В XIII веке высокое Средневековье достигло своего расцвета, что выразилось в активизации торговли, росте населения, совершенствовании сельского хозяйства и в конечном счете благотворно сказалось на всех слоях общества, от высших до низших, в городах и в сельской местности, включая самый многочисленный класс, который повсеместно составлял большинство населения, – крестьянство. По счастливому совпадению, XIII век впервые дает нам обширные своды документов, свидетельствующих о жизни крестьянских семей, главные из них – это манориальные кустумалы[20] и протоколы манориальных судов. В кустумалах, как и в полиптиках эпохи Каролингов, перечисляются арендаторы земель в поместье с указанием платы, которую они должны вносить, и работ, которые обязаны выполнять. Протоколы судов фиксируют не только нарушения закона и споры между крестьянами или между арендатором и землевладельцем, но также передачу земли и правовые нормы, которые деревенская община задействовала для регулирования практики землепользования. Эти два свода документов позволяют нам реконструировать всеобъемлющую картину крестьянской жизни, гораздо более полную, чем та, которую можно воссоздать по материалам каролингских полиптиков. В упомянутых английских источниках мы находим информацию об экономическом положении, статусе людей, методах ведения сельского хозяйства, брачных и наследственных обычаях, преступности и социальных отношениях.

В Северо-Западной Европе и Англии существовали два разных вида землепользования, на основе которых сформировались два типа семейного уклада¹. «Открытая равнина» (champion) (от фр. champagne) – области, занимавшие большую часть равнинных пространств Северной Европы и полосу территории Англии, тянувшуюся к северо-востоку от Ла-Манша через Мидлендс к Северному морю, это была местность с большими участками пригодной для обработки земли. И «лесной край» (woodland), включая Бретань и Нормандию, а также области на западе, северо-западе и юго-востоке Англии, куда входили зоны пахотных земель и лугов, пригодных для выпаса скота.

На «открытой равнине» основным типом земледелия была система «открытых полей», эту технику культивации обычно связывают со средневековой сельскохозяйственной практикой. При такой организации труда два, три или больше не огражденных поля разделяли на полосы для вспашки, каждый земледелец обрабатывал несколько полос, разбросанных по разным полям. Луга, пустоши, земли под паром и стерни использовались как общие пастбища. Крестьяне сами решали, какие культуры и когда сажать, а когда оставлять поля под паром. Семьи жили в больших «ядерных» (кластерных) поселениях под строгим контролем со стороны манориальных властей, имущество наследовалось нераздельно по отцовской линии, земля переходила от отца к одному из сыновей, обычно старшему.

В лесных областях, напротив, каждая крестьянская семья обрабатывала свой личный участок, поля располагались компактно, их обводили изгородями и канавами. Небольшие деревушки и хутора были разбросаны по округе. Манориальный контроль оставался слабым, имущество наследовали частями, распределяя между сыновьями и в некоторых местах дочерьми.

Граница, разделявшая два типа землепользования и поселений, часто была размытой. Удаленные хутора и небольшие обособленные деревни встречались и на «открытой равнине», а крупные поселения и «открытые поля» (хотя и не находившиеся в общем пользовании) – в лесной зоне.

Крестьянские семьи в областях, где преобладала система «открытых полей»

Некоторые ученые находят истоки системы «открытых полей» у германских племен эпохи Великого переселения. Другие полагают, что ее зрелое развитие ненамного опередило появление сведений о ней в документах XIII века и что возникла она в результате фрагментации наделов при долевом наследовании. Последняя гипотеза не учитывает введение примогенитуры, а также общинного контроля за обработкой земли и выпасом скота. Происхождение этой системы все еще остается туманным².

Первые исследования деревень «открытой равнины» в основном были сосредоточены на экономике: крестьяне как арендаторы в поместье землевладельца, какую ренту они платили, какие работы производили для хозяина. Особенно интересовал ученых вопрос о статусе землепашцев, были они свободными людьми или нет. Однако для самих крестьян различие между свободой и зависимостью было совершенно несущественным. По словам знаменитого правоведа Викторианской эпохи Фредерика Мейтленда, серв был свободным человеком «по отношению ко всем другим людям, кроме феодала»³. Но зависимость от землевладельца была достаточно серьезной, чтобы побудить крестьян к упорным попыткам от нее избавиться. Споры по поводу статуса крестьянских семей иногда приводили к распрям между хозяином земли и арендатором, сопровождавшимся вспышками насилия.

Зависимого крестьянина (серва на континенте, виллана – в Англии) определяли три характеристики. Во-первых, он платил всевозможные подати по разным поводам: когда наследовал имущество отца, выдавал замуж дочь, умирал и в некоторых других случаях. Во-вторых, он был подсуден манориальному суду феодала, а не королевскому и должен был получить разрешение хозяина, чтобы покинуть поместье. В-третьих, и это самое важное, он был обязан работать на феодала, к XIII веку эти отработки начали переводить в денежные выплаты, но они оставались тяжким бременем.

В Англии все земли, от графства до крестьянского надела, распределялись в рамках феодальных норм, установленных после Нормандского завоевания. Никакого «владения», никакой аллодиальной собственности на землю не существовало. Тем не менее крестьянские наделы обычно передавались из поколения в поколение, как если бы они принадлежали семьям. Обычное (феодальное) законодательство не признавало этого права за вилланами, но практика противоречила закону, и манориальные суды ее одобряли⁴. Имелось еще одно осложнение: сама земля классифицировалась как свободная или вилланная, то есть (во втором случае) за нее нужно было либо вносить плату деньгами, либо работать на хозяина поместья. Изначально статус земли совпадал со статусом арендаторов, но к XIII веку превратности наследования разъединили их, так что свободный человек мог владеть частью вилланной земли, а виллан – частью свободной. Земля, закрепленная за вилланами, называлась «землей по обычаю», то есть находилась у них в пользовании по обычаю поместья.

