то им оставалось или бежать к неверным, или, если можно, тряхнуть Москвой. Казаки выбрали самое последнее; новгородцы, когда государству, в начале его образования, пришлось столкнуться с ними, решались предупредить дело точно так же, как и казаки. В это время, как после выразились фигурно вечники, налетел на Новгород многокрылатый орел, исполнивший крылья львовых когтей; московский государь породнился с Византией, решился принять ее герб, и, из новых рук, на кого выпускали этого двуглавого орла, тому трудно было спастись, первый же, кто попал под его когти, был Новгород, а жителям этого города некуда было от него уйти, нельзя было с места двинуться, земля же под ними не расступалась, а вверх не взлететь, оставалось одно – пасть со славой, попытаться тряхнуть Москвой.
Ушкуйники. Новгородская вольница. Художник С. М. Зейденберг
Для борьбы с государством степные казаки выставили Стеньку Разина, Булавина, Пугачева, но у новгородцев, торговых казаков, не явился предводителем ни атаман ушкуйников, ни посадник, ни служебный князь, проникнутый понятиями удалых князей XII века; говорят, заводчиком смуты была женщина, Марфа Борецкая. Если это правда[38], что женщина взялась бороться с государством, стала на месте Пугачевых, Булавиных и Разиных, то противником ее был не польский король, как случилось у Хмельницкого, а московский государь, Иван III, этот достойный предшественник Алексея, Петра и Екатерины.
В договоре Василия Васильевича с Казимиром о Новгороде и Пскове было постановлено, что Казимиру в Новгород Великий и Псков не вступаться и не обидеть; захотят они отдаться королю, то ему их не принимать; в чем они королю сгрубят, то он, обославшись с великим князем, может с ними ведаться, а последнему тогда за них не вступаться; королю с новгородцами держать опричный мир, и со псковичами опричный мир; если псковичи и новгородцы будут воевать между собой, то в их ссоры королю не вступаться; если же в чем новгородцы и псковичи сгрубят великому князю, и захочет он их казнить, то королю в это дело не вступаться[39]. Здесь не поставлено, что в последнем случае московский князь должен ли хотя обослаться об этом с королем, и когда после этого Василий Васильевич сказнил новгородцев, то в мирном договоре с ними ничего особенного не упоминалось о Казимире, а новгородцы обязались держать честно и грозно великое княжение[40]. Но как смотрели новгородцы после этого на своего великого князя, служит указанием следующий рассказ летописи, что когда он приехал в 1460 году в Новгород с двумя младшими своими сыновьями, Юрием и Андреем, то новгородцы собрались на вече у Святой Софии и совещались об убийстве великого князя вместе с детьми, но владыка новгородский Иона встал перед заговорщиками и говорил: «Безумные люди! Если вы убьете великого князя, то что этим приобретете? Этим только большую беду наведете на Новгород, потому что старший сын великого князя, Иван, услышавши ваше злотворенье, тотчас же, испросивши рать у царя, пойдет на вас и вывоюет всю вашу землю». В 1462 году сел на московский престол Иван III, Новгород же «не исполнял стеснительного договора с Василием Темным, как и прежде это делалось, что договоры эти оставались только на бумаге»; так говорит прославитель новгородской свободы[41], но Иван III был настолько силен, что мог потребовать исполнения договора.
Между тем в Новгороде было все по-старому, и ничтожный случай мог повести к волнениям, несколько своевольников могли нарушить договор. Страх перед московским могуществом заставлял новгородцев опасаться за свою самостоятельность, и они в каждом поступке могли видеть покушение на их вольности. Но дело началось вскоре тем, что слабейшие вечники стали выдавать сильнейших. Псковитяне отправили грамоту к великому князю (в 1463 году) с челобитьем за помощь против немцев; при этом в одной грамоте было написано: «хотели слать к тебе, своему государю, бить челом людей честных, посадников псковских и бояр, да затем не послали, что не пропустит их Великий Новгород». Великий князь выказал удивление: «Как это вы того опаслись от моей отчины, Великого Новгорода? Как им не пропустить ко мне послов, будучи у меня в крестном целовании?» Но, кроме этой жалобы, псковитяне в это же время просили у великого князя, чтобы он их пожаловал, велел бы митрополиту поставить владыку в Псков, и притом из псковитян. Против этой просьбы был ответ: «Это дело великое, и мы об нем хотим с своим отцом, митрополитом, хорошенько подумать; он пошлет за нашими богомольцами, а за своими детьми, архиепископами и епископами, и если можно то сделать, то мы вам ответим, когда будут у нас ваши послы». Спустя некоторое время, после вторичной просьбы псковитян и после думы с митрополитом, Иван Васильевич ответил псковитянам относительно епископа, что его поставить в Псков нельзя, потому что там его искони не бывало. Такие просьбы и жалобы псковитян были вследствие того, что они находились в ссоре с новгородцами. Иван Васильевич так отказал им о владыке, а о непропуске к нему новгородцами послов говорил:
«Что моя отчина, Великий Новгород, ваш брат старейший, не пропустил ко мне ваших послов, ино мне было вельми досадно; но ныне ко мне моя отчина, Великий Новгород, прислал своих послов, и жаловались мне на вас, мою отчину, о многих делах, да просили у меня на вас воевод и хотели идти на вас; я же князь великий, желая мира между вами и тишины, воевод им своих не дал и ходить на вас не велел; а что они не пропустили ко мне вашего посла, то я на них вельми помолвил, а они о том мне били челом, и теперь вам путь чист по-старому, через нашу отчину, Великий Новгород». Псковитяне помирились с новгородцами, но в 1468 и 1469 годах опять подняли дело об устройстве у себя более самостоятельного церковного правления. Теперь новгородский архиепископ, при помощи великого князя и митрополита, замял дело[42].
Вече во Пскове. Художник А. М. Васнецов
Но, в то время как Иван Васильевич стоял за старину в Пскове, о ней же он напоминал и в Новгороде. Туда явилась грамота к архиепископу следующего содержания: «Брат наш, Казимир, король польский и Великий князь Литовский, прежде присылал к нам послов, чтобы мы приняли его митрополита, Григория; а тебе известно, откуда Григорий пришел и от кого поставлен. А так как святыми отцами утверждено, чтобы нам с латинами не соединяться, то поэтому отец наш еще, когда Григорий появился, писал к королю, чтобы он не принимал его, потому что никогда на Руси от Рима не бывало митрополитов, да и самое избрание их есть право московских великих князей; но Казимир Григория принял и подчинил ему у себя русские церкви». Вследствие этого великий князь напоминал архиепископу, чтобы он держался обещаний, данных им при своем поставлении, и удерживал бы своих духовных детей[43]. Причина такого послания была та, что между новгородцами явились люди, задумавшие «к тьме неведения приложиться и с латинами соединяться».
Послание митрополита к новгородцам в 1471 году, а за ним летопись рассказывают вины новгородцев пред великим князем следующим образом: «Новгородцы возгордились, хвалились множеством своего народа и стали оказывать великому князю в законных делах ослушание; они, забывши старины, дел великокняжеских в отношении земли не стали исполнять, а пошлин не отдавать, земли и воды, от которых они отказались в пользу великого князя, за себя взяли, а людей к целованию привели на новгородское имя; из новгородских волостей отчине великого князя и его братии молодшей и их людям позволяли делать всякие насилия, потом с общего новгородского веча присылали на Городище многих людей, которые наместников великого князя и его посла бесчествовали; кроме того схватили на Городище двух князей и многих людей свели в город и мучили за то, что были представителями имени великокняжеского, и тем всем, – говорит летопись, – новгородцы грубили великому князю, держа у себя мысль отступить от великого князя и задаться за короля латинского». Как видно, эти вины были совершены в течение одного года. Далее в тех же источниках для истории этих событий рассказывается, что благочестивый государь несколько раз посылал своих послов в Новгород, чтобы отчина его исправилась во всем, никакого лиха не чинили, а жили бы по старине, и великий князь от их поступков терпел многие досады к нему и непокорства, ожидая от них к себе чистого исправления и правого челобитья. Подобные неисправления со стороны новгородцев, при их внутреннем устройстве, были, в сущности, вещью обыкновенной, но, как видно, теперь в Москве не хотели их считать такими. Новгородцы понимали это последнее, но помочь горю не могли, и вот приехал из Новгорода послом к великому князю посадник Василий Ананьин и правил посольство о делах земских новгородских, не упоминая о том, что считали в Москве новгородскими винами, и на вопрос об них отвечал боярам: «О том Великий Новгород не мне приказал, то мне не наказано». И государю, великому князю, то вельми грубно стало, что они посылают о своих делах земских, а об своих винах не говорят; он положил на них свой гнев и хотел на коня сести, а с Василием Ананьиным приказал новгородцам сказать: «Исправьтесь ко мне, моя отчина, сознайтесь, а в земли и воды мои, великого князя, не вступайтесь, имя мое, великого князя, держите честно и грозно по старине, а ко мне, великому князю, посылайте бить челом по докончанью, я же вас, свою отчину, хочу жаловать и в старине держу». С этим Ананьин был отпущен великим князем, который возвещал своей отчине, что ему уже не в истерп, что он более терпеть не хочет от них их досады и непокорства[44].
Новгородцы принимают князя Михаила Олельковича. Летописный лицевой свод
Но в Новгороде пошли в своих делах дальше; был отправлен посол к королю Казимиру, чтобы он дал князя в Новгород. Казимир дал им православного князя, Михаила Олельковича. Этот князь был принят в Новгороде честно, но новгородцы наместников великого князя не сослали с Городища. Михаил Олелькович приехал в Новгород 8 ноября 1470 года и застал здесь всех в волнении. Кроме разделения партий на вече, вследствие отношения к Москве, повод к волнениям подавало то, что за два дня до приезда Михаила Олельковича скончался новгородский архиепископ Иона. По обычаю произведен был выбор из трех кандидатов по жребию, и вынулся жребий священноинока Феофила. Также по старому обычаю отправили посла в Москву об опасе для нареченного архиепископа, чтобы ехать ему к митрополиту на поставление. Опасные грамоты были даны по старине от великого князя и митрополита. Но в это время партия, недовольная московским великим князем, задумала другое дело. В числе этой партии были сыновья посадника Борецкого, руководимые своей матерью, Марфой. Летопись, которая говорила так согласно с посланием митрополита, прибавляет, что Марфа Борецкая, находясь в единомыслии с Михаилом Олельковичем, присутствие которого в Новгороде была грубость перед великим князем, думала выйти замуж за литовского пана и вместе с ним, от имени короля, управлять Новгородом. В единомыслии с Марфой был чернец Пимен, бывший ключником архиепископа Ионы и потом в числе трех кандидатов на архиепископию после его смерти. Пимен желал быть новгородским архиепископом, но его жребий при выборе не вынулся, и он говорил после этого: «Хотя меня на Киев пошлите, и туда я на свое поставление еду». Делая такое предложение, Пимен из архиепископской казны много повынимал золота и передавал его Марфе Борецкой, для подкупа людей, чтобы те помогали им. Преподобный же священноинок Феофил останавливал новгородских людей от таких мыслей и говорил, что хочет ехать на поставление в Москву. Но Пимену так действовать не удалось долго, и Псковская летопись нам рассказывает, что Пимена новгородцы схватили, сильно избесчествовали, казну его разграбили и взыскали 1000 рублей.
