Произошедшие в X–XI веках изменения привели к появлению новых моделей в структуре семьи и образцов семейной жизни. Помимо влияния феодализма и примогенитуры, семья на всех уровнях ощущала воздействие большого коммерческого оживления, отмечавшегося в период высокого Средневековья: быстрого роста торговли и производства, а также становления денежной экономики. Одним из факторов этого движения являлось медленное, но неуклонное развитие сельского хозяйства. Другим, более заметным стало распространение торговли на большие расстояния, после того как владычество мусульман над Средиземноморьем было успешно оспорено флотами итальянских городов. Вьючные обозы пробирались через альпийские перевалы с грузами фламандских шерстяных тканей, в противоположном направлении везли предметы роскоши из Италии. Венеция, Пиза и Генуя отправляли караваны торговых судов, которые переправляли европейские товары в Левант, а оттуда доставляли шелк и специи.

В Италии аристократия, имевшая прочные связи с землей, успешно приспособилась к городской жизни и занялась коммерцией. Повсюду в Европе нарождающийся торговый класс составляли в основном простолюдины, которые вытянули себя наверх за ушки на задниках башмаков, то есть всего добились сами. Начав с разносчиков и ремесленников, постепенно такие предприниматели превращались в крупный слой европейского городского населения. Наиболее многочисленную группу ремесленников составляли те, кто был связан с сосредоточенным во Фландрии и Италии производством тканей. Сюда входили ткачи, сукновалы, красильщики и отделочники. Работая семьями в собственных домах, они организовали примитивную систему массового производства и во многих отношениях сформировали первый европейский пролетариат.

Сельская местность, как и города, переживала период экономического пробуждения. От Северного до Средиземного моря леса были расчищены, болота осушены, и на этих местах возникли деревни, жители которых оказались в положении первопоселенцев. Особенно примечательным в этом отношении был Иберийский полуостров, где новые территории осваивались после Реконкисты – отвоевания земли у мавров.

Улучшенные методы землепользования вместе с техническими новшествами – конной тягой, колесным плугом и системой трехполья – обеспечивали более стабильные экономические основы существования знати, заменяя собой грабеж, который уже не был таким легким делом в мире, где постепенно устанавливался порядок. Одновременно с этим новая политика в сфере наследования среди высших слоев общества привела к появлению неожиданного побочного продукта под названием «младший сын». До той поры почти не отличавшийся от своих братьев и сестер, лишенный наследства младший отпрыск благородного семейства превратился в ничем не связанного искателя приключений, социальную проблему для высшего класса. Его сестры составляли вторую: молодые женщины, желавшие выйти замуж, оставались не у дел в мире, где средствами к обеспечению существования обладала лишь незначительная часть годных к браку мужчин. Возобновление выплаты приданого, а также уступка части прав на вдовью долю и утренний дар – вот на какие условия были вынуждены соглашаться в новой ситуации дочери и их родители. Знатные женщины вновь оказались в большей зависимости от своей родни, особенно от отцов, которые были обязаны найти или, вернее, купить им мужа либо в случае неудачи обеспечить приличное место в монастыре.

В то же время Церковь столкнулась с наплывом проблем, связанных с брачными законами и обычаями. К 1100 году революция завершилась, церковные суды и каноническое право благодаря общественным предпочтениям возобладали над светской юриспруденцией по всем вопросам, касавшимся брака. Этот сдвиг юрисдикции произошел в тот самый момент, когда брачные проблемы начали умножаться и требовали срочного разрешения.

Одна из них сотрясала ряды самой Церкви. Хотя вступление в брак было с давних времен запрещено высшему духовенству и на женатых священников более низкого ранга тоже смотрели с осуждением, многие из них имели жен, а еще большее число открыто содержали любовниц, обычно с одобрения своих прихожан. В 1049 году папа Лев IX осудил браки духовных лиц, а Латеранские Вселенские соборы 1123 и 1139 годов объявили священнические обеты необратимым препятствием для брака и наоборот.

Проблемой более широкой была необходимость согласия обеих сторон на супружество – принцип, который до тех пор родители женихов и невест из высшего класса принимали с большой неохотой. Другой являлось кровосмешение: крайне жесткий церковный запрет браков до седьмой степени родства открыл дверь непредвиденным затруднениям. Наконец, третью представляла нерасторжимость брака – фундаментальное установление Церкви, толкавшее ее на путь конфронтации с основополагающим требованием королевского и аристократического брака – произвести на свет наследников. Битва, которую вел в IX веке Гинкмар Реймсский, была еще далеко не выиграна в веке XII. Короли и знатные аристократы желали манипулировать брачными союзами в своих интересах – материальных, семейных и сексуальных, как делали всегда.

Брачный кризис: Грациан и Петр Ломбардский

Филипп I Французский (правил 1060–1108 гг.) двадцать лет был женат на своей королеве, Берте Фрисландской, когда влюбился в супругу графа Анжуйского, после чего отверг Берту, заточил ее в замке и то ли с согласия графа, то ли без такового сделал графиню, даму по имени Бертрада, своей второй женой. Для благословения свадьбы ему удалось собрать почти всех священников в королевстве, за одним важным исключением. Епископ Иво Шартрский ответил на приглашение короля прямым и даже задиристым отказом: «Вы не увидите меня в Париже с вашей женой, о которой я не знаю, жена она вам или нет… Я не прибуду до тех пор, пока не услышу, что всеобщий собор признал вас и вашу супругу законным образом разведенными и [постановил], что вы и женщина, которую вам хочется взять в жены, можете законно вступить в брак». В заключение Иво сделал краткое поучение относительно похоти, напомнив королю, какие несчастья пережили Адам, Самсон и Соломон из-за женщин¹.

Филипп не дрогнул, но Иво удалось заручиться поддержкой папы Урбана II, который объявил об отлучении короля от Церкви. Филипп не пожелал покориться. Когда умерла Берта, его первая жена, противоречия могли исчезнуть, однако ни Иво, ни Урбан не желали этого. Отлучение осталось в силе, и в конце концов Филипп сдался: босой, в одежде кающегося грешника, как Генрих IV в Каноссе, он поклялся оставить свою «плотскую и незаконную связь». Бертрада поклялась в том же, однако они продолжали жить вместе до смерти Филиппа, последовавшей два года спустя².

Таким образом, XII столетие началось с сенсационного скандала, который сфокусировал внимание Европы на резком расхождении взглядов на основы брака и развода правящей светской элиты с одной стороны и христианской Церкви – с другой. Короли, рыцари да и общество в целом продолжали считать, что муж, если хочет, может развестись с женой. Церковь всячески этому противилась.