Манор (во Франции – сеньория) – поместье феодала, состоявшее из demence, или reserve, то есть участка, не сдаваемого в аренду, который хозяин использовал сам, и нескольких крестьянских наделов, на которые он имел права и за которые взимал плату, – появился в сельской Англии после Нормандского завоевания, его территория не обязательно совпадала с деревней. Недавние исследования крестьянства «на открытой равнине» фокусировались скорее на социальных, чем на экономических аспектах, то есть на крестьянах не как арендаторах земель поместья, а как на членах деревенской общины. Эти работы показывают, что социальная иерархия в деревне лишь отчасти базировалась на владении землей. Обычно на ее вершине и в самом низу находились несколько свободных семей, а в середине – ряд зависимых, более или менее процветавших.

В 1279 году в деревне Каксхэм, рядом с Оксфордом, имелось три класса арендаторов. Выше всех по статусу стояли два свободных крестьянина, Роберт Сервиенс и Роберт ате Грене. Когда Роберт Сервиенс умер, не оставив наследников, часть его земли вновь стала вилланной и была роздана заново, а остальное имущество, включая дом и двор, было подарено Роберту ате Грене. На протяжении нескольких следующих десятилетий семья ате Грене приобрела некоторое количество разбросанных в разных местах маленьких наделов в приходах поблизости от Каксхэма. В 1316 году сын Роберта, Джон ате Грене, женившийся на наследнице из соседней деревни Уотлингтон, занял самое высокое положение в деревне.

Тем не менее его подати лишь на треть превышали подати Хейкрофтов, Бенитов и Олдменов, самых влиятельных из тринадцати семей вилланов, которые пользовались месважами (жилым домом с хозяйственными постройками и земельным участком) и землей в полвиграта (около 12 акров). Ниже этих тринадцати находились хозяева коттеджей, которые имели клочки земли, недостаточные для того, чтобы прокормиться, и были вынуждены наниматься в батраки, чтобы свести концы с концами⁵. В Каксхэме все хозяева коттеджей были вилланами, но в других местах многие оставались свободными. Р. Х. Хилтон, изучая южный Уорикшир в XIII веке, подсчитал, что таких насчитывалась треть⁶.

На «открытой равнине» отчуждение – продажа или дарение – земли, принадлежащей основному держателю, не приветствовалось. Такая передача противоречила интересам как наследников, так и землевладельца. Земля виллана могла быть продана только с разрешения феодала, сделку регистрировал манориальный суд. Однако рост населения и изменение благосостояния семей неизбежно вели к возникновению рынка земли, так что имели место продажа и сдача в субаренду как вилланной, так и свободной земли. В Каксхэме, помимо Роберта ате Грене, были и другие жители, приобретавшие землю. В 1315 году Роберт Олдмен, Элис Бенит и Уильям ате Хейкрофт были оштрафованы судом за покупку земли без разрешения и предупреждены о недопустимости перепродажи под страхом утраты своих основных владений. Такие небольшие приобретения, от одного до трех акров, вероятно, делались либо с целью обеспечить приданым дочерей, либо в качестве подарка младшим сыновьям⁷. Однако Роберт Олдмен совершал и более значительные покупки: шесть акров свободной земли в 1315 году, еще шесть акров вилланной в 1323-м. Один из богатейших жителей деревни к моменту смерти владел по меньшей мере четырьмя лошадьми, пятьюдесятью шестью овцами, одиннадцатью ягнятами, двумя коровами и тремя телятами, а кроме того, нанял по меньшей мере двух работников в помощь двум своим сыновьям⁸.

Семья была основной трудовой единицей, задачи делились на мужские и женские. Мужчины выполняли работу «снаружи» – пахали, сеяли, жали, заготавливали сено, молотили и провеивали зерно, – как делали всегда. Женщины занимались традиционными делами «внутри», хотя не все задачи удерживали их в доме: готовили, доили, изготавливали масло и сыр, пряли и ткали, кормили птицу, обрабатывали огороды, собирали в лесах и на лугах ягоды, орехи, травы. Дети помогали им в последнем деле, а кроме того, в сборе оставшихся на поле колосьев, выпасе овец, уходе за птицей и присмотре за младшими детьми. В период напряженных работ женщины и дети присоединялись к мужчинам на полях⁹.

В деревнях имелись также люди, обладавшие особыми навыками, их количество и набор специализаций зависели от размера деревни и особенностей экономического уклада. Два ремесла были незаменимыми: мельничное и кузнечное. Мельница, где мололи выращенную жителями деревни пшеницу, обычно принадлежала феодалу, который отдавал ее в аренду мельнику за ежегодную плату. Кузнец подковывал лошадей, изготавливал и ремонтировал плуги и другие инструменты. Кроме того, в деревне могли быть свои плотники, портные, мясники, кожевники, возчики и другие ремесленники. Любой житель деревни мог варить эль, но обычно это дело находилось в руках какого-нибудь зажиточного крестьянина, который имел средства, чтобы обзавестись большим железным котлом и другими необходимыми приспособлениями. В некоторых общинах варку эля монополизировали женщины; в других мужчины тоже принимали в этом участие¹⁰.