Таково было состояние дел в Новгороде, и московская летопись рассказывает, что там постоянно были шумные веча, а когда явился туда посол, ездивший в Москву за опасной грамотой для нареченного архиепископа, и объявил, что великий князь жалует свою отчину и дает опасные грамоты, то этому нареченный владыка и многие обрадовались, другие же, приходя на вече, кричали: «Не хотим зваться отчиной великого князя, мы люди вольные, а московский великий князь нам обиды многие чинит, хотим за короля польского и Великого князя Литовского, Казимира». Противники подобных речей говорили:
«Нельзя тому быть, чтобы за короля отдаться и архиепископа поставить в Киеве». В этих спорах успеху врагов великого князя помогло то, что когда в Новгороде поднимались волнения и новгородцы не удовлетворяли требований, шедших из Москвы, то великий князь послал в Псков сказать: «Если мне не добьют челом новгородцы о моих старинах, тогда бы вы, моя отчина, Псков, послужили мне, великому князю, на Великий Новгород за мои старины». Это посольство пришло в Псков, когда в Новгород приехал Михаил Олелькович. Псковитяне, выслушав слова великого князя, послали сказать в Новгород: «Нас великий князь поднимает на вас, а от вас хочет себе челобитья, мы же за вас, за свою братию, если вам нужно, готовы к нему своего посла отправить и великому князю челом бить по миродокончальным грамотам; а вы бы нашим послам дали путь чист к великому князю по своей вотчине». Вследствие такого посольства на новгородском вече враги великого князя взяли некоторый верх; они кричали о том, что «великий князь дает опасные грамоты для нашего нареченного владыки и в то же время поднимает на нас Псков». Псковитяне на свое предложение услышали слова: «Вашего посла к великому князю поднимать не хотим, также не хотим и сами бить ему челом, а вы бы за нас против великого князя на коня сели, по своему с нами миродокончанью». Новгородский посол получил в Пскове ответ: «Как вам князь великий пришлет разменную грамоту, то нам объявите, и мы, подумав о том, ответ дадим».
На Псков новгородцам было трудно надеяться, и они, все идя вперед в своих делах, наконец, почти совсем отступили от московского великого князя к королю Казимиру. Казимир заключил с вольными мужами, с Великим Новгородом договор, по которому обязывался держать Новгород по крестной грамоте: на Городище держать наместника греческой веры; если пойдет на Великий Новгород московский великий князь или его сын, или его брат, или поднимет он на Новгород какую землю, то королю сесть на коня со всей радой литовской и защищать; если великий князь пойдет на Великий Новгород во время отсутствия короля из Литвы, то защищать его раде литовской; веры греческой король у новгородцев не должен отнимать, церквей римских в Новгороде и Новгородских областях не ставить; новгородцы, где захотят, там и поставят своего владыку; если умирит король Великий Новгород с великим князем, то взять ему за то черный бор по волостям новгородским; держать королю Великий Новгород, мужей вольных, по старине и по крестной грамоте, и король целует на ней крест за себя и за свою раду литовскую[45]. Этот договор носил на себе, во-первых, печать всей неопределенности, какая была в отношениях Новгорода к Москве; новгородцы как бы уверены, что московский великий князь, за это отступление от него, непременно будет воевать с ними, и нанимают на свою защиту короля, от которого, впрочем, также могут отступить, когда он их замирит с великим князем; поддерживая православие, они оставляют лазейку, пожалуй; и в пользу Литвы, потому что могут поставить владыку, где захотят. Говорят, что самое критическое время в отношениях Московского государства к Польско-Литовскому было тогда, когда Новгород отдавался Казимиру, и помоги ему Казимир, то история Восточной Европы была бы совершенно другая; но Казимир промахнулся… Так говорит об этом времени г. Костомаров[46]. Но поляки говорят еще, что если бы Ягайло ударил в тыл Донскому, когда тот сражался с Мамаем, то тоже история Восточной Европы была бы другая. Но так как этих если бы в истории каждого народа бывает много не только каждый год, но и каждый час, то об этом не будем говорить, а скажем о другом. Как Казимир промахнулся, об этом будет ниже, но главное-то: отдавался ли Новгород Казимиру? Как сейчас из договора видели, Новгород оставлял за собой все старины; по старине он переменял у себя князя и нанимал его на свою защиту; после он мог точно так же переменить и Казимира на Ивана III. Чтобы подчинить себе Новгород, Казимиру нужно было еще с большими трудами точно так же завоевать его, как завоевал Иван III; большие труды он должен бы был приложить, потому что, кроме уничтожения самостоятельности, нужно было уничтожить в корне православие, которое и при заключении последнего договора для всей массы народа было совершенно ограждено и выставлено на первый план. Нельзя смотреть на один случай в истории народа, как на главный в его судьбе: если единоверный московский государь должен был завоевать Новгород, то католическому польско-литовскому государю это нужно было сделать тем более: а завоевывала ли что-нибудь прочно оружием Польша со времени своего соединения с Литвой? До самых разделов она только теряла и ничего прочно не приобретала. Господин Костомаров совершенно справедливо замечает, что Московское государство наступало на Литву в силу самосохранения; действительно, вследствие оборонительных завоеваний, начатых из города Москвы, Восточная Европа превратилась в Российскую империю; в описываемое же время, в силу этого же самосохранения, Иван III был должен предупредить все, что может произойти только из того, что хотя на время литовский князь усядется в Новгороде. Начинать борьбу с Новгородом Ивану Васильевичу теперь было можно, потому что он хорошо знал, что в городе существует полнейший разлад, вражда партий, и чрезвычайно многие стоят за союз с Москвой; этот же разлад увеличивается все более и более вследствие посольств из Москвы.
Иван Васильевич прислал с таким увещанием к новгородцам: «Отчина моя, люди новгородские! Изначала вы не отступали от нашего рода, а мы вас жалуем и бороним; за королем и Великим князем Литовским вы никогда не бывали, я же над вами никакой силы не чиню, более того, что было при отце и предках; вы же от православия не отступали бы и к латинству не прилеплялись». В начале 1471 года явилось уже послание от митрополита: он, изложив все обстоятельства неудовольствия новгородцев на великого князя и оправдывая последнего, что он требовал только исправления новгородцев по старине и их челобитья и что после посольства Ананьина он гнев на новгородцев положил, но когда явился за опасом для нареченного архиепископа новгородский боярин, то он, по челобитью его, митрополита, и своей матери, гнев свой отложил и грамоту опасную дал; великий князь – православный государь, говорит митрополит, а ваши предки всегда были неотступны от его предков, теперь же вы хотите заложиться за латинского государя, так вспомните: царствующий град Константинополь попал в руки неверных, когда царь и патриарх соединились с латинянами; так и вы поберегите свои души и от православного государя не отступайте, в церквах Божиих у вас неподобной новины не бывало бы: на эктениях имя государя иной веры, не православной, не поминалось бы»[47].
Читая подобные послания и слушая посольства великого князя, приверженцы Москвы прямо указывали, что, ссорясь с великим князем, новгородцы навлекут на себя войну, которой не было, а соединение с Литвой есть связь с латинством.
Поэтому волнения продолжались и веча не прекращались в Новгороде; литовская партия нанимала мужиков-вечников и не хотела слушать ни посла митрополита, ни посла великого князя, толкуя то, что Новгород сам себе государь; так говорит Московская летопись[48]. Так дело шло до марта месяца, когда князь Михаил Олелькович поехал из Новгорода к себе в Киев. Псковский летописец рассказывает о том, что пребывание Михаила Олельковича в Новгороде обошлось очень дорого новгородцам, как относительно кормов, так и даров, и что он когда ехал из Новгорода, то в Руссе пограбил оброки, да от Руссы до литовского рубежа воевал области, захватывая не только имущество, но и жителей в плен, и все это привел с собой в Литву. К этому рассказу тот же летописец прибавляет о новгородцах: «Все это они делают, не исполняя старин в отношении к своим государям, великим князьям, а помощи себе требуют от литовских князей и от самого короля, и тем подвергают себя таким убыткам, а от великого князя немилосердие и великую нелюбовь сами наводят на себя и на свои волости кровопролитие».
В конце марта из Москвы было отправлено еще послание митрополита в Новгород. В послании говорилось, что после дачи опасных грамот и его митрополичьего первого послания «новгородцы великое земское дело отложили и по опасным грамотам не приехали; теперь мы слышим, что у вас в молодых людях, которые не навыкли доброй старине, как стоять и побороть по благочестии, а иные из них, не имея доброго научения своих отцов, благочестивых родителей, потому что по смерти их остались ненаученными, собираются в сонмы и стремятся на многие дела и великое земле неустроение: не тишину, а великий мятеж, думая ввести и раскол в церкви, оставивши православие и старину, приступить к латинянам. Ты, нареченный владыка, ничего ко мне об этом не пишешь, а вы, старые посадники и тысяцкие, бояре и купцы, и весь Новгород, православие поберегите и старшие молодых научите, а лихих остановите»[49]. Но ни это вторичное послание митрополита, ни посылка о том же великого князя не вели ни к чему, и в Новгороде стояла смута. Партии, как видно, боролись, но окончательного верха никто не брал из них. Московская летопись говорит, что нареченный архиепископ хотел сдерживать волнения, но ничего не мог сделать и поэтому даже хотел уйти обратно в монастырь, но его не пустили.
Новгородцы шумели на вече, но ничего не предпринимали, Иван же Васильевич решился начать дело. Он послал в Новгород складную грамоту, прописавши в ней неправды и измены новгородцев к нему и объявляя, что сам идет на них ратями. Пред посылкой разметной грамоты, Иван Васильевич советовался с братьями, боярами и другими лицами, идти ли на Новгород ратью летом или отложить поход до зимы. Решено было выступить летом. Вопрос о времени похода был весьма важен, потому что Новгород летом считал себя безопасным от нашествия врагов, так как был закрыт почти со всех сторон реками, озерами и болотами, непроходимыми летом. Прежние великие князья когда ходили на Новгород летом, то теряли много людей; однако же решено было идти летом. К этому принуждали два обстоятельства: во-первых, в Москве наверное знали, что у Казимира было дело на Западе, а именно, избрание его сына на чешский престол. Второе, что заставляло идти на Новгород летом, это отношения Ивана Васильевича к степнякам. Видно, что Иван Васильевич в этот год находился в мирных отношениях к Золотой Орде; однако, в летописи записано, что Казимир, еще в конце 1470 года, послал к царю Ахмату своего татарина, Кирея Кривого, со многими речами и обговорами на великого князя. Кирей предлагал дары царю и его князьям и челом бил от короля, чтобы вольный царь пожаловал пошел на московского великого князя со всей своей ордой, а король пойдет со всей своей землей. Татарский князь, Темир, и другие князья стояли за королевское дело, но царь продержал Кирея до осени 1471 года и отпустил его к королю ни с чем, летописец говорит по этому случаю, что не сбылась мысль окаянных, а царь сделал это ради своих зацепок. Но можно предположить, что и Ивану Васильевичу эти зацепки чего-нибудь да стоили.