В то же время она столкнулась с другой брачной проблемой. Дочь Жордана I, князя Капуи, резко воспротивилась браку с герцогом Гаэты, затеянному ее отцом в собственных политических интересах. Хотя Урбан II был дружен с Жорданом, он все-таки отважно вынес решение в пользу девушки и аннулировал брак. Вопрос оставался не решенным: как сильно могут давить родители на дочь (или сына), чтобы урезонить их?³

Была и еще одна досадная проблема. Полигамия ушла в прошлое, но конкубинат продолжал существовать, причем в форме одновременно не столь предосудительной с точки зрения морали и более неудобной для закона. Никто больше не содержал множество любовниц, и никто не жил открыто с женой и любовницей. Однако короли, знать и простые люди считали вполне позволительным для неженатого мужчины иметь сожительницу. Святой Иероним назвал их «шлюхами одного мужчины», но закон и обычай всегда различали эти два «рода занятий». Свод законов Юстиниана, который с запозданием распространился на Западе в XI веке, в отношении к конкубинату следовал римской традиции, считая его браком второго сорта. Для большинства людей это имело смысл: если сексуальные отношения связывают только двоих и длятся долгое время, почему бы не назвать это браком? Но может ли такая связь быть разорвана по решению одной стороны (разумеется, мужчиной)?

Это поднимало другой вопрос: есть секс или нет, что составляет суть брачного контракта? В каком случае женщина или, если уж на то пошло, мужчина могут быть уверены, что брак на самом деле имел место? Среди крестьян неформальный или тайный брак, часто заключавшийся без свидетелей, был давно укоренившимся обычаем, и это начинало все больше тревожить церковные суды⁴.

В высших слоях общества церковные авторитеты столкнулись с новой проблемой, которую унаследовали от своих предшественников, упорно решавших вопрос кровосмешения. В VIII веке святой Бонифаций расширил рамки запрета на инцест, а в IX веке они еще увеличились. Теперь Иво Шартрский ненамеренно привлек внимание к потенциальной возможности развода на основании кровосмешения в браке, применив ее к случаю с Филлиппом, Бертой и Бертрадой для подкрепления своей аргументации против повторного брака Филиппа. В данном случае в качестве инцеста довольно неуместно фигурировала обнаружившаяся родственная связь между Филиппом и первым мужем Бертрады, графом Фульком Анжуйским⁵. Придание Церковью законной силы столь иллюзорному препятствию к супружеству (напоминавшему, однако, историю со Стефаном Овернским в IX веке) стало приглашением к активным действиям для искателей развода и их поверенных. Мужу, желавшему избавиться от жены, нужно было всего лишь найти какую-нибудь отдаленную, почти неразличимую связь – случайное увлечение, крестного отца, предка, затерянного в туманной дали времен, – или нанять ловкого крючкотвора, который такую связь состряпает.

Два величайших интеллектуальных светила Средних веков пытались разрешить эти проблемы interalia[15] в двух блистательных образцах церковной литературы. Первый, Грациан, составил свой обширный трактат «Согласование несогласных канонов» (Concordia discordantium canonum), получивший известность под названием «Декрет Грациана», в Болонье около 1140 года. В нем содержалось около четырех тысяч текстов, взятых из постановлений церковных соборов, официальных решений пап и других источников, которые автор прокомментировал таким образом, чтобы создать гармоничный и непротиворечивый набор принципов христианского закона.

В центре проблемы брака Грациан узрел настоящую головоломку: что вообще представляет собой супружество? Ответ, по его мнению, заключался во взаимном согласии двух сторон. Согласие было требованием, которое предъявлялось к браку как римским правом, так и Отцами Церкви, однако Грациан сделал огромный шаг вперед в развитии этого принципа, переступив порог пассивного принятия своей участи для достижения активного. Ни римское законодательство, ни Отцы Церкви, ни общественное мнение не считали необходимость согласия препятствием к родительскому руководству. Детей учили послушанию, и каждая молодая пара полагалась на содействие родителей в обеспечении экономических основ нового союза. Учитывая юный возраст почти всех женщин, вступавших в первый брак, его организация в полной независимости от влияния семьи была нереальна.

Тем не менее, разбирая случай Жордана, Грациан придал идее согласия совершенно новый оттенок: он заявил, что «даже отцовская клятва не может принудить девушку выйти замуж за того, кого она не желает иметь своим супругом»⁶. Согласие, по мнению Грациана, не только обязательно для законного брака, это сама его суть, которую нельзя отбросить⁷. Для подтверждения своей точки зрения он приводит в высшей степени гипотетический случай с парой, обменявшейся обетами в полной тайне. Был ли их брак законным? Да, утверждает Грациан, эти двое совершили таинство сами над собой. Он добавляет две характеристики. Акт плотского соединения (copula carnalis) делает брак «окончательно заключенным». И соглашающаяся на него пара должна испытывать взаимную «супружескую приязнь», потому как, рассуждал Грациан, «там, где должно возникнуть соединение тел, следует быть и единству духа»⁸.

Святой Августин размышлял над вопросом о браке, заключенном лишь ради плотской близости, и пришел к выводу, что такое супружество, «вероятно», состоятельно. Грациан избавился от «вероятно», однако вместо этого настаивал на необходимости иметь «супружескую приязнь». О молодой паре, полной страсти, но привязанной друг к другу по-супружески, можно сказать, что эти мужчина и женщина «не прелюбодеи, а муж и жена»⁹.

Таким образом, согласно Грациану, двое людей, сексуально привлекательные один для другого и испытывающие взаимную приязнь, могут пожениться частным образом, без чьего-либо посредничества или разрешения – семьи, друзей, феодала, святой Церкви. Это была фундаментальная доктрина, казавшаяся Грациану совершенно логичной. Являлся ли конкубинат формой брака? Грациан принял вызов и поддержал постановление Свода законов Юстиниана. При наличии «супружеской приязни» отношения любовников возвышаются до уровня не заключенного формально и несовершенного, но тем не менее имеющего силу брака. Пока мужчина ограничивается одной сожительницей, указывает Грациан, ему не следует отказывать в причастии¹⁰.

«Декрет Грациана» немедленно возымел широкое влияние, особенно в том смысле, что склонил мнение духовенства и общества в пользу необходимости согласия как основы законного брака. Однако, разрешив некоторые проблемы для церковных судов, Грациан создал новые. Разницу между «не заключенным формально» браком и временными сексуальными отношениями не всегда было легко установить, не меньшую сложность представляла и формулировка этого различия как абстрактного принципа, который мог бы лечь в основу судебных решений.