Деревню «открытой равнины» с точки зрения ее общественного устройства часто описывали как образчик взаимовыручки, содействия и солидарности, так как крестьяне работали на своих полосах полей бок о бок, пользовались общими пастбищами и жили в близком соседстве. Деревенские постановления открывают менее идиллическую картину, показывая наличие жесткого соперничества. Выносили эти коллективные решения на собраниях жителей деревни, которые устраивали регулярно, обычно в то же время, что и заседания манориальных судов. На таких деревенских сходах разбирали всевозможные проблемы, возникавшие между жителями в связи с системой общего пользования: скот одного арендатора затоптал посевы другого; кто-то скосил траву на лугу прежде, чем были распределены участки; чьи-то коровы, свиньи или гуси уничтожили урожай; один крестьянин «украл пахотную борозду» у другого, то есть вспахал часть соседской земли. Постановления определяли, что «крепкие телом» люди не должны заниматься относительно легким трудом вроде сбора оставшихся на поле колосьев, потому как подобные занятия отведены «юным, старым и дряхлым, которые не способны работать», но им следует принимать посильное участие в уборке урожая. Горох и бобы, крайне ценные при скудном белками питании, разрешалось собирать только в определенное время, когда все жители деревни были на месте и могли следить друг за другом. Всевозможные меры принимались для предотвращения кражи снопов. Правила предписывали заниматься перевозкой и переноской чего бы то ни было исключительно в дневное время и только с использованием определенных входов на поля и выходов с них. Деревенские постановления рисуют картину общины, члены которой сознавали необходимость как сотрудничества, так и тщательного регулирования и контроля в тех делах, которые затрагивали интересы каждого¹¹.

Принуждение к соблюдению установленных правил поручалось избранным жителями деревни старостам. Как и другие посты в деревне, должность старосты обычно занимали крестьяне, имевшие существенные наделы. Исследования деревень манориальной системы аббатства Рэмси обнаружили наличие там своего рода крестьянской аристократии, которая заправляла делами. В деревне Броутон члены трети семей занимали разные посты на регулярной основе¹². В Холивэлл-кам-Нидигворте в местное самоуправление были вовлечены чуть больше половины семей. Из этих «семей при чинах» активно участвовали в делах немногим более половины¹³. Эдвард Бриттон обнаружил в Броутоне наличие такого явления, как mergence, подобную практику использовали короли и аристократы: должность передавалась от отца к сыну еще до смерти родителя, чтобы обеспечить преемнику необходимую подготовку и закрепить пост за членом семьи. В пятнадцати из сорока двух «влиятельных» семей Броутона сыновья занимали посты отцов, пока те еще активно занимались управлением¹⁴.

Самой важной являлась должность присяжного (не путать с современными присяжными). Сегодня присяжных выбирают из людей, мало знакомых с делом и, следовательно, непредвзятых, в манориальных судах присяжных (jurati – «давших присягу») выбирали за знание фактов и знакомство с истцом и ответчиком, а также осведомленность в законах, то есть «обычаях манора», и правовых прецедентах. Они не только выносили решения, но, кроме того, давали показания и проводили следствие. Их могли оштрафовать за фальсификацию или сокрытие улик, а свои обязанности они выполняли и в промежутках между сессиями суда¹⁵. В Холивэлле за 150 лет присяжных с различной частотой поставляли около половины семей, одна поучаствовала в этом 32 раза¹⁶. Бриттон примерно половину изученных им семей Броутона отнес к категории «влиятельных» и обнаружил, что в 80 процентах случаев их члены занимали должности присяжных на протяжении двух поколений¹⁷.

Другие посты в деревне тоже в основном получали представители ведущих семейств. Должность рива, управляющего, следившего за господским наделом и отвечавшего за работы, которые должны были производить зависимые жители деревни, почти всегда доставалась виллану, но преуспевающему. Женщины иногда занимали только должность проверяющего эль, ответственного за проверку качества изготавливаемого в деревне напитка¹⁸.

Кровная месть и вергельд[21] – старые германские инструменты семейной защиты и правосудия англосаксонских времен – исчезли из общества Англии XIII века, их функции присвоили себе новые институты. Теперь разрешали споры и вершили правосудие суды разного иерархического статуса, от манориальных до королевских. Полицейская система, известная как франкпледж (круговая порука), которая, вероятно, возникла еще до Нормандского завоевания, распределяла всех мужчин старше двенадцати лет по группам, называемым «десятками», каждая состояла из десяти-двенадцати человек, возглавлял ее главный поручитель. Вся десятка отвечала за поведение своих членов. Она представляла на разбирательство в суд дела о мелких правонарушениях¹⁹.

Другой отличительной чертой устройства жизни в деревне в середине Средних веков была практика личного поручительства, при которой один человек ручался за другого. Если тот, за кого поручились, изменял своему слову, поручитель платил штраф. Обычно действиями, выполнение которых гарантировал ручатель, были явка в суд, выполнение трудовой повинности, которой пренебрегали, или ремонт хозяйственных построек; в одном случае гарант дал слово, что некий мужчина перестанет плохо обращаться со своей женой. Человек, которому требовался поручитель, был обязан сам «найти» его. За исключением женщин, которых подвергали штрафу за нарушение правил приготовления эля и которые в таких случаях часто выбирали ручателями мужей, ищущие гарантов редко обращались за порукой к своим родным, чаще они просили о содействии известных в деревне людей, считавшихся ответственными членами деревенской общины²⁰.