Пославши в Новгород разметные грамоты, Иван Васильевич вместе с братьями приготавливался к походу и в то же время послал в Тверь к великому князю Михаилу Борисовичу, прося помощи на Новгород, а в Псков отправил своего дьяка сказать, чтобы псковитяне садились на коня, шли бы на своего брата, Великий Новгород, и послали бы туда разметные грамоты. Дьяк требовал от псковитян, чтобы они скорее садились на коня и шли бы с ним в землю Великого Новгорода воевать. Псковитяне обещались, что пойдут, как только услышат, что рать великого князя в новгородских землях. В то самое время, когда в Пскове был московский посол, новгородцы прислали к псковитянам своего незначительного боярина Подвойского, и не с поклоном, не с челобитьем, но гордо говоря: «Врекаетесь ли пособить нам против великого князя?» Псковитяне подумали и, положив упование на Бога по здоровью великого князя, послали в Новгород разметную грамоту. Эти события были в конце мая и начале июня 1471 года[50].
Между тем Иван Васильевич делал распоряжения к походу: 31 мая отправил войска в Двинскую землю и на Вятку[51], 6 июня были отправлены воеводы, князь Данило Холмский и Федор Давидович, с войсками великого князя и детьми боярскими князей Юрия и Бориса Васильевичей; воеводам приказано было идти к Руссе; 13 июня был послан князь Василий Оболенский-Стрига с войсками великого князя и многими татарами царевича Дарьяна; им было приказано идти к Вышнему Волочку, а потом по Мсте. Князь Андрей Васильевич Большой и сын великого князя Иван остались охранять Москву; другим своим братьям и князю Михаилу Андреевичу Верейскому великий князь приказал идти со своих вотчин разными дорогами к Новгороду. 20 июня выступил сам Иван Васильевич с главной ратью. Всем войскам дозволено было в новгородских землях воевать, жечь, сечь и в плен вести; ограничены в подобных действиях только татары. Войска, как только вступили в новгородские владения, то и начали приводить в исполнение данное им дозволение. Кроме войска, Иван Васильевич хотел поражать еще другим оружием: он взял у своей матери дьяка Степана Бородатого, который хорошо знал летописи и поэтому, когда придут к великому князю новгородцы, должен был им говорить по летописям, как они изменяли предкам великого князя[52].
В Торжке пристали к великому князю войска тверские, для помощи против Новгорода; здесь же встретили великого князя ехавшие к нему псковские послы с известием, что псковитяне сложили к Новгороду крестное целование и все готовы к войне; великий князь отпустил послов с приказом, чтобы псковитяне шли немедленно воевать. Но, еще прежде чем псковские послы приехали из Торжка домой, в Петров день (29 июня) в Псков приехал с дружиной во 100 человек боярин Зиновьев; он был отпущен князем Холмским из Руссы. Зиновьев говорил, чтобы псковитяне садились на коня, потому что он отпущен к ним великим князем в воеводы, а рати великого князя уже Руссу извоевали и пожгли, а великому князю в самый Петров день быть в Торжке. Как доказательство начала войны Зиновьев привел 300 лошадей новгородского плену и всех их распродал псковитянам. Псковитяне начали собираться и 10 июля выступили из своего города; 12 июля к ним приехали и послы, ездившие к великому князю и отпущенные им из Торжка, а с ними боярин Кузьма Коробьин с 150 человек. Коробьин говорил: «Великий князь в Петров день был в Торжке, а на вторую неделю быть ему в Руссе, и вы бы, по его наказу, выступали в Ильин день (20 июля), или не более как неделю спустя». Но псковитяне в этот же самый день (12 июля) начали воевать новгородские волости.
Иван III в военном лагере под стенами Новгорода. Книжная миниатюра XVII в.
До сих пор мы имели источником для описания ссоры Новгорода с великим князем московские официальные бумаги и летописи Псковскую и Московскую. В Новгородских же летописях ничего не говорится об этих предшествующих войне событиях. Если не утрачены вполне в Новгородских летописях известия их об этой войне, то описание собственно события войны, помещенное в летописи, носящей название Новгородской четвертой[53], начинается именно так, как мог описывать их новгородец. В этой летописи вся причина войны выставляется только гневом великого князя, а почему этот гнев появился, новгородцу было трудно объяснить самому себе, так как то, что вызвало гнев, это совершалось постоянно в Новгороде и естественно выходило из всего устройства общественной его жизни. Но описание Новгородской летописи подтверждает то, что говорят московские летописи о внутреннем состоянии Новгорода в это время, т. е. что там все были в ссоре и каждый действовал так, как думал. Так, когда новгородцам нужно было защищать самих себя от наступавших на них врагов, то нареченный новгородский архиепископ приказал своему полку, чтобы он сражался только с псковитянами, а на войско великого князя рук не поднимал бы. В Московской летописи говорится, что новгородское войско было составлено из плотников, гончаров и тому подобных лиц, которые от своего рожденья на лошади не бывали, но теперь были выгнаны на войну силой. Новгородская же летопись подтверждает это тем, что рассказывает, как во время битвы эти ремесленники стали кричать выгнавшим их: «Я человек молодой, испотерялся конем и доспехами». Таково было состояние Новгорода в то время, когда нужно было воевать; но лица, затеявшие все это дело, надеялись на короля Казимира. К нему был отправлен посол с известием, что пришло время исполнить договор, и король садился бы на коня для защиты Новгорода. Этот посол поехал в объезд через Ливонию, но должен был возвратиться назад, потому что Магистр не дал пути через свои земли в Литву. Между тем московские войска шли беспрепятственно по новгородским землям, опустошая все на пути. Лето было жаркое, болота просохли и поэтому не мешали движениям москвичей. Передние войска под начальством князя Холмского и Федора Давидовича дошли до Руссы, сожгли город и опустошили окрестные места. Отсюда они пошли к Коростыню. Здесь, на берег Ильменя, высадились новгородцы и тихонько подошли к станам московских войск, но сторожа предупредили вовремя, и войска успели вооружиться, бросились на новгородцев, разбили их и многих захватили в плен. У пленных обрезали носы и губы и в таком виде отпускали в Новгород, доспехи с пленных снимали, но себе их москвичи не брали, так как не нуждались в них, а бросали в воду или жгли. В тот же день пришла другая новгородская рать к Руссе, но воеводы бросились на нее, побили и послали с известием о победе к великому князю. Воеводы пошли от Руссы к Демону городку, но великий князь приказал им идти за реку Шелонь, соединяться с псковитянами, а под Демоном велел стоять князю Михаилу Андреевичу Верейскому с сыном. Так как к Шелони шли псковитяне, то новгородцы, услышавши это, выслали воевод с войсками. В числе воевод был Дмитрий Борецкий, сын Марфы. Войск новгородских насчитывали около 40 000; в числе их находился полк архиепископа, а составлены они были так, как выше сказано. Поэтому можно судить, на чьей стороне должна была быть победа, когда новгородцы вместо псковитян, встретили войска князя Холмского. Врагов разделяла река, и они ехали по берегам друг против друга. Московские войска вдруг бросились в реку и переправились через нее. Новгородцы были разбиты, и воеводы их попались в плен. Это было 14 июля, а 18-го в Яжлобицы прискакал от воевод гонец к великому князю, объявляя, что Бог воеводам помог: они рать новгородскую побили[54]. После этого приехал к великому князю из Пскова посадник, извещая, что псковитяне вошли в новгородские земли и воюют их. В это время великий князь придвигался со своей ратью к Руссе, и 24 июля был там. С дороги к Руссе он отпустил в Новгород присланного к нему от архиепископа и всего Новгорода за опасом.
По мере дальнейшего вступления великокняжеских войск в новгородские земли, для новгородцев зло войны все более и более увеличивалось; разорение земель простиралось даже до Наровы. В Новгороде же и после шелонского поражения по-прежнему спорили на вече, и одни хотели быть за королем, другие – за великим князем. На случай осады около города были выжжены посады, причем многие находившиеся там церкви и монастыри обгорели; множество сторожей занимали стены и переменялись день и ночь. Много было пагубы новгородцам, но, наконец, наступило горе особенного рода: вздорожал хлеб, и не было ржи на рынке; был только пшеничный хлеб, да и тот в недостатке. Теперь на лучших людей встали меньшие, упрекая их в том, что они привели великого князя на Новгород. Действия Ивана Васильевича еще более увеличивали эту вражду меньших людей к лучшим. Когда он пришел в Руссу, то, узнав о волнениях, продолжавшихся в Новгороде, велел казнить четырех новгородских воевод, взятых в плен на Шелони; им была объявлена такая причина казни: «Вы хотели за короля отдаться». Доказательство их передачи королю было в руках Ивана Васильевича, потому что московские воеводы, во время победы при Шелони, захватили договорную грамоту новгородцев с Казимиром и даже человека, который ее писал. Других плененных новгородских воевод Иван Васильевич отправил в Москву и Коломну, где и велел посадить их в тамошние темницы. Так Иван Васильевич поступал с воеводами, меньших же людей он отпускал в Новгород, где таким образом увеличивалось число голодных и недовольных войной[55]. Явилась в Новгороде и явная измена: переветник Упадыш был казнен за то, что пушки заколачивал железом.
Все это повело, наконец, к тому, что когда 27 июля Иван Васильевич стал со своим войском на устье Шелони, а псковитяне приближались к Новгороду с другой стороны, то в шелонский стан явился нареченный архиепископ, Феофил, с посадниками, тысяцкими и житьими людьми от всех концов новгородских. До 11 августа продолжались челобитные новгородских послов о мире, как самих лично, так и через братьев великого князя и бояр. Сначала Иван Васильевич приказал прекратить войну в новгородских землях, а потом согласился написать договорные грамоты, показывая, что это делает вследствие всеобщего ходатайства и увещания митрополита, который еще на пути к Новгороду прислал к нему грамоту о милосердии к новгородцам, если они покаются и будут бить челом о своих проступках[56]. Великий князь обещал сложить гнев к Новгороду, а жалующихся лиходеев на владыку, посадника и тысяцкого не слушать; великий князь отпускал пленных без окупа и обещался держать Новгород по старине, а все, что случилось во время войны, предавалось забвению; новгородцы обязывались за короля и Великого князя Литовского не отдаваться ни которой хитростью и быть неотступными от великих князей; князей из Литвы ни в Новгород, ни в пригороды не принимать и не просить; лиходеев великих князей, которые есть и которые могут быть, в Новгород не принимать; владыку избирать по старине, но не ставить нигде в ином месте, а только в Москве, у гроба Чудотворца Петра и у митрополита, который будет у великих князей[57].