Лет через десять после «Декрета Грациана» появился соперничающий с ним компендиум. Его автором был Петр Ломбардский (ок. 1095–1160 гг.), как и Грациан, выпускник Университета Болоньи, а в то время – епископ Парижа и доктор теологии в Нотрдамской кафедральной школе. Его «Сентенции» в четырех книгах стали основным учебником богословия в средневековых университетах. По вопросу брака Петр разошелся с мнением Грациана в двух существенных отношениях. Плотское соединение не может быть важным для состоятельности супружества, полагал он, потому что придание ему такого значения бросает тень на союз Иосифа и Марии (Грациан подверг это мнение теологической критике). На практическом уровне, согласно Грациану, если мужчина вступил в брак с одной женщиной, но не консумировал его, а потом женился повторно и довел этот брак до полного завершения, то второй считается имеющим силу. По мнению большинства духовенства и мирян, это было не вполне удовлетворительное решение. Представим, к примеру, такую ситуацию: пару юных аристократов поженили под нажимом родни, желавшей произвести выгодный для обеих семей передел собственности, мальчик-жених умер и оставил девочку-невесту вдовой. Должна ли она получить в качестве вдовьей доли треть имущества мужа?¹¹

Для принятия решения одной доктрины Грациана о необходимости согласия на брак недостаточно. Нужно какое-то более веское обоснование. Дабы восполнить этот пробел, Петр Ломбардский выдвинул теорию согласия в присутствии. Одобрение брака, записанное в договоре о помолвке, он счел слишком предварительным, имеющим отношение только к «обещаниям на будущее» (verba de futura). Для настоящего брака, неоспоримого по закону, пара должна произнести «обещания в настоящем» (verba de praesenti), слова, которые ясно подтверждают, что они берут друг друга с этого самого момента: он ее – в жены, она его – в мужья.

И этого достаточно. Ни церковные формальности, ни ритуальные действия, по мнению Петра, не нужны, хватает одного недвусмысленного заявления. Благословение – это хорошо, приданое и прочее обеспечение имеют значение, но незаменимы только «обещания в настоящем»¹².

Несколько десятков лет у Грациана и Петра Ломбардского были свои сторонники (у первого по большей части в Италии, у второго – во Франции), и спор между ними не имел окончательного решения. Наконец папа Александр III (понт. 1159–1181 гг.) сформулировал своего рода компромисс отложенного действия. Сперва, подтверждая нерасторжимость брака, он признал «обещания в настоящем» Петра Ломбардского необходимыми для супружества и определил, что давать их могут женихи в возрасте не младше четырнадцати лет и невесты не младше двенадцати. Однако немного позже он, по сути, принял и точку зрения Грациана, заявив, что «обещания на будущее», данные женихом и невестой не младше семи лет, тоже создадут полноценный брак, когда за обетами последует скрепление союза плотским соединением. Таким образом, Церковь официально одобрила два разных способа заключения брака¹³.

Однако более существенным, чем расхождение во мнениях, было достижение консенсуса. О доктринах брака, сформулированных Грацианом, Петром Ломбардским и папством, Майкл М. Шихан[16] говорит: «Создается впечатление, что все последствия этих решений, принятых в XII веке, не до конца осознаны [и в XX]»¹⁴.

Тем временем другие французские король и королева вновь напомнили о проблеме кровосмешения, затеяв очередной развод. Людовик VII (правил в 1137–1180 гг.) и Элеонора Аквитанская, пятнадцатилетний брак которых был благословлен лишь появлением на свет дочерей и которые, помимо этого, начали уставать друг от друга, обнаружили родство четвертой и пятой степени, которого до той поры не замечали. Питая взаимное отвращение, супруги отвергли попытки папы Евгения III примирить их и через дружески настроенного к ним архиепископа Санса добились того, что церковный собор санкционировал их развод. Элеонора сразу вышла замуж за Генриха II Английского, оставив за собой Аквитанию, свое наследственное владение, в результате чего на двух берегах Ла-Манша возникла Анжуйская империя. Таким образом, правила экзогамии, которые столь неутомимо вводила и столь безрассудно распространила до немыслимых пределов Церковь, породили политическое образование, окончательно ликвидированное только после двух сотен лет военных столкновений¹⁵.

Примеру Людовика и Элеоноры не замедлили последовать и другие. Исследование или сочинение генеалогий, для чего свидетелей можно было подкупить, а необходимые документы приобрести, давало работу целой армии поверенных и переписчиков. Последней каплей стало дело, в которое был вовлечен еще один французский король, могущественный Филипп II Август (правил в 1180–1223 гг.). На утро после свадьбы он, поддавшись капризу, отверг свою супругу, Ингеборгу Датскую, что привело к конфликту с папой Целестином III, а затем с грозным Иннокентием III.

Последовавшая распря длилась двадцать лет, она завершилась лишь после смерти третьей жены Филиппа и рождения внука-наследника¹⁶. Однако всех утомило соблюдение правила избегать родства до седьмого колена, порождавшего проблемы не только в высших кругах, но и в низших. Четвертый Латеранский собор, созванный Иннокентием в 1215 году для решения множества вопросов, без долгих рассуждений сократил запретную степень родства с седьмой обратно до четвертой, положив конец одной из наиболее странных глав в долгой истории запретов на инцест. Собор также рекомендовал наделять приданым невест и проводить свадьбы публично, в церквах, с изъявлением согласия обеими сторонами и оглашением имен вступающих в брак. Последний обычай уже существовал в Северной Франции и Англии. Священник зачитывал в церкви объявление о грядущем браке несколько раз по воскресеньям или в праздничные дни, а прихожане должны были сообщать ему о любых известных им препятствиях к заключению нового союза, таких как предыдущая помолвка одной из сторон. Подобная публичность делала невозможным тайный брак, однако собор остановился в одном шаге от того, чтобы объявить такой способ вступления в супружество ничтожным, и сохранил молчание по поводу внебрачного сожительства с одной женщиной. В результате на протяжении еще трех сотен лет знатоки канонического права и церковные суды ломали голову над решением этих моральных и правовых загадок¹⁷.

Младшие сыновья: румяные юнцы аристократии

Составлявшие генеалогии клирики, а они зачастую сами являлись членами семей, фамильные древа которых изучали, иногда обнаруживали, что это занятие ставит их в сложное и даже неловкое положение. Если некий король или феодал желал, чтобы составитель генеалогии для оправдания развода отыскал в его родословии кровосмесительные связи, то при обнаружении искомого большинство заказчиков приходили в ужас. Автор генеалогии Сибото IV, графа Фалькенштейна (Южная Бавария), указывает два поколения предков родителей графа по мужской линии, но скромно умалчивает о том, что у них был общий прадед¹⁸.