К концу XIII века крестьянские семьи уже можно было идентифицировать по довольно устойчивым фамилиям. Дж. А. Рафтис в своем исследовании принадлежавшей аббатству Рэмси деревни Ворбойс выявил, что составленный в конце XII века отчет перечисляет 116 арендаторов без указания фамилий, люди определены по именам отцов («Уолтер, сын Джона»). Шестьдесят лет спустя, в 1251 году, похожий обзор снабжает многих жителей деревни фамилиями, а большинство остальных идентифицирует по именам отцов. К 1290 году фамилии закрепились прочно. Большая их часть являлась производными от занятий, местностей или данных при крещении имен²¹. К первой категории относились Фишер (рыбак), Смит (кузнец), Шепперд (пастух), Коук (повар), Райт (плотник)[22], Картер (возчик), Карпентер (столяр), Миллер (мельник), Скиннер (скорняк), Бейкер (пекарь), Тейлор (портной). В манориальных документах эти фамилии сперва записывались в их латинских формах, но позднее были переведены: Беркар, Фабер и Молендинариус стали Шеппердом, Смитом и Миллером. Семьи могли продолжать заниматься ремеслом, по которому получили фамилии, или нет. Деревенским должностным лицам присваивали семейные имена в соответствии с постами: Рив (староста), Вудворд (лесничий), Хейворд (сторож, следящий за сохранностью изгородей), Бидл (церковный сторож). Некоторые фамилии указывали на место проживания их носителей в деревне: Бовечериче (над церковью), Ист (восточный конец), ате Грин (у деревенского луга), ате Дам, ате Гейт, ате Бридж, ате Велл, ате Уорте (у плотины, ворот, моста, колодца, воды). Некоторым семьям присваивали фамилии по названию деревень, откуда они были родом, например семьи де Вендейл и де Вистоу из Броутона. При идентификации людей по именам отцов постепенно исчезло упоминание «сын такого-то», и их стали называть просто Уильям Алейн или Уильям Роджер²². Рафтис отмечает, что в Ворбойсе во второй половине XIV века слово «сын» вновь появилось в качестве суффикса: Робин превратился в Робинсона, Рив – в Ривиссона, Томас – в Томиссона²³. Известны два случая в Каксхэме, когда сыновья носили фамилии, произведенные от имен матерей²⁴.

Некоторая нестабильность сохранялась. В Каксхэме, когда Ричард Олдмен стал мельником, его начали называть то Ричардом ле Мулевордом (смотрителем мельницы), то Ричардом ле Моунером (мельником). Если мужчина женился на вдове и вместе с этим брал в свои руки хозяйство ее первого супруга, он мог взять и его фамилию. Так, Гилберт Бурдон из Каксхэма женился на Саре ле Уайт и с тех пор звался Гилберт ле Уайт. Роберт Уолдрадж женился на Агнес Олдмен и стал Робертом Олдменом. Или же оба супруга, и вдова, и второй муж, могли сохранить свои фамилии, как это сделали Элис Омонер и Джон ле Тотере²⁵.

В конце XIII века появилась новая тенденция: теперь не арендаторы получали прозвища по названиям своих владений, а наоборот, объекты стали называть по именам арендаторов. Так, некий Джон ате Хете взял в аренду мельницу в Каксхэме, прежде известную как Катт-Милл, но после этого она стала называться Хетемилл, а самого мужчину величали Джоном ате Хетемиллом²⁶.

Имена выбирали из довольно ограниченного списка, самыми популярными мужскими были Джон, Роберт, Ричард, Уильям, Годфри, Хью и Томас, а женскими – Джоан, Маргарет, Матильда, Элис и Агнес. Несколько Адамов, Роджеров, Генри, Саймонов, Стивенов и Уолтеров тоже фигурируют в документах, список женских имен разнообразят Кэтрин, Христины, Беатрисы, Сары, Эммы, Джулианы и Мариоты. Имя Мария, как ни странно, почти не встречается (даже, как заметил Эдвин Де Виндт в своем исследовании Холивелла, в семье Крайстмесс (Рождественских)). Личные имена в семьях повторялись из поколения в поколение²⁷.

В Броутоне некоторые члены влиятельных семей носили имена, произведенные от фамилий, – вероятно, детям в качестве имени давали девичью фамилию матери: Пелидж Джон, Аспелон Элейн²⁸. Смешанные браки были столь же естественны для зажиточных крестьянских семей, как для лордов и баронов. Как и у знати, брак был связан с владением землей; у крестьян это означало, что сыновья женились, когда их отцы умирали или отходили от дел. В результате мужчины, как правило, заводили семью в возрасте от двадцати до тридцати с небольшим лет и скорее получали предложения, чем сами искали себе невест.

Отцы девушек не только снабжали их приданым, но обычно еще и платили меркет – подать, причитавшуюся феодалу при замужестве дочери виллана. Недавнее исследование Элеоноры Серл показало, что меркет (этимология этого слова так и остается неразрешенной загадкой) скорее был связан с владением семейным имуществом и правилами наследования, а не являлся просто сбором за разрешение на брак. Меркет платили только зависимые крестьяне или свободные, которые пользовались вилланной землей, и фактически это был штраф за отчуждение собственности поместья в качестве приданого. По-видимому, меркет выплачивало незначительное число вилланов, поскольку большинство или вовсе не давали за дочерями приданого, или оно было совсем небольшим. «Глупая девица или бедная может выходить замуж, как ей вздумается» – без имущества. Но если она получала часть семейного наследства, то это непременно облагалось налогом²⁹. Если девушка выходила замуж и покидала поместье, размер меркета обычно был немного выше, хотя и не всегда. В 1283 году два меркета в деревне Ньютон-Лонгвилль исчислялись в размере «двенадцати петухов» и были выплачены невестами: одной – за брак в пределах поместья, другой – за брак с чужаком. В 1320 году в деревне Грейт-Хорвуд был зарегистрирован меркет в четверть (восемь бушелей)[23] овса за разрешение вступить в брак с человеком, по-видимому не из поместья³⁰.

Некая вдова из Беркшира в 1339 году выдала дочь замуж за свободного человека, не подвластного владельцу поместья; все ее имущество подлежало конфискации, но женщина обратилась с прошением к самому владельцу и, так как ее дочь не получила никакого приданого, отделалась штрафом в два шиллинга. Как отцы невест торговались с семьями женихов по поводу приданого, точно так же они пререкались с управляющими поместий из-за меркета. В случаях, когда часть приданого составляла земля, размер меркета мог доходить до четырех фунтов; если земля отсутствовала, он исчислялся суммой от шести пенсов до двух шиллингов³¹.