После заключения договора великий князь почтил владыку и новгородских послов и отпустил их домой, а вслед за ними послал своего боярина приводить новгородцев к крестному целованию на договоре. Победители возвращались домой с прибылью. Кроме многих земельных уступок, новгородцы заплатили великому князю за свою проступу 15 000 рублей; братья великого князя и бояре были обогащены подарками за ходатайство о мире, дружины же их в продолжение войны производили страшный грабеж и теперь все награбленное оставили за собой. На возвратном пути в Москву Иван Васильевич получил известие о победе над новгородцами своих войск на Двине. В празднование Нового года (1 сентября) Иван Васильевич с торжеством вступил в Москву. С таким же прибытком и торжеством возвратились домой и псковитяне. Их великий князь примирил с новгородцами по старине, на всей псковской воле, и даже больше того, чего хотели сами псковитяне.
Битва на Шелони. Лицевой летописный свод
Что было на радость победителей, то на печаль побежденным. То же известие о двинских событиях, которое радовало москвичей, пришло и в Новгород. Земля Новгородская была извоевана, а тут еще нужно платить огромнейший окуп за свой проступок. Кроме естественных последствий войны, были также несчастья: жители Руссы, возвращаясь из Новгорода в свой сожженный город в судах Ильменем, вследствие бури потонули в большом количестве. В декабре 1471 года приехало из Новгорода в Москву посольство; в числе послов был нареченный архиепископ, приехавший для посвящения к митрополиту: он должен был вместе с послами просить великого князя об отпуске тех пленных, которые еще сидели в московских темницах. Посвящение владыки совершилось 15 декабря, относительно же пленных великий князь принял челобитье и отпустил их в Новгород.
Новгород был так разгромлен, что не скоро мог оправиться, и, несмотря на свое устройство, не был в состоянии скоро, делами своих жителей, задеть интересы великого князя. Однако ж новгородские порядки вели к тому, что хотя не сильных соседей, но все-таки они задевали. В сентябре 1475 года скопились новгородские боярские ключники и ночью разбоем бросились на псковскую волость Гостятино; псковитяне успели собраться, отбили грабителей, некоторых из них успели захватить в плен и повесили, другие же разбежались. Так было извне; внутренние же ссоры новгородцев заставили великого князя вмешаться во внутренние дела их общины и таким образом дали возможность, и то через четыре года, сделать еще наступательный шаг против новгородского самоуправления. Вскоре за нападением новгородцев на псковскую волость, 22 октября, Иван Васильевич выехал из Москвы со многой свитой и многими людьми в Великий Новгород. Поехал он туда миром на суд и управу, а призвали его, говорит Псковский летописец, как бедные люди, так и богатые, потому что посадники и великие бояре позволяли себе обижать других, а судить их никто не имел силы. Все это происходило оттого, что Новгородская земля, говорит другой летописец, много лет жила в своей воле, о великих князьях не заботилась и их не слушалась; много в этой земле было зла, происходили между ними убийства, грабежи, напрасное разорение домов, каждый обижал того, которого был сильнее. 5 ноября на Волоке Ламском встретили великого князя новгородские жалобники на своих же новгородцев; здесь же встретил от владыки Феофила посол с поминками. 16 ноября опять встретили великого князя жалобники многие. Иван Васильевич ехал в Новгород медленно, на каждом стану была ему встреча с подарками; встречали вместе и друзья и враги; наконец, 21 ноября, он въехал на Городище. 22 ноября владыка, степенный посадник, Василий Ананьин, старые посадники, тысяцкие и бояре новгородские были на обеде у великого князя.
В этот же день многие новгородские жалобники и всякие люди, даже из ближних новгородских мест, пришли бить челом великому князю: одни – просить приставов, чтобы не быть грабленными от воинов великого князя, другие – с жалобами на свою братию новгородцев, каждый о своем управлении. 23 ноября Иван Васильевич объявил, что будет у обедни у Святой Софии. Архиепископ с духовенством, как указано было великим князем, встретил его с крестами; после обедни был пир у владыки, на котором присутствовал великий князь; после пира он отправился к себе на Городище. 24-го числа начали приходить новгородцы на Городище, одни – чтобы поднести дары великому князю, другие – видеть его, но в числе приходивших было много жалобников. Наконец, 25-го числа, в присутствии владыки, многих посадников и бояр новгородских, явилось множество новгородцев, две улицы, Славкова и Никитина; жаловались они на степенного посадника, Василия Ананьина, Федора Борецкого, Богдана Есипова, Ивана Лошинского и многих старых посадников и бояр, что они со многими людьми напали на те две улицы, людей переграбили, многих до смерти убили, а животов людских взяли на 1000 рублей. В тот же день явились другие важные жалобники, бояре братья Полинарьины; жалоба их была схожа с предыдущей и состояла в том, что несколько бояр, в том числе были и из тех, на которых жаловались улицы Славкова и Никитина, наехали на двор бояр Полинарьиных, людей их перебили, а животов взяли на 500 рублей. Выслушав жалобы, великий князь дал жалобникам приставов на тех, на которых они жаловались, и при этом обратился к владыке и посадникам со следующими словами: «Скажите нашей отчине, Великому Новгороду, чтобы дали на тех сильников приставов, как и я дал, потому что хочу я это дело рассмотреть и дать обиженным управу, а ты, богомолец наш, и вы, посадники, будьте у меня тогда!» Тогда же послал великий князь своих бояр в Новгород, чтобы даны были приставы на тех обидящих. Приставы новгородские, вместе с великокняжескими, объявили ответчикам, чтобы стали они наутро перед великим князем. Наутро обиженные и обидчики стали на Городище, и начался суд. Великий князь, обыскавши, жалобников оправил, а тех, которые находили, били и грабили, обвинил. Василия Ананьина, Федора Исакова, Ивана Лошинского, Богдана Есипова великий князь велел поймать своим приставам, а товарищей их всех отдал за крепкие поруки в истцовых 1500 рублях; их взял на поруки архиепископ. Тогда же великий князь выслал от себя вон Ивана Афанасьева и его сына, а велел он их поймать за то, что они мыслили Великому Новгороду отдаться за короля. При этом нужно заметить, что двое других бояр Афанасьевых были в числе осужденных за грабеж улиц Славковой и Никитиной.
Этот суд был в воскресенье, а во вторник посадники и владыка явились на Городище бить челом великому князю от Великого Новгорода о пойманных боярах, чтоб пожаловал, смиловался, казни им отдал и отпустил бы на поруки. Челобитье не было принято, и великий князь отвечал:
«Ведомо тебе, богомольцу нашему, и всему Новгороду, отчине нашей, сколько от тех бояр и наперед сего лиха чинилось, а ныне то, что ни есть лиха в нашей отчине, то все от них чинится: ино как мне за то их лихо жаловать?» В этот же день все эти шестеро бояр были отправлены в оковах в Москву с приставами великого князя. 1 декабря, в пятницу, владыка с посадниками, тысяцкими, многими боярами и житьими людьми явились на Городище бить челом великому князю от Великого Новгорода о взятых владыкой на поруки, чтобы великий князь пожаловал, казни им отдал и велел бы взыскать с них пошлины по суду и истцовы убытки. Это челобитье было принято и с виновных взыскано, что следовало.
С 4 декабря в Новгороде шли пиры для великого князя. 26 января Иван Васильевич поехал из Новгорода и 8 февраля прибыл в Москву. Дорого обошлось Новгороду это посещение его Иваном Васильевичем. Псковский летописец говорит об этом в таком смысле: «Был великий князь в Новгороде девять недель полных, сам стоял на Городище, а сила его по всем монастырям, по обе стороны около всего Великого Новгорода; от них, т. е. от свиты, было много насилий, много христиан пограблено по дорогам, по селам, по монастырям; также владыке, посадникам и всему Новгороду кормами, дарами и всяким удовлетворением убытка нанесено числа и края нет, – сколько золота и серебра повывезено от них!» Новгородский летописец говорит о следствиях этого посещения, что «было Новгороду много убытка с кровью».
31 марта приехал в Москву владыка с посадниками и многими житьими людьми бить челом об отпуске пойманных бояр, которые были уже разосланы в Коломну и Муром. Приехавшие привезли с собой много даров; для них в Москве были пиры, но великий князь не отпустил никого по их прошенью, и они 7 апреля поехали назад в Новгород. В течение следующего года между Москвой и Новгородом происходило что-то важное. Московская летопись говорит, что Иван Васильевич привел новгородцев к тому, что они забыли старый порядок о том, что, кроме Новгорода, новгородца не судить. Как только приехал великий князь в Москву, то начал давать новгородским жалобникам приставов и назначать сроки, когда стать перед ним. После этого начали из Новгорода приходить в Москву много жалобников на своих обидчиков; великий князь посылал на обидчиков приставов в Новгород, и те являлись в Москву. Через год после последнего посольства владыки новгородского в Москву, приехал туда посадник, Захарий Овинов, за приставом великого князя, вместе со многими новгородцами: иным отвечать, а на иных искать. После этих жалобников пришли другие: посадники, житьи люди, поселяне, монахи и монахини, вдовы и все обиженные, тоже одни искать, а другие отвечать.