Однако если некоторых предков аристократов XII века приходилось удалять из записей, другие создавали основательную проблему своим отсутствием. Составитель родословного древа какой-нибудь знатной семьи герцога или графа мог проследить мужскую линию рода до IX столетия, тогда как нанятому кастеляном удавалось добраться не дальше X, генеалогия же простого рыцаря не простиралась дальше конца XI или начала XII века. Не важно, насколько глубоко в прошлое можно было увести линию предков, имея на то реальные основания, в какой-то момент исследователь неизбежно наталкивался на пустую стену¹⁹. Современные ученые заполнили некоторые из таких пустот, часто получая забавные результаты: оказывалось, что какой-нибудь феодал XII века имел более благородное происхождение, чем сам предполагал, обычно это происходило в результате женитьбы некоего удачливого авантюриста на принцессе или наследнице знатного рода, благословленного обилием дочерей²⁰. Информация, какой бы подходящей она ни была для клирика XII века, не помогала разрешить дилемму. Ему требовалось средство, чтобы завершить генеалогическую конструкцию мужским предком²¹.

И клирик прибегал к методу, который используется снова и снова из родословия в родословие, – он сочинял. Графы Фландрии, создатели одной из первых генеалогий в X веке, в XII поручили знающему человеку перерисовать свое фамильное древо, чтобы восполнить нехватку ранних предков по мужской линии. Набор новых праотцев был полностью вымышленным. Другим аристократам в равной мере фантастические семейные истории придумывали их услужливые переписчики, особенно усердствовавшие в измышлении праотца, основателя знатного рода. Повторяясь вновь и вновь, эта фигура всегда была одинаковой – удачливый искатель приключений, идеализированный и стилизованный под популярного героя литературы XII века – отважного странствующего рыцаря²².

Этот образ, созданный и блестяще обработанный поэзией трубадуров, циклом сказаний об Артуре и chansons de geste[17], был взят стихотворцами из реальной жизни. Хотя исходные герои требовали небольшой подчистки, прежде чем быть представленными в балладах и эпосе, они по праву рождения обладали тремя важными качествами: смелостью, предприимчивостью и умением обращаться с оружием. Это были младшие сыновья аристократов, лишенные прав на наследство примогенитурой. В Англии их даже не причисляли к дворянству; на континенте формальный аристократический статус этих молодых людей служил насмешкой в свете лишения их земли, доходов и вследствие этого – возможности жениться. Один моралист XII века сочувствовал их судьбе:

Кто сделал братьев неравными, ведь братство дано природой?

Наши сыновья вынуждены уступать свое место одному счастливцу – единственному богатому. Первый из них не знает, куда девать отцовское наследство; второй оплакивает истощение родительского имения и свою нищенскую долю. Но разве природа не делит [свои дары] поровну между сыновьями? Природа наделяет всех одинаково…

[Не следует вам] делать неравными в их вотчинах тех, кого вы сделали равными, назвав братьями, и кого в самом деле сотворили одинаковыми самим рождением. Не стоит вам противиться тому, чтобы они владели сообща имуществом, наследниками которого являются оба²³.

Для этих лишенных наследства младших сыновей решением проблемы была женитьба на наследнице, таким образом они получали то, в чем им отказали, – статус главы семьи, а вместе с ним из juvenis (юношей) превращались в senior – настоящих взрослых, которым полагалось занимать со своими женами главный покой, где в XII веке обычно помещалась единственная в замке полноценная кровать, предназначенная для супружеской пары, от которой ожидали наследника²⁴.

Замок, который Ламберт Ардрский описывает в своей «Истории графов Гина», был не новым каменным строением, а старой деревянной крепостью, со рвом и внутренним двором, как в X веке. На втором этаже находился зал, а рядом с ним – служебные помещения (кладовые – холодная, хлебная и пивная[18]), на нижнем этаже помещались склады припасов и всего необходимого с их ящиками, бочками и всевозможной утварью. К залу примыкали «главный покой, где спали хозяин и хозяйка», а также «спальня для придворных дам и детей», – иными словами, детская. Чердак, обустроенный для юношей и девушек, был разделен на две секции, очевидно снабженные деревянными топчанами. В одной части жили сыновья хозяина, «когда желали этого», а иногда стражники и слуги; в другой – дочери, «потому что им так полагалось», там за ними могли присматривать, пока девиц благополучно не выдадут замуж²⁵. «Главный покой» в замке имелся всего один, так как это помещение предназначалось лишь для одной супружеской пары. Наследник не мог жениться, пока жив его отец, это было возможно лишь в том случае, если он вступал в брак с наследницей и таким образом получал собственный дом и личную спальню. Старший сын графа Бодуэна Гинского Арнуль Ардрский поступил так в 1194 году, когда при живом отце вступил в брак с наследницей замка Бурбур, брат которой умер²⁶.

Иначе говоря, если для старшего сына взять в жены наследницу было просто удобно, то младший не имел выбора, иначе он был обречен на всю жизнь остаться холостяком. Их повсюду встречалось множество. Ламберт из Ватрело, мемуары которого проливают свет на жизнь современной ему мелкой аристократии, упоминает среди своей родни несколько семей, имевших от пяти до семи детей²⁷. За исключением тех, кто вступал на путь церковного служения, все молодые аристократы, наследники и младшие братья, проходили период скитальчества, часто под руководством наставника, которого выбирали специально для того, чтобы он познакомил своих учеников с игрой в странствующего рыцаря – военным делом, турнирами, авантюрными приключениями. Путешествуя в компании товарищей, юные рыцари вели жизнь, в которой удовольствия переплетались с насилием, смерть была обычным делом и редкий день проходил без потрясений²⁸. Старшие сыновья из числа странствующих рыцарей обычно наследовали поместья, хотя вступление в права иногда откладывалось на долгие годы. Арнулю Ардрскому было уже за тридцать, когда он женился на наследнице Бурбура²⁹. Для младших сыновей «юность» почти всегда затягивалась, часто завершаясь только со смертью.

Созданная в эту эпоху поэма «История Уильяма Маршала» дает яркое представление о жизненном пути такого младшего сына. Его отец служил при английском дворе, и Уильям, будучи четвертым сыном, был отправлен в Нормандию, в дом одного богатого и могущественного кузена, чтобы там научиться исполнять обязанности оруженосца. Посвященный в рыцари накануне своей первой битвы, Уильям сражался храбро, но совершил ошибку, не захватив никакой добычи; товарищи в шутливом тоне дали ему добрый совет, как исправить дело. После этого Уильям старался захватывать коней, доспехи и пленников для выкупа как на войне, так и на турнирах. К моменту, когда ему исполнилось двадцать шесть, он был ветераном среди странствующих рыцарей, и Генрих II выбрал его в наставники для своего старшего сына Генриха. Они вместе странствовали по Франции и Фландрии, участвовали в турнирах и сражениях, включая бунт против отца юного Генриха. Сдружившись с еще одним рыцарем, Уильям кочевал с турнира на турнир; за десять месяцев они вдвоем взяли в плен 102 рыцаря. Своими подвигами Маршал снискал большое уважение, но оставался «юношей», то есть безземельным и неженатым. Уильяму было уже за сорок, когда служба королю наконец принесла ему феод и богатую невесту. Пережив трех своих старших братьев, он в придачу унаследовал должность маршала и поместья³⁰.