Приданое обычно включало в себя и деньги, и имущество, которым могли быть животные, сельскохозяйственные орудия, посуда, зерно, растительное масло, украшения, серебряные изделия или такие вещи, как мебель и предметы домашнего обихода, одеяла, постельное и столовое белье. Приданое, за которое некий Уильям Алейн из Броутона судился со своим тестем в 1294 году, состояло (или должно было состоять) из платья, горшка объемом в два галлона, сосуда в полгаллона, двух ковров, пяти шиллингов «на ремонт телеги железом» и шести шиллингов для передачи в церковь. В том же году Агнес Хьюберт из аббатства Риптон была привлечена к суду из-за приданого, включавшего лошадь, свинью, четыре бушеля пшеницы и трех коз³². Это были довольно значительные вложения, однако их, как правило, превосходили вдовьи доли, которые женихи обещали невестам, – после смерти мужа от трети до половины его земли переходило в пожизненное пользование супруги.

Обычное право устанавливало в качестве вдовьей доли от трети до половины всего имущества, однако зачастую вдовы получали больше. Судя по данным протоколов манориальных судов, нередко они брали в свои руки все, не платя взнос за вступление в наследство, а это позволяет предположить, что их признавали соарендаторами, а не наследницами³³. В 1311 году некая Элис Бенит по смерти своего супруга вступила в пользование арендованным им земельным участком в Каксхэме, а когда сама умерла тридцать лет спустя, завещала его своей незамужней дочери Эмме³⁴. В Броутоне Кристина Нил и Агнес Кейтлин управляли имуществом после смерти мужей. Таким вдовам приходилось нанимать батраков для возделывания своих участков и выполнения отработок в пользу землевладельца³⁵. Вследствие этого они нередко считали повторный брак желательным, хотя никакие законы не принуждали их к новому замужеству.

В крестьянской среде, как и у знати, исключение младших сыновей из числа наследников по правилу примогенитуры создавало немало проблем. Джордж Хоманс в своей новаторской работе «Английские селяне в XIII веке» (1941) обрисовал крайне ограниченный для таких молодых людей выбор: работать поденщиками, вступить в ряды духовенства, записаться в солдаты³⁶. Исследование, проведенное Бриттон в Броутоне (1976), показало, что многие младшие сыновья, особенно из зажиточных крестьянских семей, имели гораздо больше возможностей. В двадцати одной «главной» семье, а это была почти половина всей деревенской элиты, двое или более сыновей женились и начинали жить своим домом. Сын Саймона Крейна Роберт унаследовал от отца должность присяжного и землю, а жениться и создать семью удалось другому сыну – Уолтеру. Два сына Джона де Броутона стали главными поручителями и присяжными, а значит, оба прочно стояли на ногах и хорошо зарекомендовали себя в деревне. Дети, не имевшие доли в наследовании земли, получали часть денег и движимого имущества своих родителей, – вероятно, это давало им возможность купить земельный участок.

Тем не менее у другой половины ведущих семейств Броутона младшие сыновья, очевидно, не приобретали никакой земли, и в одиннадцати из них только один сын, предположительно старший, оставался в деревне. Среди менее влиятельных семейств доля тех, кто мог обеспечить землей младших сыновей, была значительно меньше³⁷.

Для крестьянских дочерей брак являлся главной целью в еще большей степени, чем для аристократок. Монастыри, двери которых были открыты перед благородными дамами, крестьянок не ждали: для этих женщин альтернативой браку было оставаться при семейном наделе и работать на брата, который его наследовал; пойти служанкой в другую семью или в дом хозяина поместья; наняться поденщицей.

Из наследственных правил, принятых на «открытой равнине», Хоманс вывел существование родовой семьи того же типа, который был описан Фредериком Ле Пле, – муж, жена, дети, деды и бабки, неженатые братья и сестры, а также слуги³⁸. На самом деле поздние браки, высокая детская смертность, низкая ожидаемая продолжительность жизни и неспособность большинства домохозяйств прокормить много людей, вероятно, привели к укрупнению и усложнению большинства главных семей, включая те, что владели основными землями. В Броутоне такие семьи составляли около трети домохозяйств и более половины населения³⁹.

Они же были в ответе за значительную часть правонарушений. Молодые люди из Броутона, особенно представители главных семейств, часто фигурируют в протоколах судов, когда речь идет о нарушениях общественного порядка или насильственных действиях. В 1297 году трое юношей, все сыновья главных поручителей и присяжных, напали на дом соседа; позже один из них вместе с сообщником повредил дома двух других жителей деревни. Нападение было обычным обвинением, иногда таким образом на рассмотрение суда выносились домашние проблемы. В 1311 году Сарра Генри была оштрафована за избиение дочери; в 1314 году Томаса де Броутона подвергли денежному взысканию за нападение на сестру⁴⁰. Когда в жалобах упоминаются молодые женщины, обычно речь идет о проступках сексуального характера: прелюбодеянии или рождении внебрачных детей. В Броутоне из тридцати четырех таких жалоб только в двух были названы партнеры заблудших женщин, причем оба они были женаты. Двадцать шесть жалоб изобличают молодых селянок в рождении внебрачных детей, в остальных восьми состав преступления иной, и это соотношение отражает скорее относительную легкость выявления подобных правонарушений, чем их фактическую распространенность⁴¹. Иллюстрацией того, насколько произвольными могли быть штрафы за блуд, служат документы начала XIV века из Уэйкфилда. Местные суды очень редко выносили подобные решения, как вдруг в январе 1316 года целая группа молодых женщин была уличена в разного рода проступках и оштрафована. Одно из дел такое: «Джулиана, дочь Джона Сиббесона, виллана, лишилась девственности до того, как вышла замуж, и до сих пор не заплатила ни лечевитт [штраф за прелюбодеяние несвободной незамужней женщины], ни меркет» – то есть к тому времени Джулиана была уже замужем. Причина для проведения коллективной проверки заключалась в том, что граф Джон нуждался в деньгах. Он хотел отделаться от жены, приходившейся племянницей королю, чтобы жениться на любовнице, матери своих детей⁴².