Прежде с просьбой о помиловании шести пойманных бояр ездили владыка, посадники, бояре и житьи люди, бедного простого народа не видно; теперь же пришли судиться в Москву люди из всех слоев общества. Прежде новгородцы крепко стояли за свою старину; теперь в отвержении ее пошли весьма далеко. Кажется, весьма естественно могла зародиться у новгородцев мысль, и в Москве могли на нее указать, что младший брат Новгорода, Псков, живет мирно с великим князем и его старины не нарушаются, потому что Псков во всем угождает великому князю. Новгородцы пошли по следам псковитян, хотя бросанье из одной крайности в другую в заключение оказалось еще более вредным для новгородцев. Здесь можно сравнить отношения Ивана Васильевича к Новгороду с отношениями его к Андрею Васильевичу Большому, а отношение к Пскову – с отношениями к какому-нибудь князю Воротынскому или Шемячичу. Андрей Васильевич Большой совсем не такой беспокойный князь, как Шемячич, но он руководитель старых идей и на них опирается, и вот он только не послал своих воевод с воеводами великого князя, и его тотчас же поймали; а между тем в это же самое время служебные князья, которым нужно только, чтобы их личное положение оставалось по-старому, да было бы им с кем воевать, едут к Ивану Васильевичу на службу, потому что выгодно у него служить; в Москве этих князей оставляют в их старом положении, до тех пор пока княжеская их деятельность полезна для государства, а потом превращают или в настоящих подданных, или уничтожают. То же самое с Новгородом и Псковом. Псковитяне называют Ивана Васильевича и государем, и царем, обращаются к нему со всеми нуждами; подерутся, как раз и случилось, они из-за кочана капусты с пьяным наместником великого князя, Иван Васильевич побранит их за это, псковитяне смирятся, а он простит их и переменит наместника. Псковитянам нужно, чтобы только их община оставалась устроенной внутри по-старому, и она так живет до 1510 года, когда нашли необходимым сделать и эту общину положительно частью государства, но все-таки оставили некоторые местные привилегии. Новгород – другое дело: он образец всякой старины во всей России и руководствуется этими идеями старины в приложении ко всяким отношениям, и вот в Новгороде только наделали какие-то насилия и обругали каких-то представителей власти великого князя, как этот великий князь объявляет Новгороду войну, а потом, только что новгородцы назвали Ивана Васильевича государем, то он и стал их спрашивать, какого они хотят государства, и когда в ответ последовали требования новгородцев, чтобы все дело шло по старине, уничтожает новгородскую свободу окончательно. При этом надо заметить, что все эти непрошеные руководители русских, в новых и старых идеях, Новгород и князья, всегда обыкновенно и начинали и кончали союзом с врагами России – с поляками. Дело уничтожения новгородской свободы было так: одни из новгородцев ездили в Москву только судиться, другие же, во время своего пребывания там, давали великому князю присягу, что служить им ему, своему государю, верно и добра хотеть; наконец, случилось следующее (предшествующие, обозначенные точно в летописи, приезды новгородцев для суда в Москву были в феврале 1477 года): в марте приехали в Москву от архиепископа и всего Великого Новгорода к великим князьям двое послов, Назар Подвойский и Захар – дьяк вечевой; они били челом от пославших великим князьям и называли их себе государями. А наперед того не бывало, как земля Новгородская стала, ни которого великого князя не называли они себе государем, а только господином. Спустя уже месяц после этого посольства, 24 апреля, Иван Васильевич назначил посольство к владыке и всему Великому Новгороду подкрепить того, какого хотят государства их отчина, послы ехали довольно медленно в Новгород, так что туда явились только 18 мая. Здесь нужно принять во внимание срок того, как долго тянулось дело, и можно предположить, что в Москве не сразу попали на мысль воспользоваться этим обстоятельством. Когда московский посол явился на вече, то говорил следующую речь: «Вы прислали к великим князьям своих послов с грамотой, называли их себе государями и за них задались: чтобы суду его у вас быть в Великом Новгороде, но всем улицам сидеть их тиунам, Ярославово дворище очистить великим князьям, а в их суд не вступаться». Вече поняло смысл этих речей, и, дозволив себе уже одну крайность, новгородцы бросились назад в другую. Редакция грамоты и речей новгородских послов принадлежала многим лицам; один из послов был вечевой дьяк. И вот новгородцы напали на посадников и бояр, которые отправляли это посольство, обвиняя их в том, что они сделали это без ведома Великого Новгорода. У этих лиц животы их были пограблены, дворы и доспехи отняты, вместе со всей ратной приправой. Потом начали хватать тех, которые в своих поступках чересчур вдались в новость, был схвачен Захарий Овинов; он обговорил Василия Никифорова, который был тоже схвачен и приведен на вече, где кричали ему: «Переветник! Был ты у великого князя и целовал крест на нас». На это был ответ: «Целовал я крест великому князю, что служить мне ему правдой и добра хотеть, а не на государя своего, Великий Новгород, и не на вас, своих господ и братьев!» Оправдание не помогло, и Василий Никифоров тут же на вече был иссечен топорами на части. Захарий Овинов был убит, вместе со своим братом, у владыки на дворе. Кроме трех упомянутых лиц, хотели еще казнить нескольких бояр, но пощадили.
Московские послы присутствовали при этих волнениях в Новгороде; в Москве о них хорошо знали, и еще послы не были отпущены из Новгорода, как 7 июня приехал в Псков посол великого князя, Иван Зиновьев, со свитой, уговаривать псковитян идти на помощь великому князю против Новгорода и положить последнему взметные грамоты. Через неделю Зиновьев поехал назад в Москву с ответом, что псковитяне пришлют обо всем том своих послов, и, как государи скажут, так они и будут делать. 21 июля псковичи послали в Москву за спросом, как им поступать в отношении к Новгороду, и получили ответ, что будет от великого князя посол с его наказом. Этот ответ пришел в Псков только 27 августа. В Новгороде же в это время происходило то же самое, что и в 1471 году. Псковитяне, перед отправлением послов к великому князю, послали сказать новгородцам: «Нас великий князь поднимает на вас, и если у вас есть какое дело до великих князей, то мы ради за вас слать к ним послов и бить челом». Новгородцы ответили на это, что и прежде, на подобное предложение:
«Если вы крест поцелуете на всем нашем пригожестве, исключая Коростынского докончанья, то мы все сделаем по крестному целованию; если вы этого не сделаете, то мы не хотим никакого вашего ходатайства, ни челобитья, ни послов ваших к великим князьям».
Новгородцы по-прежнему не двигались определенно ни в ту, ни в другую сторону; как прежде, они, принявши себе литовского князя, не сослали с Городища великокняжеских наместников, так и теперь, в продолжение всех волнений и брани, которой они осыпали озорную Москву, держали у себя московских послов, честили их, но не давали им ответа. Наконец через шесть недель послы были отпущены и получили такой ответ великим князьям: «Мы вам, своим господам, челом бьем, а государями себе не зовем; суд вашим наместникам на Городище по старине, а вашему суду и вашим тиунам у нас не быть, и дворища Ярославова вам не даем; на чем мы на Коростыне мир с вами кончали и крест целовали, по тому докончанью и хотим с вами жить; те же, которые тебе, великому князю, брались так делать, то ты выдаешь сам, и как хочешь, так и казни, а мы которого изловим, хотим казнить; вам же, своим господам, челом бьем, чтобы вы нас держали по старине, по крестному целованию». Послы великокняжеские воротились в Москву уже в июле и рассказывали то, что видели в Новгороде, что новгородцы взбесновались, точно пьяные, и некоторые говорили: «К королю хотим». Но такие вести приносили в Москву не одни великокняжеские послы, но и новгородцы, потому что посадники, которые были приятны великому князю, разбежались все, когда в городе стало такое волнение.
Иван Васильевич готовился к войне. 15 сентября приехал от него посол в Псков с приказом, чтобы псковитяне тотчас же послали в Новгород складные грамоты. Приказ был исполнен, и 30 сентября псковский посол положил грамоты на вече, а 1 октября были на вече положены грамоты великого князя. В Новгороде сначала стояла смута; с 15 сентября начали в Псков и Литву бежать низовские купцы с своими товарами. Но когда стали приходить в Новгород слухи о приготовлениях великого князя, то новгородцы, в противоположность предшествующим поступкам, показали всем, что теперь они перепугались: из Новгорода был отправлен посол в Москву об опасной грамоте для проезда владыки и новгородских послов. Но этого опасчика велено было задержать в Торжке. Потом, еще после того как были положены на новгородском вече складные грамоты, то, не обращая внимания на объявление войны, в Псков приехал посол из Новгорода с просьбой, чтобы псковитяне отправили послов своих к великому князю, и что сами они тоже шлют своих; но здесь был получен такой же успех, как и в отношении опасной грамоты: московский посол, приехавший поднимать Псков на Новгород, схватил новгородского посла на псковском вече и только по просьбе псковитян отпустил его.
Иван Васильевич жаловался всем, что в Новгороде происходит то же, что пред шелонским отступлением, что они сами просили у него государства, а теперь заперлись и на него ложь положили. Он положил свой гнев на Новгород, стал вооружаться на свою отчину, на отступников и крестного целования преступников. Новгородцы не знали, что делать, хотя у некоторых и вырывались крики о короле Казимире (что и сообщает Московская летопись), но, как видно, большинство не думало о нем. Теперь из Москвы не шли уже увещательные грамоты, ни от митрополита, ни от великого князя; последний решился кончить новгородское дело. 9 октября Иван Васильевич пошел к Новгороду ратью; еще прежде этого были разосланы требования и просьбы о помощи на Новгород к братьям великого князя и в Тверь, и эта помощь собиралась. 16 октября прислали сказать Ивану Васильевичу, что в Торжок приехал другой новгородский посол об опасе, но и этого посланного велено было задержать до прибытия в Торжок великого князя; но по прибытии сюда Иван Васильевич опасу не дал, а велел опасчиков вести за собой; только 8 ноября, когда Иван Васильевич был уже у Спаса на Яглинах, велел позвать к себе опасчиков; те явились, били ему челом от владыки Феофила и всего Великого Новгорода, прося опаса для послов у великого князя и называя его государем; великий князь пожаловал – дал опас. Здесь замечательно то, что как в Псков новгородцы посылали о ходатайстве пред великим князем, не обращая внимания на то, что уже псковитяне объявили войну Новгороду, так и теперь уже два опасчика были у великого князя и не возвращались назад, но новгородцы послали еще третьего; этот третий опасчик прибыл на другой день после того, как дан был опас первым опасчикам; и третий опасчик называл великого князя государем. Но, как этот опасчик, так и первые два, еще находились в войске великого князя, и только 11 ноября третий опасчик испросил у великого князя пристава, с которым пройти им его воинство; пристав был дан, и опасчики уехали.
С 19 по 23 октября Иван Васильевич пробыл в Торжке; здесь он распоряжался, как и какой дорогой должны были идти к Новгороду войска. С Торжка же его начали встречать некоторые новгородцы и били челом в службу. Хотя опасные грамоты были даны, но Иван Васильевич готовился к войне.
19 ноября он на Полинах разрядил войска, где кому быть[58] и в то же время отпустил воевод своих под Новгород занимать Городище и загородные монастыри, чтобы новгородцы не успели сжечь их. 21 ноября был послан приказ в Псков, выступать псковитянам вместе с наместником, идти к устью Шелони и там дожидаться дальнейших распоряжений; псковитяне исполнили приказ. Со времени последней войны великого князя с Новгородом Новгородская земля должна была понравиться значительно, а теперь ее снова немилосердно разоряли княжеские дружины, новгородцы же не выставляли даже и прежнего сопротивления. Они все думали, что все устроится по старине, если они, за свою грубость, сделают уступки великому князю. Как только опасчики приехали в Новгород, то владыка Феофил, в сопровождении новгородских послов, прибыл 23 июня в стан великого князя. «Господине государь, князь великий Иван Васильевич всея Руси! – говорил владыка от себя и от новгородского духовенства. – Бьем тебе челом, что положил ты гнев свой на свою отчину, Великий Новгород, и меч твой ходит по Новгородской земле, и кровь христианская льется; смилуйся над своею отчиной, а мы тебе, своему государю, со слезами челом бьем. Да воспалился ты на бояр новгородских и на Москву свел их в первый свой приезд: пожалуй, государь, отпусти их в свою отчину, в Великий Новгород!» Посадники и житьи люди от своих доверителей повторили по пунктам челобитье владыки, и один из посадников просил, чтобы великий князь пожаловал, дозволил говорить с его боярами[59]. После речей великий князь пригласил послов, по обыкновению, на официальный, данный для них, обед. На другой день послы отправились к брату великого князя, Андрею Меньшому, с поминками и били ему челом, чтобы он пожаловал, печаловался великому князю. После этого послы пошли к великому князю с официальной благодарностью за вчерашнее угощенье да били челом и о том, чтобы великий князь пожаловал, велел с боярами говорить. Высланы были на говорю князь Иван Юрьевич Патрикеев с двумя товарищами. Послы говорили: «Государь наш, великий князь свою отчину, Великий Новгород, мужей вольных, пожаловал бы: нелюбье отдал, а меч свой унял, пойманных новгородских бояр выпустил бы и челобитье о том владыки и всего Великого Новгорода принял; ездил бы в Новгород на четвертый год, и брал тогда по 1000 рублей; наместник его судил бы в городе с посадником, и чего они не управят, то управил бы великий князь, когда приедет в Новгород на четвертый год; позвы же в Москву для суда государь отложил бы…» и т. д. После всех этих речей один из новгородских послов говорил: «Чтобы государь пожаловал, указал своей отчине, как ему Бог положит на сердце, отчину свою жаловать, а отчина ему, своему государю, челом бьет».