Мало кому из армии младших сыновей так везло. Многие растратили свой юношеский задор «на турнирах и в баталиях», военных экспедициях и крестовых походах, на охоте, в пьянках, распутстве и умерли молодыми. Ламберт из Ватрело называет несколько таких, включая собственного брата, погибшего в сражении, и десятерых братьев своего деда с материнской стороны, которые увековечены в поэзии как павшие в один и тот же день в одной битве³¹. Какова бы ни была их участь, младшие сыновья аристократов стали мучениками новой системы примогенитуры. В то же время по какой-то поэтической иронии судьбы они сделались для своих семей реальными образцами вымышленных благородных предков.

Многие их сестры тоже становились мученицами, хотя их судьба оказывалась менее драматичной. Так как семьи стремились выдать замуж всех дочерей, а женить только одного сына, брачный возраст для невест снизился, а для женихов вырос, размер приданого резко увеличился, количество старых дев умножилось. Монастыри не справлялись с их наплывом и не могли принять всех желающих, во Фландрии возник новый феномен – бегинаж. Бегинка (от имени основателя ордена Ламберта ле Бега, или Заики) была монахиней без монастыря. Ведя благочестивую, безрадостную и одинокую жизнь, она являлась женским подобием младшего сына, странствующего рыцаря³².

Генуя: аристократы и ремесленники в городе

Середина Средневековья стала эрой строительства городов. Маленькие римские города Франции и Англии были расширены и перестроены, на торговых путях и в местах, где устраивали рынки, возникли новые. Развитие монастырей привело к созданию крупных, хорошо организованных центров, вокруг которых могли собираться ремесленники, торговцы и земледельцы. Даже викинги, разорившие множество городов в IX веке, основали несколько, в частности Дублин, чтобы было где сбывать награбленное. Они также побуждали многочисленных жертв набегов строить городские стены, и это улучшение в сфере безопасности привлекло туда обладавших коммерческой жилкой переселенцев. По всей Северо-Западной Европе жались к монастырям и замкам или теснились за валами городских укреплений скопления домов, мастерских, садов, амбаров и свинарников. Просвещенные правители давали хартии вольности поселениям, которые гордо заявляли о своем появлении на свет в названиях: Вильнёв, Нойштадт, Вилла-Нова, то есть Новый Город.

На побережье Апеннинского полуострова под защитой болот, скал и гор со стороны суши появились или возродились города Венеция, Амальфи, Генуя, Пиза и другие, не существовавшие или не имевшие значения во времена Рима. Когда мусульманские пираты совершали рейды вдоль Лигурийского побережья, генуэзские аристократы, жившие на холмах над городом, спускались вниз, чтобы возглавить оборону, а когда оборона переходила в контрнаступление, знать под предводительством маркиза Оберто брала на себя командование войском. Так как главным занятием аристократа считалось военное дело, это выглядело вполне естественным. Менее предсказуемым было то, что генуэзские аристократы, спустившись в город, дабы дать отпор неприятелю, оставались там для ведения торговых дел, с восхитительной непринужденностью переходя от военных действий на море к морской коммерции, на которую установили свою законную монополию. «Genuensis, ergo Mercator» («Генуэзец – значит торговец»), – гласила средневековая пословица. Тем не менее в Генуе не существовало класса торговцев и банкиров, вышедших из низов, как в городах Северо-Западной Европы. Вместо этого там была своя городская аристократия, мировоззрение, привычки и семейная жизнь которой в известной степени совпадали с обычаями и установками богатых классов из других итальянских городов, но довольно сильно отличались от таковых у сельской аристократии³³.

Внешне город отличался чертой, которая бросалась в глаза всем, кто туда приезжал, – силуэтами возносящихся в небо башен. Намного превосходя лимиты, которые пытались установить для строений городские советы, грубые квадратные башни возвышались над округой, представлявшей собой укрепленные поселения, где жили прочно связанные друг с другом знатные аристократические роды. Ядро каждого анклава составляли несколько богатых семей, заявлявших о своем родстве, вокруг них группировались более мелкие семейства, некоторые из них были бедными родственниками, другие – зависимыми клиентами. Фасады домов с лоджиями выходили на площадь, где находились рынок, торговые лавки, печи, садик, бани и церковь³⁴.

Сторожевые башни складывали из грубо отесанных камней, а дома почти все были деревянные, с узкими фасадами, обычно они тянулись назад от улицы на сорок восемь футов. Центральная комната (caminata), кухня и оружейная находились на нижнем этаже, на верхнем – семейные спальни и комнаты слуг. С каждого этажа можно было попасть в башню, где все домашние укрывались и оборонялись в случае нападения. Тесный, будто военное укрепление, отдельный дом разительно отличался от просторного, обрамленного лоджиями комплекса, частью которого являлся, так же как обитавшая в нем семья была частью крупной родственной группы, занимавшей поселение. «Не за стенами дома, но под кровом семейного анклава, – пишет Диана Хьюз, – генуэзский аристократ, видимо, жил наиболее полноценно… Общая баня становилась центром семейных сплетен, лоджии – местами для проведения семейных собраний и праздников. Церковь… как и лоджии, часто украшенная фамильными гербами, служила средством семейной самоидентификации, чему способствовали плиты с именами почивших предков, роскошные гробницы и надгробные памятники, гул молитвенных песнопений во время месс, совершавшихся по случаю годовщин смерти членов семьи». Сообщества генуэзской знати не были уникальными. Подобные анклавы под сенью башен преобладали в аристократических кварталах и других итальянских городов, но в Генуе эта тенденция проявилась раньше всего и наиболее заметно³⁵.

Семейная группа в каждом доме была многочисленной и патриархальной. Сыновья жили под родительским кровом до смерти отца, а после этого в доме мог остаться не один сын. Очевидно, количество проживавших в доме людей определял не обычай, а ограничения, налагаемые его физическими параметрами. Женатому сыну с детьми иногда приходилось покидать дом, в таком случае он находил жилище где-нибудь поблизости. То есть генуэзская «семья» (в отличие от рода) была не домохозяйством, сосредоточенным под одной крышей, а скорее селившейся компактно широкой патриархальной родственной группой, в которую входили невестки и дети.

Долевое наследование, характерное для римского, лангобардского и франкского права, оставалось в силе, но распространялось исключительно на мужчин. Поместья всегда переходили к сыновьям, а при их отсутствии – к братьям, внукам или племянникам. «Собственность аристократов редко покидала родственную группу»³⁶.