В случаях супружеской измены мужчин привлекали к ответственности наравне с женщинами. Хотя такое преступление подпадало под юрисдикцию церковных судов, штраф с признанного виновным арендатора взыскивал землевладелец. В судебных документах Броутона за 1294–1323 годы перечислены двадцать четыре случая супружеской измены. В десяти из них указаны имена обоих виновных, в восьми – только мужчин, в шести – только женщин. Некоторые «фигуранты» упоминаются с разными партнерами, и почти две трети виновников принадлежали к влиятельным семьям⁴³.

Интрижки вдов рассматривались как прелюбодеяние, такие дела разбирали церковные суды, а штраф назначали манориальные, иногда денежное взыскание сопровождалось временной конфискацией земли. В 1291 году в Гиртоне некая Матильда, вдова Роберта Уорвика, была осуждена за внебрачную связь с Робертом Коребесом, «из-за чего потеряла часть имущества супруга». Ее любовник, по всей видимости, был вором. Землю Матильды «передали в руки хозяина поместья», саму ее оштрафовали на три шиллинга. Возможно, аналогичные осложнения возникли и у Агнес Фабер, вдовы Уорбойса, осужденной за прелюбодеяние с Ричардом Ингрэмом. Землю у нее конфисковали, и возвращение участка обошлось ей в двадцать шиллингов⁴⁴.

Случай, имеющий вполне современное звучание, был зафиксирован в 1288 году в Броутоне: Эмма, дочь Роберта ле Клерка, заявила, что, когда она бороновала на поле Агнес Гилберт, сын Агнес Уильям «повалил ее на землю, после чего, действуя грубо и неистово, изнасиловал с пролитием крови». Уильям отрицал применение силы, грубое нападение и кровопролитие, заявив, что «он не насиловал указанную Эмму, но в течение последних трех лет сходился с той же самой Эммой с ее согласия, когда ему этого хотелось». Уильям и Эмма обратились за решением к главным поручителям и присяжным, «которые пришли и сказали, что упомянутый Уильям не насиловал вышеназванную Эмму в тот день и не познавал ее против воли, как она утверждает, но сделал это, как ему было привычно, и крови ее не проливал». Уильяма оправдали, а Эмма была оштрафована. В судебном протоколе есть приписка: «Она бедна» (то есть штраф будет назначен небольшой или вовсе отменен)⁴⁵.

В старости предусмотрительный сельский житель мог воспользоваться контрактом на содержание – средневековой формой социального обеспечения. Первоначально это были неофициальные соглашения между представителями разных поколений, предполагавшие обмен земли стариками на труд молодых, теперь такие сделки зачастую удостоверялись в манориальных судах. В эпоху, предшествовавшую «черной смерти», их обычно заключали члены семьи: сын получал право пользоваться имением в обмен на пожизненное содержание своих родителей; он приобретал землю, а родители – его труд и различные выгоды, такие как комната в доме, определенное количество еды, топлива и одежды, ее регулярную стирку, а также постельное белье и право греться у очага. Детали соглашения тщательно обговаривались⁴⁶. Так, в 1294 году в Крэнфилде, одном из поместий аббатства Рэмси, Джон де Бретендон дал слово обеспечивать своих родителей «надлежащей пищей и питьем, пока они живы», а также поселить их в своем доме. Если из-за этого возникнут «неприятности и раздоры», Джон обязывался найти им место, где они могли бы «достойно жить», а также снабжать их определенным количеством зерна и бобовых. За несоблюдение таких контрактов манориальные суды налагали строгие взыскания, – например, в 1334 году в Уорбойсе было вынесено такое решение: «И поскольку кузнец Стивен не содержал свою мать в соответствии с их соглашением, он [оштрафован] на шесть пенсов…»⁴⁷ В некоторых поместьях были составлены общие правила обеспечения овдовевших родителей с указанием количества положенных им еды и напитков⁴⁸.

Большинство стариков предпочитали оставаться в своих домах, но некоторые переезжали в коттеджи. Они могли приобрести у какого-либо монастыря нечто вроде пенсиона под названием корродий, изначально это было пособие, которое выдавалось в качестве милостыни нищим, прокаженным и другим обездоленным людям. В типичном контракте, заключавшемся с мужем и женой, указывалось количество хлеба, галлонов эля, мер сала, соли и овса, которое им будет выдаваться в год, кроме того, упоминались мясо и рыба, которые им будут ежедневно подавать с монастырской кухни, и либо комната «с местом у огня», либо жилой дом, обеспеченный дровами и сеном. Условия такого договора могли быть очень разными. В 1317 году одна женщина заключила контракт на содержание за 140 марок, а в том же году некий служитель Вустерского кафедрального монастыря сделал то же самое за 10. Первый контракт гарантировал получение трех хлебов (в том числе одного белого) и двух галлонов эля в день, а также ежегодно – шести свиней, двух быков, двенадцати головок сыра, сотни вяленых рыб, тысячи селедок и одежды на 24 шиллинга. Корродий за 10 марок давал его обладателю четыре «хлеба для прислуги» и шесть галлонов пива в неделю, а также ежедневное «блюдо» из монастырской кухни⁴⁹.

Другая форма пенсионного обеспечения, которую использовали в старости приходские священники, заключалась в найме помощника (keeper), которого за оказываемые услуги наниматель поминал в своем завещании.

Престарелые крестьяне заключали с церковными учреждениями сделки и относительно своего благополучия в загробном мире, некоторые, следуя примеру аристократов, раскритикованных в поэме «Гарен Лотарингец», жертвовали будущим своих семей в этом мире, завещая изрядные доли имущества Церкви в обмен на заупокойные молитвы. Завещания включали распоряжения в пользу местной приходской церкви, а иногда, с достойной удивления практичностью, в них предусматривалось выделение средств на общественно полезные дела – ремонт дорог и мостов. Вдова, оставившая по шесть пенсов каждой деревенской девушке, являет пример новой формы филантропии – пожертвования на приданое бедным девицам⁵⁰.