Ответ должны были услышать послы на другой день, а в этот день сделано распоряжение по войскам занять Городище и все монастыри под городом. Воеводы ночью прошли по льду Ильменя, захватили Городище и все подгородные монастыри[60]. Наутро послы были приглашены выслушать ответ на их речи. Бояре от имени великого князя сначала изложили причины войны: «Сами вы, через своих послов, назвали себе великих князей государями и потом заперлись, что будто об том не посылали, и возложили на нас ложь, будто мы над вами силу чиним; да еще много иных неисправлений от вас к нам; мы же сначала поудержались вас за это наказывать и посылали к вам, чтобы перестали вы от зол ваших, а мы хотим вас жаловать; вы же не восхотели сего и поэтому как чужие нам сделались: за все то мы положили на вас гнев и пошли ратью». После этого вступления бояре говорили: «Вы поставили в речах своих о боярах, на которых прежде сего я восполелся, чтобы их пожаловать, отпустить; так ведомо тебе, богомольцу нашему и вам всем, за что с ними так поступлено; а судил я их вместе с вами, да и некоторые из вас тогда были в истцах; я хотел этих бояр тогда казнить, но по вашему челобитью казни им отдал, и вы теперь речи о тех винных вставливаете и коли вы нам не по пригожу бьете челом, то как же нам вас жаловать?» В этих речах только и состоял ответ; о других же условиях, о которых послы говорили, бояре и не упомянули. Заключение великокняжеского ответа было произнесено князем Патрикеевым: «Восхочет нам, великим князьям, своим государям, отчина наша, Новгород, бить челом, и они знают, отчина наша, как нам бить челом».
Выслушав ответ, владыка с послами попросили себе пристава проводить их до города; пристав был дан. Это было 26 ноября, а после этого владыка с послами явились для переговоров только 4 декабря. В это время Иван Васильевич почти со всем войском стал около Новгорода; главная его квартира находилась около Юрьева монастыря. Великий князь при этом дозволил воеводам отпустить половину людей за кормами, с тем чтобы они по Николине дни (6 декабря) все были под городом. Когда приехал владыка с послами, то на их речи, чтобы государь пожаловал, указал, как он хочет свою отчину жаловать, дан был ответ, слово в слово, как и прежний. Тогда послы опять попросили дозволения съездить в город и, воротившись на другой день, били великому князю челом, чтобы он смиловался над ними, и повинились в том, с чем посылали Назара да Захара и в чем заперлись перед великокняжескими послами[61]. Не в пользу послужило и это признание новгородцам; выслушав их речи, великий князь приказал им отвечать: «Если ты, владыка, и вся отчина наша, Великий Новгород, признали себя виновными перед нами, что от тех речей, с которыми к нам посылали, отпирались, то теперь, сами на себя свидетельствуя, спрашиваете[62]: “Какому нашему государству быть в нашей отчине, на Новгороде? ” – мы, великие князья, хотим своего государства здесь такого же, как и на Москве». Владыка после этих слов бил челом великому князю, чтобы государь освободил их в город ехать и о том подумать, и назначил бы срок, когда быть у него. Послы были отпущены думать, и срок назначен через день, 7 декабря. В назначенный срок послы пришли и начали предлагать на переговорах условия, служащие как бы подробным объяснением тех слов московских послов, которые их спрашивали о государстве: «Чтобы государь пожаловал, велел судить наместнику вместе с посадником в городе; чтобы государь пожаловал, пригороды новгородские держал своими наместниками, а суд был бы по старине; чтоб вывода из Новгородской земли не делал и позвов из Новгорода в Москву не было бы». При этом все послы вместе били челом о следующих условиях:
«Чтобы новгородцам службы в Низовой земле, на берегу, не было, а которые рубежи сошлись с новгородскими землями, то они, по повелению государей, готовы защищать; да не вступался бы государь в вотчины и земли боярские». В числе условий было то, чтобы государь брал с волостей новгородских дань с сохи по полугривне новгородской. Выслушав это, бояре пошли к великому князю и воротились с ответом: «Били вы челом, чтобы мы указали, какому нашему государству быть в отчине нашей, в Великом Новгороде, и я, князь великий, уже сказал, что хотим такого государства, какое у нас государство в Низовской земле, в Москве, а вы теперь указываете мне и определяете порядок нашему государству: какое же это наше государство?» Послы опять били челом, что «они своим государям не указывают порядков их государства, но пожаловали бы они, указали бы, как быть их государству в их отчине, потому что отчина их, Великий Новгород, не знает низовской пошлины, как государи держат свое государство в Низовой земле». Здесь новгородцы говорили не совсем правду: они, в своих условиях, пересчитали не только такие условия, как, например, не делать позвов для суда в Москву, но все тяжести, лежащие на низовских жителях, а именно: стояние на берегу Оки, а также необеспеченность права собственности высших сословий и наклонности московского правительства, как облагать большими податями, во время нужд государственных, так и для известных целей, передвигать целое население областей на другие места. Новгородцев остановили в их запросах, и когда они стали просить объяснений, то был дан прямой ответ: «Наше государство великих князей таково: “Вечевому колоколу в Новгороде не быть, посаднику не быть, а государство нам держать; волостям и селам быть, как у нас в Низовой земле; а которые земли наши великих князей за вами, и то было бы наше”». К этому было еще прибавлено: новгородцы предлагали условия великому князю, и он их не принял, а теперь сам ими пожаловал, объявив, что «вывода не опасались бы, в боярские вотчины не будут великие князья вступаться, а суд будет по старине». С 7 декабря по 14-е послы находились, кажется, в стане великого князя, потому что из летописи не видно, чтобы они просились отпустить их в город[63]. 14 декабря владыка с послами пришли к великому князю, и потом боярам сказали, что они вечевой колокол и посадника отложили и, повторив почти все просьбы о том, чем уже государь их пожаловал, прибавили просьбу: «Да пожаловал бы государь, на службу в Низовскую землю не наряжал». Великий князь и этим пожаловал их. Тогда послы начали просить, чтобы государь дал крепость отчине, Великому Новгороду, крест поцеловал бы. На это был ответ: «Не быть моему крестному целованью». На просьбу, чтобы бояре поцеловали крест, тот же ответ; потом они просили, чтоб поцеловал крест наместник, который будет в Новгороде, и на это был тот же ответ, что этому не быть. Теперь послы били челом об опасной грамоте для проезда в Новгород, но великий князь и того им не дал. По первому своему полномочию послы новгородские должны были теперь переговариваться в стане великого князя, хотя они могли предполагать, что обстоятельства могут и перемениться. Когда им не дали опасной грамоты, то они пробыли в стане, в виду Великого Новгорода, до 29 декабря. В это время послы придумали то, чтобы льготы, обещанные Великому Новгороду, но не утвержденные ничьим крестным целованием, были, по крайней мере, обеспечены, что называется, крепким словом того, от которого их неприкосновенность вполне зависит. Вследствие этого послы обратились к боярам великокняжеским с следующими словами:
«Если государь не жалует, не только крестное целование отложил, но и опасной грамоты не дает, так нам бы своего государя жалованье от его уст слышать, без боярских высылок». Бояре доложили об этом великому князю, он согласился дать это крепкое слово и велел послам войти к себе.
«Вы били мне челом, – говорил Иван Васильевич представителям Новгорода, – чтобы я гнев на нашу отчину, Великий Новгород, отложил, вывода бы из Новгородской земли не учинял, в вотчины и животы людские не вступался, позва московского не бывало бы, а суд был бы по старине в Новгороде, да и на службу вас в Низовскую землю не наряжал бы: всем этим я жалую вас, свою отчину, и все то отложил». Слышавши то, послы ударили челом государю, и когда вышли, то Иван Васильевич выслал за ними бояр говорить о волостях и селах.
Бояре говорили послам от великого князя:
«Отчина наша, Великий Новгород, дали бы нам волости и села, потому что нам, великим князьям, нельзя без того держать свое государство на нашей отчине, Великом Новгороде». Владыка и послы отвечали: «Скажем то, Господине, Новгороду»[64]. 1 января послы пришли к великому князю и явили ему волости: Луки Великие да Ржеву Пустую, но он того не взял. После этого послы предложили десять волостей, принадлежащих владыке, богатым монастырям и все земли новгородские в Торжке, чьи бы они ни были. На это предложение также был отказ. Теперь послы били челом, чтобы «государь сам умыслил, как ему свою отчину жаловать и сколько ему волостей взять; отчина его полагается на Бога да него, своего Государя». Тогда великий князь велел сказать послам: «Взять мне половину всех волостей владычных и монастырских, да новоторжские все, чьи бы ни были». Послы отвечали:
«Скажем то Новгороду». В Крещенье (6 января) послы пришли к великому князю и били челом, «чтобы государь пожаловал, взял бы все, что требует, но только бы не брал земель у тех монастырей, которые убоги, и земель у них мало». Великий князь отослал послов в Новгород и велел написать на список половину волостей владычных и монастырских; «да не таили бы ничего», было прибавлено к этому приказу, «а что утаят, то та земля великих князей». Послы пришли на другой день с требуемыми списками: тогда великий князь пожаловал владыку, не взял у него половины волостей, а взял только десять; также пожалованы были бедные монастыри.