Род имел коммерческое, социальное, политическое и военное измерения. Чтобы удовлетворять этим требованиям, он расширялся и по необходимости вступал в союзы, включая в себя большее или меньшее количество зависимых людей и бедных родственников. Когда в 1188 году тысяча генуэзских мужчин поставили свои подписи под клятвой о заключении мира с соперницей Пизой, треть имен была сгруппирована по местожительству рода, причем за главами больших семей в списке следовали имена людей, связанных с ними не кровным родством, а отношениями патрона и клиента³⁷. Междоусобные войны, то и дело сотрясавшие Геную, уходили корнями, как и сами роды, в X столетие, когда поссорились два отца-основателя города Оберто Вицекомес (Висконти) и Оберто де Манециано; двести лет спустя их потомки, отпрыски боковых ветвей рода и союзных им родов, все еще сражались на улицах и осаждали дома друг друга. Глава семейства Камилла, обратившись к папе за разрешением построить собственную церковь, божился, что члены его семьи не могут подвергать себя риску и ездить в соседнюю церковь Санта-Мария делле Винье³⁸.

Брачные договоры преследовали политические и военные, а также коммерческие цели. Браки редко заключались между членами враждующих семейств, почти всегда женихов и невест выбирали из тех родов, союза с которыми искали. К однажды заключенным альянсам, как правило, обращались в торговых и военных целях, а сохраняться они могли в течение нескольких поколений или даже столетий. Как и везде, в Генуе передача приданого и вдовьей доли тоже составляла краеугольный камень брака, и, как во многих местах, в XII веке здесь произошел значительный сдвиг в удельном весе двух этих вкладов. Генуэзская невеста-патрицианка изначально получала два дара: antefactum[19] – деньгами или ценностями, и tercia – законную долю в виде одной трети всех имений мужа. В 1143 году tercia была отменена, а antefactum ограничен половиной размера приданого или сотней генуэзских фунтов, если стоимость половины приданого превышала эту сумму. То есть и здесь чаша весов склонялась в пользу жениха, который часто был еще подростком и находился под опекой отца или кого-то из старших родственников. Независимость он получал только в двадцать пять лет. Первые поездки молодой человек совершал с отцом, дядьями или старшими братьями. Попытки городских властей предоставить юношам больше прав в решении вопросов собственности вместе с несением личной ответственности за совершенные преступления были успешно отклонены; патрицианская Генуя осталась обществом, где доминировали отцы³⁹.

Семейная жизнь у людей наиболее многочисленного общественного слоя генуэзцев, в который входили ремесленники, лавочники, разносчики и рабочие, заметно отличалась от той, что вели аристократы. Кланов у них не существовало, а расширенная семья, столь важная у знати, не имела большого значения. Для башмачника, бондаря и торговца рыбой семью составляли жена и дети, ютившиеся под его скромным кровом. Жена была партнером по предприятию, работала с ним бок о бок; дети тоже помогали, или же их отправляли обучаться этому же или какому-нибудь другому ремеслу. Если семья становилась расширенной, это происходило за счет старшего сына, который оставался и брал на себя дело, когда престарелые родители больше не могли его вести, или благодаря включению в семью для той же цели зятя⁴⁰.

При этом каждый ремесленник принадлежал к более широкому кругу людей, чем его домохозяйство. Он состоял не из родни, а из членов профессионального сообщества. Так же и церковь, от которой в плане спасения души и прочих благословений он зависел не меньше аристократа, была не семейной, а приходской. Уиллс ясно показывает, как понимали профессиональную солидарность ремесленники. Один башмачник, умерший в 1190 году, имел двоих братьев, но завещал свой дом и бо́льшую часть имущества партнеру по обувному делу, а остальное имущество оставил приходской церкви. «Такого не сделал бы ни один аристократ», – пишет Диана Хьюз, которая, изучая завещания, обнаружила, что при отсутствии прямого наследника 14 процентов ремесленников оставляли свое имущество людям, не связанным с ними родственными узами. Бездетные аристократы в старости обычно составляли завещание в пользу родственников, а ремесленники и их вдовы предпочитали товарищей по цеху или соседей, которым после своей кончины завещали дом и другую собственность в обмен на постель и место за столом и у очага до смерти. Еще в 23 процентах завещаний мастеровых людей главными наследницами названы жены, иногда даже при наличии детей, «о такой награде аристократки и не помышляли»⁴¹.

Отношения между ремесленником и его супругой отличались от тех, что связывали аристократическую чету. Жена ремесленника вкладывала в благосостояние семьи свой труд, занимаясь делом мужа или каким-то другим, а при заключении брака оба они делали равный или сравнимый по размеру вклад в виде приданого и antefactum. Средний размер antefacta (14 фунтов) составлял 70 процентов приданого (20 фунтов). Более 70 процентов antefacta у ремесленников составляли половину размера приданого невесты или больше. У аристократов то же было верно лишь в 44 процентах случаев. Другими словами, генуэзские ремесленники сопротивлялись букве закона, ограничивавшего вклад мужа в новую семью. В аристократической среде размер приданого дочери подтверждал статус рода, такие соображения мало занимали умы отцов из трудящихся, озабоченных тем, чтобы собрать все доступные ресурсы с обеих сторон для обеспечения основы нового брака⁴².

В вопросах заботы о детях два класса общества тоже расходились. Матери из среды ремесленников сами кормили грудью и нянчили своих младенцев; аристократки отдавали их нянькам или приводили в дом кормилицу. Многие вспоминали в завещаниях своих кормилиц и кормилиц своих детей⁴³. Грудное вскармливание, несомненно, создавало прочную связь между детьми ремесленников и их матерями; тем не менее несколько лет спустя этих малышей выталкивали из гнезда в мир, где их ждало зачастую весьма нелегкое ученичество. Окончив его, сын ремесленника обретал независимость, женился и заводил собственную семью⁴⁴. Дочери ремесленника часто приходилось ждать смерти кого-нибудь из родителей, чтобы получить приданое, а вместе с ним возможность покинуть отцовский дом. Выйдя замуж, она, вероятно, пользовалась приблизительно такой же властью в семье, как аристократка, благодаря принесенному ею приданому, партнерству в деле, а иногда и в связи с тем, что была дочерью мастера, за которой ухаживал его подающий надежды ученик.