Один проповедник-доминиканец в конце XIII века рассказал историю о возникшей у смертного одра ссоре между корыстолюбивым приходским священником и неким «очень богатым крестьянином», который, благодаря скаредности как по отношению к беднякам, так и к Церкви, сумел набить сундук деньгами и «другими сокровищами». Находясь при смерти, крестьянин велел поставить этот сундук перед собой. К тому времени, когда вызвали священника, больной уже не мог говорить. Священник предложил способ общения: он станет задавать вопросы, а положительным ответом на них будет служить возглас: «А!» Исповедник обратился к умирающему: «„Ты хочешь завещать свою душу Богу, а тело – матери Церкви для погребения?“ Мужчина едва слышно ответил: „А!“ – „Ты хочешь оставить двадцать шиллингов на нужды церкви, в которой будешь похоронен?“ Молчание. Священник сильно дернул больного за ухо, и тот вскрикнул: „А!“ – „Запишите: двадцать шиллингов на нужды Церкви, – сказал святой отец, – он одобрил пожертвование своим «А!»“. Потом священник сказал больному: „У меня есть несколько книг, но нет сундука, в котором я мог бы их хранить. Вон тот сундук мне бы очень пригодился. Так не хочешь ли ты, чтобы я взял его и положил внутрь свои книги?“ Ответа не последовало. Священник ущипнул умирающего за ухо так сильно, что у того даже потекла кровь. Обессиленный старый скряга вдруг обрел голос: „О, жадный поп, клянусь смертью Христовой, ты не получишь от меня и фартинга из тех денег, что лежат в этом сундуке!“ Сказав так, крестьянин прочел молитву и умер. А его жена и другие родственники разделили деньги между собой»⁵¹.

В последние годы было проведено немало археологических и документальных исследований, посвященных материальной среде, в которой жил европейский крестьянин в XIII веке: форме и устройству деревни, расположению помещений в доме. Деревенские дома строили кучно вокруг общественного луга или церкви. Если территория деревни совпадала с поместьем феодала, господский дом стоял неподалеку; если нет, то хозяин мог жить в соседней деревне. Тропинки, хорошо утоптанные и просевшие от долгого использования, соединяли дома и вели к полям. Существовали также и «уличные» деревни, расположенные вдоль дороги, ведущей к ближайшим селениям или к городу с рынком⁵².

Каждая семья занимала мессваж (messuage) – дом, окруженный двором, где ковырялась в земле домашняя птица и стояли хозяйственные постройки: сарай, амбар, хлев. Деревенские животные часто паслись без присмотра, бродили между домами или даже заходили в них. На правах «вольных животных» скот хозяина поместья – его бараны, быки и свиньи – мог пастись где угодно и спариваться с кем попало, что породило метафору Чосера о священниках, которые «себя мнят свободными и не признают закона, как тот бык, на котором не пашут и который берет любую корову в своем селенье»⁵³. Часть двора занимал огород – небольшое, обнесенное изгородью пространство, которое вскапывали, чтобы выращивать овощи. Во многих случаях дом, амбар и хлев для животных располагались под одной крышей, но амбар и хлев находились в дальнем конце и были отделены от жилого пространства поперечным проходом; животные помогали сохранять тепло в доме зимой⁵⁴.

Большинство домов по-прежнему строили с применением давно известной техники – деревянный каркас поддерживал переплетенные прутья, обмазанные глиной. Более новой формой стала конструкция под названием «крук» (англ. cruck, от др. – сканд. krāka, что означает «крюк», «пастушеский посох») – каркас сооружали из распиленных вдоль пополам изогнутых древесных стволов, которые поддерживали кровлю и стены⁵⁵. Крыли дом всегда соломой. Солома стоила дешево и, уложенная толстым слоем, не пропускала в дом влагу, зато при отсутствии дымоходов сильно повышала пожароопасность.

Размер дома отражал богатство и статус семьи. Самые простые жилища, принадлежавшие бедным крестьянам и батракам, состояли из одного помещения размером примерно двенадцать на шестнадцать футов. Даже у более зажиточных крестьян все внутреннее пространство дома занимало одно помещение, разделенное на два или три отсека. В центре находился открытый очаг, дым от него выходил наружу через отверстие в крыше. В некоторых домах имелась отдельная кухня в пристройке под навесом. Окон было немного, их закрывали ставнями, а не стеклили. Для дополнительного освещения в дневное время дверь оставляли открытой, что позволяло детям, домашней птице и животным беспрепятственно заходить в дом. Иногда для сна использовали чердак в одном конце дома, куда поднимались по лестнице⁵⁶.

В договорах о том, когда и как родители отходили от дел, иногда ставилось условие, что сын-наследник обязан построить им дом. В 1281 году Томас Брид, приняв на себя имение овдовевшей матери в деревне Хейлсовен, дал обещание возвести для нее дом длиной тридцать футов и шириной четырнадцать, с тремя дверями и двумя окнами⁵⁷.

О том, какой была обстановка крестьянского дома в XIII веке, сведений сохранилось мало. В списках имущества, которые иногда встречаются в судебных документах, упомянуты деревянные столы, скамьи и сундуки, медные горшки, миски и блюда, но отсутствуют сведения о наличии в домах кроватей. Взрослые и дети спали на полу, на соломенных тюфяках⁵⁸.

Крестьяне в областях с преобладанием долевого наследования

В период до «черной смерти» общество на «открытой равнине» оставалось относительно стабильным. Нежелание семей делить отцовское имение приводило к ограничению числа наследников, а вместе с тем – и населения в целом. Экономическое неравенство в деревне имело место, но было не слишком заметным. Никто не выделялся особенным богатством.

В «лесном краю», где нормой стало долевое наследование, сложилась другая картина⁵⁹.