Но мы остановимся здесь в рассказе о переговорах, потому что в сущности они пришли к концу, и скажем о том, как велась осада Новгорода и что делали новгородцы в то время, когда двуглавый государственный орел своими страшными когтями уже потрясал стены Великого Новгорода и тенью крыльев своих покрывал храм Святой Софии. Как сказано уже, Иван Васильевич встал со всем своим войском около Новгорода и занял подгородные монастыри и посады. Это стояние великого князя для новгородцев было «вельми притужно»; они сбежались в город в осаду, затворились и устроили через Волхов деревянную стену на судах. Но Иван Васильевич не думал свои войска слать на приступ и делал это потому, как говорит псковский летописец, что видел, как город крепко укреплен в осаде, и если пойти под стены, то начнут с обеих сторон головы падать и кровь литься, а он не хотел производить кровопролития и начал стоять под стенами стоянием, со всеми своими силами. 30 ноября он послал к псковитянам сказать, чтобы они шли немедленно с пушками и со всей приправой. Посланный встретил псковитян на Шелони. В это время половина войск великокняжеских сбирала корм по новгородским волостям. Эти войска попленили и пожгли всю страну от Заволочья до литовского рубежа; дошедши до немецкого рубежа, перешли реку Нарову и там много повоевали. Такой сбор корма был тяжел для Новгородской земли, даже тяжелее первой войны, так как тогда летом многие крылись от воинов в лесах и за водами, а теперь зимой это делать было нельзя, и многие в лесах умирали от мороза и голода, а в своих домах были пленены. В самом Новгороде от тесноты было много скорби, печали и рыдания. Поэтому-то владыка 4 декабря бил челом великому князю со слезами, чтобы он смиловался, меч унял и огонь утолил, а кровь христианская не лилась бы. 5 декабря пришли псковитяне под Новгород, а 6-го Иван Васильевич приказал известному Аристотелю делать мосты через Волхов, на судах, под Городищем; мост должен был стоять на Волхове до того времени, пока великий князь, одолевши Новгород, возвратится в Москву. Предполагая долгую осаду, Иван Васильевич послал ко Пскову своего боярина, чтобы псковитяне ему послужили и тем, чтобы прислали муки пшеничной, рыбы и меду пресного, а с иным псковские купцы ехали бы торговать к нему в стан под Новгород. Все требуемое псковитяне спешили исполнить. Великий князь стоял под Новгородом стоянием, выжидая от новгородцев полного подчинения. Мы видели, что хотя новгородские послы и поддавались требованиям, однако ж тянули время. Новгородцы надеялись на то, что великий князь, наконец, сам пойдет от города и прикончает с ними по прежним старинам. Но из московского стана в конце декабря и послы не возвращались в город, так как им и опасной грамоты не давали. При неизвестности того, что делается кругом, жители новгородские волновались: некоторые хотели биться с великим князем, а другие – задаться за него, и последних было больше. Бояре встали на чернь, а чернь – на бояр, из которых многие держали привет к великому князю. Общего сознания, что нужно делать, у новгородцев не могло быть, а тут вдруг их служебный князь, Василий Васильевич Шуйский, видя неустроение и мятеж великий, 28 декабря сложил с себя к Новгороду крестное целование, объявляя, что идет служить к великому князю. На это новгородцы ничего ему не говорили, между тем как князь еще оставался у них в городе; не трогали они его потому, что боялись великого князя, замечает московский летописец. 29 декабря новгородские послы наконец воротились домой после долгого пребывания в московском стане и принесли известия, что они согласились на все требования великого князя и то, чем государь пожаловал свою отчину, Великий Новгород.
В то время, когда на вече пришлось толковать о том, какие волости дать великим князьям, чтобы можно было им в Новгороде свое государство держать, тогда князь Василий Шуйский поехал к великому князю: Иван Васильевич принял его и дал ему дары. «Сему убо так совершившуся», видя все это новгородцы, что их воевода и князь кормленный, о ком было им стоять и борониться, и тот поехал от них из города к великому князю, то они, положив упование на Бога, вдались во всю волю великого князя.
Теперь переговоры шли о подробностях значения слова «государство»: требуемые волости уже были отданы. 8 января пришли из Новгорода владыка с посадниками, житьими людьми и черными, и били челом, чтобы государь пожаловал свою отчину. Христианство не гибло бы, потому что от тесноты в городе мор и голод истребляет людей. Но великий князь выслал к ним бояр говорить о дани, чтобы они явили дани со всех волостей, с сохи по полугривне: так что их соха? Новгородцы отвечали: три обожи соха, а обожу один человек на одной лошади орет, а кто на трех лошадях, и сам-третей орет, то это соха. Князь великий хотел взять дани по полугривне уже с обожи, но владыка со всеми новгородцами, бывшими в стане, начал бить челом, чтобы государь смиловался, брал бы дани, как они бьют челом, по 7 денег с трех обожей, и брал бы ее один раз в год. И этим государь их пожаловал, чтобы брать со всех волостей новгородских, и на Двине, и на Заволочье, на всяком, кто пашет землю, и на ключниках, и на старостах, и на одерноватых. Тогда новгородцы начали бить челом, чтобы государь не посылал своих писцов и даньщиков в новгородские волости, потому что то христианству тяжко, а положил бы государь то все на новгородскую душу: скажут все, сколько у кого сох будет, да сами, собравши дань, отдадут по крестному целованию тому, кому великий князь прикажет отдать в Новгороде, а кто утаит хотя одну обожу и уличим его, то о том скажем своим государям, и великие князья того казнят. Всем этим государь опять пожаловал новгородцев. 10 января великий князь приказал боярам говорить новгородцам об Ярославовом дворе, чтобы его очистить. Владыка с послами отвечал: «О том, господине, едем в город и скажем Новгороду». В этот же день приказано было явить послам список, на чем Новгороду целовать крест великим князьям. Послы просили послать список в город и явить его всему Новгороду. Великий князь исполнил просьбу, и посланный должен был явить список новгородцам в палате у владыки, а не на вече, так как Иван Васильевич уже не признавал в Новгороде существования веча[65]. 12 января пришли послы с ответом; во-первых, о Ярославовом дворе говорили: «Тот двор государей наших, и хотят они его взять, то пред Богом и пред ними, а захотят они взять в околодке место соответственно двора, и то пред ними»; во-вторых, о присяжном списке послы отвечали, что новгородцы готовы на нем целовать крест. Тогда Иван Васильевич сделал распоряжение, чтобы новгородцы переписали список слово в слово с великокняжеского, а владыка подписал бы его собственной рукой и печать свою привесил, да также приложили бы печати от всех пяти концов новгородских и явились бы с таким списком на другой день в стане владыка, посадники и житьи люди. На другой день новгородцы прибыли из Новгорода, исполнивши требуемое, и в стане перед боярами целовали крест на записи. При этом бояре сказали новгородцам о псковитянах, что так как последние послужили теперь великим князьям, то они бы им не мстили за это, а о всех обидных делах производился бы суд по ссылке через наместников Новгородского и Псковского; да также не мстили бы новгородцы своим боярам, детям боярским и боярыням, которые служат великому князю; да чтобы двиняне и заволочане целовали крест на имя великого князя, а к Новгороду крестное целование сложили. И на этом новгородцы вместе с первым обязательством целовали крест.
После крестного целования новгородцы били челом боярам, чтобы они печаловались у великого князя о следующем: так как они уже целовали крест, а оставшиеся в городе там его поцелуют, то им хотелось бы услышать из уст великого князя жалованное слово по прежнему жалованью. Эта просьба, как и прежняя, подобная ей, была исполнена. 15 января поехали бояре в Новгород приводить жителей к крестному целованию и также сказать новгородцам жалованное слово. Последнее должен был сделать князь Иван Юрьевич Патрикеев, в палате, но не на вече, потому что с того дня веча в Новгороде уже не существовало. Присягу давали все новгородцы: и жены, и вдовы, и люди боярские; во время присяги бояре отобрали у новгородцев грамоту, которой они укрепили себя. После этого (18 января) явились бояре, дети боярские и житьи люди к великому князю, и били ему челом в службу.
Марфа Посадница. Уничтожение новгородского веча. Художник К. В. Лебедев
С этого дня осада Новгорода кончилась. Владыка просил у великого князя приставов людям, которые сбежались в город и теперь хотят возвратиться в волости и села; эта просьба была исполнена. 20 января Иван Васильевич послал в Москву известие, что он привел в свою волю отчину, Великий Новгород, и учинился на нем государем точно так же, как и на Москве. Через день после этого были посланы наместники в Новгород, и велено было им встать на дворище Ярославовом; таким образом, просьба новгородцев об этом дворе не была исполнена. Сам Иван Васильевич, по случаю мора в городе, не поехал туда, а был там только два раза у обедни в храме Святой Софии. Теперь дело с Новгородом было кончено, и Иван Васильевич поехал в Москву: это было 17 февраля. Перед его отъездом обобраны были у новгородцев все договоры, которые они заключали с Великими князьями Литовскими и с королем. Таким образом, не говоря о значении этих грамот, Ивану Васильевичу, первому государю в России, пришлось добыть первый настоящий военный трофей – государственный архив. Так же до отъезда Ивана Васильевича из-под Новгорода были пойманы староста купеческий, Марко Панфильев, пятеро бояр и Марфа Борецкая с внуком, они были посланы в Москву, а именья их были отобраны на великого князя. Иван Васильевич воротился в Москву 5 марта, а после себя велел туда же привезти из Новгорода вечевой колокол; летописец многозначительными словами определяет судьбу этой святыни новгородской свободы: его подняли на колокольницу на площади, чтобы звонить вместе с прочими колоколами.
Почти каждая летопись, по окончании рассказа о победе Ивана III над Новгородом, кончает каким-нибудь нравственным рассуждением. Впрочем, к этим рассуждениям нужно относиться осторожно, так как не все же они современны событиям и притом переписывались несколько раз после, поэтому нужно обратиться к событиям. Мор, начавшийся во время осады Новгорода, продолжался и по окончании ее; мерли старые и молодые, и иногда в одну могилу клали от двух до десяти человек; страна была совершенно разорена. Новгород пал с борьбой, и при этом падении сумел сохранить себе некоторые выгоды, так что он все-таки находился в привилегированном положении в сравнении с тем, в каком находились остальные области Московского государства. Прославитель новгородской свободы говорит, что Иван Васильевич не слишком ценил свои обещания, на которых недаром не хотел присягать[66], а велел схватить некоторых бояр и имения их взял себе. Но историк забывает только то, что подобный способ очищения Новгорода от беспокойных людей, как ни был страшен новгородцам, но они его допускали и прежде, при всех своих старинах, когда Иван Васильевич имал бояр только за то, что мыслили отдаться Великому Новгороду за короля.
Сумели ли новгородцы удержать за собой привилегии и были ли в состоянии примириться с теперешним своим положением? Не помешал ли кто-нибудь им и не обещал ли помочь восстановить старые порядки? Московское государство было в то время точно сухая губка, которая всасывает в себя всякую жидкость, к какой только прикасается: Новгородом оно не могло удовлетвориться, потому что после предъявило притязание на всю Русь; но и теперь такой большой прибыток московского государя озадачил многих. Иван Васильевич превращал Новгород в часть своего государства вместе с своими братьями, но не поделился с ними из завоеванного, и они встали против него; с другой стороны, король Казимир должен был с ужасом смотреть на такие завоевания московского великого князя. Что же касается самого Новгорода, то там Иван Васильевич выбрал не всех, которые не сочувствовали московскому господству, и притом он не оставил в новоприобретенной области войска. Одна наша летопись рассказывает[67], что когда прошло семь месяцев после возвращения Ивана Васильевича в Москву из-под Новгорода, как он узнал, что из новгородцев многие, забывши крестное целование, начали колебаться и с королем Казимиром ссылаться, зовя его в Новгородскую землю с войском; король обещал им помочь, послал к хану Золотой Орды, Ахмату, звать его против великого князя; кроме того, он обратился также и к папе, прося у него денег на подмогу и выставляя при этом, что предстоящая борьба с московским государем есть борьба в пользу католичества. Папа назначил на такое святое дело сбор денег с литовских и польских церквей. Новгородцы посылали за помощью и к немцам, но те побоялись помогать им, опасаясь псковитян, хотя последние ничего об этом не знали.