Вдовство у принадлежавших к двум разным классам генуэзцев тоже различалось. Овдовевшая женщина из среды ремесленников была сильно мотивирована к вторичному замужеству и, если не была слишком стара, с большой долей вероятности добивалась этого. В таком случае она либо брала детей с собой в дом нового мужа, либо приводила мужа в свой. Часто женщина, потерявшая супруга, выбирала человека, который занимался тем же ремеслом, что и ее покойный муж (и она сама), иногда даже амбициозного ученика. Вдова аристократа, напротив, редко снова выходила замуж, потому что в таком случае была обязана передать своих детей под опеку человека, которого выберет для этого род мужа. В качестве компенсации вдовство предоставляло благородной даме определенную степень свободы, какой она прежде не пользовалась⁴⁵. Большинство получали официально гарантированный брачным соглашением контроль над своими домами и имуществом. Документы начала XIII века свидетельствуют, что некая Друа Стеггиапорко вложила более тысячи фунтов в морские предприятия, связанные с отправкой торговых судов в Испанию, Африку и на Восток; Джиардиния Болето потратила на такие же цели 615 футов; а Мавилия Лекавелла отправляла вино королю Франции, торговала землями и коммерческой недвижимостью, инвестировала 325 фунтов в четыре контракта на отправку судов в Африку и на Восток, а также обучала своих детей делу их отца⁴⁶. Жены аристократов редко упоминаются в генуэзских документах; вдовы же в них очень заметны. Разумно предположить, что аристократки на самом деле были больше посвящены в дела своих мужей, чем может показаться, судя по сохранившимся источникам.

Детей ремесленника потеря кормильца обрекала либо на травмирующий переезд в дом отчима, либо на суровую борьбу за выживание в семье, лишившейся главы и оказавшейся в весьма стесненных обстоятельствах. Для детей знати подобная трагедия смягчалась продолжением жизни в том же доме, в окружении заботливых дядей, теток и другой родни⁴⁷.

Таким образом, в Генуе XII века, городе по преимуществу торговом, существовало два разных типа семей. Аристократическая была вполне сопоставима со среднестатистической знатной городской семьей в любом другом месте. Ее характерные черты – родовое самосознание и воинственность – в Генуе подверглись модификации во многих аспектах быта, материальной культуры и социальной среды, но главным образом в одном отношении – в принятии торговли как основного занятия. Сходным образом, и это будет показано ниже, семья ремесленников напоминает универсальную модель крестьянской семьи, где главную роль играли общий супружеский кров вкупе с партнерством мужа и жены, а коллегам по цеху и соседям отдавалось предпочтение перед дальними родственниками.

Испания времен Реконкисты: семьи в приграничье

В XII веке в Европе поселения часто располагались в приграничных, мало освоенных людьми местах, где велась огромная работа по расчистке земель, во многих отношениях сравнимая с той, что будет идти в Северной Америке семь столетий спустя. На Пиренейском полуострове естественные границы создавала Реконкиста – отвоевывание земель у мавров. После освобождения части территории вокруг замка сразу возникал укрепленный городской центр, который быстро обрастал полями, огородами, пастбищами и кормившимися с них поселениями. Эти новые сообщества стремились перейти от войны и насилия к порядку и стабильности, заменив военные лагеря нормально организованным гражданским сообществом. Новых переселенцев всевозможными способами побуждали «делать дым», то есть привозить с собой жен, чтобы создавать домашний очаг и обзаводиться хозяйством.

В приграничных населенных пунктах городские женщины (mugger villana) или деревенские женщины (mugger aldeana) вели почти такую же повседневную жизнь, как обитательницы более спокойных мест, – пряли, ткали, шили, нянчили младенцев, присматривали за детьми постарше, ходили за водой к источнику или фонтану, собирались в очереди у общественных пекарен, посещали бани в женские дни. Но имелись и отличия, заметные как в правовом статусе, так и в экономической роли, они отмечены Хит Диллард в книге «Дочери Реконкисты»⁴⁸.

Максима из старого свода законов вестготов, ранних завоевателей Испании, гласила, что во всех вопросах наследования права женщины следует «признавать». На деле этот принцип реализовывался в виде безразличного к полу долевого наследования, при котором все наследники и наследницы равной степени родства получали одинаковые части имущества. Приграничные сообщества строго соблюдали эту традицию. Если сын или дочь умирали, оставив детей, внукам выделялась доля в имении деда и бабки; если замужняя женщина уходила из жизни раньше своих родителей, ее часть наследства чаще передавалась братьям и сестрам, чем мужу. Наконец, каждый ребенок наследовал отдельно от отца и матери, так что собственность перетекала двумя независимыми параллельными потоками⁴⁹. Наследуемое имущество после Реконкисты включало военные трофеи – скот, рабов, пленников, которых держали ради получения выкупа, – и жена, помогавшая снаряжать мужа в поход, имела в нем свою долю. Конь и оружие, которые придавали мужчине статус caballero villano (незнатного рыцаря городского ополчения), исключались из совместного наследования как чисто мужское имущество, но даже их женщина могла получить в качестве причитающейся ей части военной добычи и передать сыновьям или второму мужу, который благодаря этому мог обрести статус caballero⁵⁰.

Доступ к таким обеспеченным законом активам вдвойне повышал ценность женщины, во-первых, как наследницы, а во-вторых, как передатчицы собственности. В других частях Европы женщины повсеместно утрачивали значительную долю своих прежних прав на имущество и наследство под влиянием новой волны мужского доминирования, свадебные дары невесте обесценивались, а ее права на вдовью долю ограничивались, однако в Испании ничего этого пока еще не происходило. Новая философия передачи наследства старшему сыну и счета родства по мужской линии, лишавшая женщин власти и статуса, здесь не приживалась. Особенно в приграничье жены пользовались уважением и имели возможность самостоятельно принимать решения в связи с тем, что их мужья часто отсутствовали, находясь в военных походах, откуда возвращались далеко не все.

Вследствие принятой в этих краях системы наследования степень вовлеченности семьи невесты в процесс заключения брака тоже была гораздо выше. Там, где дочь получала значительную долю – четверть, треть, половину семейного имущества, родители неизбежно проявляли большой интерес к выбору для нее супруга. Испанский обычай зашел так далеко, что замужество дочери без согласия родителей рассматривалось как основание для лишения ее наследства⁵¹.

Закон вестготов, на несколько столетий предвосхищая церковные постановления, требовал, чтобы невеста получала весьма солидный свадебный подарок, который в Испании называли arras, от латинского arrha, что означало «честные деньги». В дарственных грамотах (cartas de arras) перечисляются земли, дома, деревни, домашний скот, рабы, седла, мулы, лошади, одежда, шкуры и десятины⁵². Кастильский аристократ обычно добавлял еще один подарок – шатер из тонкой кожи, достаточно большой, чтобы в нем мог разместиться вооруженный кабальеро. Хит Диллард предполагает, что этот необычный дар намекает на жизнь, связанную с частыми переездами из поместья в поместье или вслед за королем, на службе у которого находился даритель⁵³.