Насколько незначительны были затеи новгородцев, показывает нам то, что подробности этого дела находятся только в одной, дошедшей до нас летописи, другие же упоминают лишь мимоходом о некоторых последствиях его. А та летопись, которая об этом деле говорит, прямо указывает, что Иван Васильевич накрыл новгородцев в самом начале их предприятия. Он 26 октября 1479 года пошел миром к Великому Новгороду и взял с собой только 1000 человек; однако он приказал сыну собрать войска и скорее посылать за ним, объявляя, что идет на немцев. В Новгород было послано известие, что поход именно предпринимается с этой целью; но чтобы там не узнали о большом сборе войск, то приказано было расставить заставы на дороге. Из Торжка Иван Васильевич послал к братьям, чтобы они спешили к нему с войсками. Может быть, новгородцы и не знали настоящей цели похода, однако же, когда Иван Васильевич пришел в Бронницы с войсками, то здесь узнал, что новгородцы затворились в городе. (Должно быть, в это самое время они восстановили все свои старые порядки: вече, посадника, тысяцкого и т. д.) Тогда, дождавшись войск, он занял новгородские посады и на другой день приказал приступать к городу и из пушек палить. Теперь в Новгороде хуже было, чем прежде: не только многие не хотели биться с великим князем, но прямо бежали к нему; на просьбу опаса Иван Васильевич отвечал:
«Я сам опас невинным и государь ваш; отворите ворота, и, когда войду, тогда всех невинных ничем не оскорблю» Так как пальба из пушек, управляемых Аристотелем, продолжалась, то ворота новгородские отворились. Архиепископ с духовенством в ризах, с крестами вышли навстречу великому князю; тут же вышло и новое новгородское правительство, с боярами и народом; вышли они, отложив чины, и пали ниц, моля о прощении. Великий князь благословился у владыки и сказал всем вслух: «Я – государь ваш и даю всем невинным в этом зле мир, и пусть они ничего не боятся». Помолившись у Святой Софии, Иван Васильевич отправился во двор нового посадника, Ефима Медведева; здесь он назначил место своего пребывания и в тот же день приказал поймать 50 человек пущих крамольников и велел их пытать. Схваченные под пыткой показали, хотя и долго скрывали, что владыка был в единомыслии с ними; поэтому 19 января был пойман архиепископ и послан в Москву, а все его огромное богатство, состоящее в золоте, серебре, бисере и каменьях драгоценных, взято на великого князя. Владыка Феофил прежде твердо стоял за подчинение новгородской церковной иерархии митрополиту, жившему в Москве, не хотел признавать для себя иной власти, кроме власти последнего, и теперь был отослан великим князем к этому митрополиту в Москву для произведения над ним церковного суда. Нельзя обвинять Ивана Васильевича за тот страшный суд, который он теперь производил над Новгородом, и подобные выражения об этих событиях, что он «не долго разбирал действительность вины владыки, и без церковного суда его схватили и заточили в Чудов монастырь»[68], совсем не у места и неприличны. Борьба шла из чувства самосохранения, дело было ясно: Иван Васильевич хорошо знал сношения Казимира с Новгородом; знал он также и то, что в степях приготавливается татарское нашествие на Россию, а в Новгороде крамольники во время розыска сказали, что они имели тайную ссылку с князьями Андреем Большим и Борисом Васильевичами. Узнав такие вещи о своих братьях, Иван Васильевич никому об этом не сказал, но скоро пришла весть и в Новгород, что эти князья восстали. В таком положении он поступил точно так же, как поступали все государственные люди, решающиеся спасти дело столетий последним средством, а именно посредством единовременного ужаса. Новгородцам употребление ужаса отчасти было известно, потому что только посредством его одна партия побеждала другую, но государственный ужас им был незнаком. Летописец сообщает как ужасные наказания, так и страшные цифры людей, подвергшихся им: 100 человек больших крамольников было казнено, а имения их были взяты на великого князя; до 100 семейств детей боярских и купцов было разослано по низовым городам: во Владимир, Муром, Нижний, Переславль, Юрьев, Ростов, Кострому и другие города, и там даны им поместья; до 7000 семейств разослано по городам, посадам и темницам. На место выселенных были переведены из других московских городов дети боярские, также много холопов и много купцов, которые были пожалованы поместьями подвергшихся выводу.
С небольшим в три месяца Иван Васильевич покончил все свое последнее дело с Новгородом. В феврале 1480 года он был уже в Москве, уверенный в том, что в Новгороде никто не восстанет против его власти, потому что некому было уже восстать. Когда в следующем году Ахмат пришел под Угру, король Казимир грозил войной, а восставшие князья вступили в новгородские области, то нашли, что там их союзники, все старые вечники, уже истреблены совсем.
Отправка Марфы Посадницы и вечевого колокола в Москву. Художник А. Д. Кившенко
«Тако конечне укроти Новгород Великий Иван Васильевич», – замечает летописец. Старый вечевой и новый государственный порядки не могли ужиться вместе, новый взял верх, но старый пал со славой. Меньшой брат Новгорода, Псков, выдал его так же, как выдавали, за временные выгоды, служебные князья князей, подобных Шемяке и Андрею Большому; но и Псков, через 40 лет, также попал в руки государства, но попал бесславно, без борьбы, между тем как Новгород поборолся с новыми московскими порядками так, что после этого не нашлось ни одного человека из новгородцев, кто бы оставил потомству плач о новгородской свободе. Это последнее можно говорить потому, что московская цензура не могла же истребить именно новгородского описания падения Новгорода, оставивши в то же время в целости Новгородские летописи. Когда Псков пал, то его летописец высказал перед потомством такие слова о погибели своей родины, которые мы, по всей справедливости, можем отнести к Новгороду; вот они: «Отнялась слава Новгорода, пленен он не иноверными, а своими единоверными людьми. Кто о сем не восплачет, кто не возрыдает? О славнейший град, Новгород, почто сетуешь и почто плачешь?» И отвеща прекрасный град, Новгород: «Как мне не сетовать и не скорбеть о своем опустении? Налетел на меня многокрыльный орел, исполнивший крылья львовых когтей, и взял от меня три кедра ливанские: красоту мою, богатство и чада восхити; Богу, постигшу за грехи наши, землю пусту сотвориша, град наш разориша и люди поплениша, и торжища раскопаша, а иные торжища коневым калом заметаша, отец, братию и друзи наша разведоша туда, где отцы, деды и прадеды не бывали, а матери и сестры наша в поругание даша – и посади великий князь в Новгороде наместников своих и дьяков, и правда у них взлетала на небо, а кривда в них начала ходить – были немилостивы до новгородцев, а те бедные не ведали правды московския…».
Но что же Казимир? На него надеялись новгородцы, от него они себе ждали спасения, он же обещал им помочь. Казимир привел Ахмата под Угру, обещал ему помогать, то же он обещал и братьям великого князя, но никому не помог. Причина этому отчасти была и та, что в течение 1480 года между Иваном Васильевичем и Казимиром происходили, как видно, деятельные сношения, и Иван Васильевич что-то обещал Казимиру. Мы не имеем записанных сношений московского двора с литовским за это время, но имеем подробные записанные сношения с Крымом, и из них видим следующее: в 1481 году был отправлен в Крым боярин Тимофей Скряба, и ему было наказано говорить царю: «Король присылал в Москву послов, чтобы были между государями любовь и докончанье; из Москвы к нему тоже отправлены послы, и каковое дело будет, то об этом дадут из Москвы в Крым известие». Потом было наказано Скрябе, что если Менгли-Гирей захочет идти на Литовскую землю и спросит его, как думает об этом великий князь, то говорить, что об этом ничего ему не наказано[69].
Хан Менгли-Гирей (в центре) со своим сыном и наследником Мехмедом-Гиреем (слева) и османским султаном Баязидом II (справа). Турецкая книжная миниатюра
Польский летописец говорит, что между государями вследствие сношений состоялось перемирие на несколько лет, и Казимир, отвлекаемый другими делами, сделал многие уступки[70]. Но перемирия в формальном отношении никакого не состоялось, а сношения шли именно по поводу Новгорода, и в нашей летописи, под 1482 годом, говорится, что король Казимир прислал своего посла, Богдана, прося у великого князя Новгорода Великого и Лук Великих[71]; этот посол получил, как видно, полный отказ, потому что, когда гроза миновалась, то начались враждебные действия Ивана Васильевича против Литвы. В это время Менгли-Гирей, по московскому наводу, разорил Киев, и тогда же случился в Литве бунт Бельского с товарищами. Так как переговоры о Новгороде не были кончены и литовские государя не признавали за московским государем право обладания Новгородом, то когда начались переговоры о вечном мире у Александра Казимировича с Иваном Васильевичем, то литовским послам было наказано твердо стоять на том, чтобы Новгород Великий поставить в докончанье, так же как он поставлен в докончанье короля Казимира с великим князем Василием Васильевичем, а Луками и Ржевой московский государь поступился бы совсем; если же послы не в состоянии будут этого обстоять, то поступиться, и при этом, если будет можно, то написать инфлянты в сторону литовского государя, точно так же, как московский напишет в свою сторону Новгород; если же и этого нельзя будет отстоять, то инфлянты поставить в соответствие Новгороду и Твери, об которой также не нужно скоро соглашаться на уступки; в конце же концов, если в Москве уж очень крепко будут во всем этом упираться, то все уступить[72]. Последнее условие объясняется тем, что в Литве хотели остановить наступательное на нее движение Москвы посредством брака Александра Казимировича с дочерью Ивана Васильевича, и поэтому готовы были теперь утвердить все прежние московские приобретения не только молчаливым согласием, но и посредством договора. Притом такие уступки необходимо было делать, потому что как только завелись переговоры о мире и сватовстве, то князь Иван Юрьевич Патрикеев, игравший, как мы видели, важную роль в завоевании Новгорода, сказал литовским послам, объявлявшим о вступлении Александра Казимировича на престол: «Говорите вы, что братья и дяди ваши хотят любви и докончанья между государями, да и сватовства; так, когда приедут об этом говорить, то чтобы лишних речей не было; а то как приезжал от короля к нашему государю Богдан о любви и докончанье, то было много лишних речей, да затем между государями и дело не состоялось»[73]. Повторение содержания этих интересных речей словами князя Ивана Юрьевича было остановлено, и поэтому они во многом для любопытства потеряны.