Передачу арраса могли отсрочить или просто пообещать – согласно правилу, установленному, чтобы не давать богатым женихам нечестного преимущества в ухаживании. Однако семья жениха была обязана оплатить свадебное торжество, в особенности щедрое угощение на пиру. Приданое невесты, которое вычиталось из ее будущего наследства, включало кухонную утварь, одеяла, постельное белье и другие предметы домашнего обихода. Богатая невеста могла принести мужу виноградник, сад или загон со скотом⁵⁴.

Обычно свадьбы справляли в воскресенье, и в Испании (как и в некоторых областях Северной Европы) священник теперь играл особую роль в обряде. Невеста верхом на коне приезжала в церковь, где он благословлял мирские и литургические символы брака – аррас и кольца, служил мессу и призывал молодых соблюдать «ночь Товии», то есть воздерживаться от плотской близости до следующего дня. Эта рекомендация была взята у Грациана. Далее следовали пир, танцы, турниры и игры, причем разгул гостей на свадьбах нередко приводил к наложению штрафов⁵⁵.

Заключение брака на приграничных территориях не всегда оставалось в рамках, установленных законом, обычаями и Церковью. Пары, сбегавшие тайком по взаимному согласию, находили пристанище в городах, а родители не пользовались сочувствием общества. Даже к похищению, хотя теоретически его и рассматривали как преступление, в судебной практике проявлялось весьма снисходительное отношение. Что имело значение, так это кем была пострадавшая – местная она или приезжая. Если она была горожанкой, похитителю грозило наказание от крупного штрафа (который выплачивался королю или сеньору) до порки, обращения в рабство или смерти. А в том случае, если женщина была неместная, похититель мог остаться безнаказанным. Его даже могли поощрять к таким действиям. Некоторые города открыто давали мужчинам-поселенцам право приводить с собой украденных женщин. Умыкание невесты могли рассматривать в качестве полезного для общины деяния, ведь в результате в селении появлялся новый «создатель дыма», что отвлекало пришлого мужчину от конкуренции за местных женщин. Более того, похитителя могли счесть смелым парнем, а именно такие и нужны на границе⁵⁶.

При наличии большого количества лишенных корней мужчин при оружии отцам советовали присматривать за своими дочерьми. В отношении изнасилований местные законодательства придерживались двух противоположных мнений. В одних краях насильника обязывали жениться на жертве, в других ему это запрещали – последнее условие было призвано воспрепятствовать осуществлению планов авантюристов или охотников за приданым, которые надеялись через насилие добиться брака с дочерями богатых родителей⁵⁷.

Секс вне брака был жестко ограничен, но рамки этих ограничений оставались довольно либеральными. Молодой холостяк до вступления в брак не только мог завести баррагану (любовницу), от него этого ждали. Такая привилегия распространялась на холостых мужчин в целом и на священников в частности. В Испании домашняя жизнь духовенства мало отличалась от быта церковников в других странах. По словам Эсмейна, спустя несколько десятилетий после того, как два Латеранских собора предписали святым отцам безбрачие, «все, кто вступал на путь служения Церкви, давали обет целомудрия, но почти никто его не соблюдал»⁵⁸.

Однако привилегия иметь баррагану не распространялась на женатых мужчин, поскольку, если женатый человек содержал любовницу, он не только совершал прелюбодеяние, но и лишал другого мужчину возможной супруги. Обычным наказанием за такое прегрешение была порка. Супружеская измена жены каралась еще более сурово, к побиванию кнутом добавлялось изгнание из города⁵⁹.

Интимные отношения между обрученными были делом вполне обыкновенным. Испанский обычай не заходил так далеко, как папа Александр III, чтобы рассматривать обещание, за которым следует секс, как заключение брака, однако нарушение мужчиной взятых на себя обязательств после половых сношений считалось серьезным проступком и каралось крупным штрафом. Женщина, которую обманывали таким образом, иногда предпочитала скрывать свой позор. Некая донья Эльвира из Вилья-Арменто была помолвлена с одним кабальеро, который разорвал помолвку и потребовал вернуть сделанные им подарки. Донья Эльвира отказалась. Судья постановил, что она может оставить вещи себе, если жених «целовал и обнимал» ее; в противном случае она обязана вернуть всё, что получила от него. Донья Эльвира возвратила подарки. Решение судьи, вероятно, было продиктовано законом, защищавшим права невесты, жених которой умер до свадьбы: если они вступили в интимную близость, она оставляла подарки себе; если нет, должна была вернуть их семье жениха; если они только целовались, то она отдавала назад половину. В случае смерти невесты до свадьбы жених возвращал все подарки, если помолвленные не успели познать друг друга плотски, в противном случае он оставлял всё себе; в такой ситуации объятия считались брачной церемонией⁶⁰.

Сексуальное домогательство также являлось наказуемым преступлением, и штрафы, взимаемые за приставание к женщинам в двух городах, Алькала-де-Энаресе и Сепульведе, проливают дополнительный свет на отношения полов в приграничных областях. Шкала, которую ввел святой Иероним, была полностью перевернута. Облапать замужнюю женщину стоило преступнику четырех маривалей; за то же самое деяние, совершенное в отношении вдовы, он платил всего три в Алкале и два в Сепульведе; в отношении девственницы – два и один мариваль соответственно⁶¹. Муж, который полагал, что его жена поощряла авансы, несомненно, наказывал ее сам, бить жену дозволяли как обычай, так и каноническое право.

Не всех, кто совершал проступки сексуального характера, уличали и подвергали наказанию. Часто им удавалось скрыться, о чем свидетельствует система взимания крупных штрафов с семей беглецов, виновных в серьезных преступлениях. Даже не уплаченные скрывшимся мужем долги ложились бременем на его семью, хотя карточные долги супруга и его займы у евреев не могли быть взысканы с наследства жены⁶². Мужу-беглецу не составляло труда найти другую общину, готовую принять его. Местные власти настаивали только на том, чтобы вновь прибывший заранее примирился со всеми врагами, которые могли быть у него в городе. О проблемах, оставленных им позади, никто не вспоминал⁶³.

Повседневная жизнь людей на нестабильных границах во времена Реконкисты отличалась от быта тех, кто жил в регионах, где установился более прочный мир. Испанские мужчины чаще преступали закон, были более склонны к насилию, постоянно имели при себе оружие и участвовали в военных столкновениях – одним словом, походили на мужчин Франции, Англии и Германии более ранней эпохи. Женщин ревниво охраняли, чаще подвергали насилию, и одновременно с этим они пользовались большим уважением, несли бо́льшую ответственность и активнее участвовали в семейных делах. Испанские женщины, единственные в Западной Европе, еще долгое время после общего перехода к нераздельному наследованию по праву первородства обладали значительными имущественными и наследственными правами.