В Норфолке и Саффолке (Восточная Англия), вероятно после Нормандского завоевания, землю давали арендаторам большими наделами (tenementa), и каждый такой участок получал имя арендатора. К XIII веку эти владения больше не принадлежали конкретным людям или семьям, но были сохранены в качестве административных единиц с целью определения размеров ренты и отработок, за уплату податей и выполнение работ несли совместную ответственность арендаторы, число которых могло разниться. На протяжении XIII века процесс разделения шел ускоренными темпами. Количество полей в каждом поместье «лесного края» намного превышало их число в землевладениях «открытой равнины», где их было два, три или четыре, и структура землепользования в «лесном краю» оказывалась весьма неустойчивой. Общинный контроль за обработкой земли отсутствовал, а совместный выпас скота если и практиковался, то по инициативе отдельных людей и на основе их личной договоренности друг с другом.

В лесных областях на нестабильность социальной ситуации заметно влияли три фактора: долевое наследование; политика внутри землевладений, благоприятствовавшая отчуждению земли; и активно действовавший земельный рынок. В результате сложилось общество, в котором сформировались заметные различия в социальном и экономическом статусе людей: одни семьи сколачивали состояния на земле, другие полностью теряли свои небольшие наделы⁶⁰.

Джордж Хоманс считал, что регионы с нераздельным наследованием населены «родовыми (стволовыми) семьями», описанными Фредериком Ле Пле, точно так же он полагал, что долевое наследство создавало объединенную семью, в которой сыновья одного человека и их потомки «совместно владеют землей, сообща обрабатывают ее и живут вместе в одном большом доме или в нескольких маленьких, стоящих по соседству»⁶¹. Информации о реальном составе домохозяйств «лесного края» крайне мало, но мы знаем, что братья-сонаследники применяли несколько различных стратегий: раздел владения, совместную обработку земли либо сочетание совместного землепользования с раздельным владением (то есть несколько братьев могли объединиться, тогда как другие возделывали свои участки сами). Отец еще при жизни мог распределить часть земли по своему усмотрению; один сын мог выкупить долю другого; в случае смерти одного из сыновей бездетным его доля переходила к братьям.

Исследование состоявшего из нескольких деревушек и обособленных хуторов поместья Редгрейв в северном Саффолке наглядно демонстрирует, как работал на практике принцип разделения наследства. Крестьянин, пользовавшийся землей, за которую обязан был работать на землевладельца как виллан, обычно передавал свою «вотчину» всем сыновьям. Обзор поместья, сделанный в 1289 году, выявил среди вилланов 50 четко определяемых групп братьев, 33 из которых (в общей сложности 77 человек) совместно владели землей в одном и том же tenementum. Многие «братские» участки были одинакового размера, из чего можно заключить, что унаследованы они недавно и никто из получивших свою долю не успел как-то иначе распорядиться ею. В Редгрейве не существовало запрета на продажу вилланных земель, и, очевидно, никто особенно не переживал по поводу того, будут или нет сохранены земли, принадлежавшие семьям. Их разделение на мелкие участки само по себе способствовало купле-продаже. В течение тридцати лет, последовавших за обзором 1289 года, большинство из упомянутых в нем групп братьев проявляли активность на земельном рынке. Тринадцать «братств» в результате проведенных сделок получили землю, двадцать семь потеряли, и распределение наделов внутри их стало неравномерным⁶².

Выгоду от сделок с землей могли получить все члены группы братьев, что демонстрирует пример сыновей некого Адама Джопа. В обзоре 1289 года Адам фигурирует как активный и успешный торговец землей; будучи вилланом, он имел в пользовании участок площадью в тридцать девять акров, две фермы и часть еще одной, кроме того, пользовался фермой и девятью акрами земли как свободный человек. Шестнадцать из тридцати девяти «вилланных» акров были приобретены им посредством не менее чем двадцати семи отдельных мелких покупок, и к этим шестнадцати в последующие годы он добавил еще восемь. У Адама было три сына – Ричард, Джон Старший и Джон Младший – и по меньшей мере четыре дочери – Элис, Изабель, Кристина и Базилия. В 1295 году он подарил Джону Старшему дом и восемь акров земли, а два года спустя – еще одно владение; в 1301 году Джону Младшему от Адама достались два акра земли. Старший сын Ричард уже приобретал землю самостоятельно в 1280-е годы, возможно при помощи отца. Браки трех из четырех дочерей отмечены уплатой меркета в манориальном суде. Элис и Элизабет обе получили в подарок от отца по акру земли. Когда старик Адам умер в 1314 году, трое братьев разделили между собой вотчину и приобретали новые земли, пока в конце концов у них троих не оказалось во владении больше девяноста акров. Действуя скорее независимо друг от друга, чем сообща, часто покупая участки у сонаследников из бедных семей арендаторов, Джопсы в начале XIV века продолжали расширять свои владения⁶³.

Тем временем люди, поставлявшие бо́льшую часть земли, скупаемой оборотистыми дельцами вроде Джопсов, тяготели к другому концу экономической шкалы. В 1289 году Уолтер Чапмен и его брат Ральф получили в наследство от отца Ричарда одинаковые участки земли, находившиеся в разных tenementa. Общая их площадь неизвестна, но в 1297 году Ральф уступил свою долю Уолтеру, который за следующие несколько лет продал больше двадцати акров не членам семьи. Когда он умер в 1304 году, то оставил своим сыновьям всего четырнадцать акров. Другой крестьянин, Уолтер Бенейт, в 1289 году унаследовал по смерти своего отца девять с половиной акров земли и в 1290-м купил долю своего брата. За десять лет Уолтер продал больше шестнадцати акров, и после его кончины в 1301 году двоим его сыновьям досталось всего три четверти акра земли⁶⁴.

Таким образом, в регионах, где практиковалось долевое наследование, общество было подвижным, динамичным и нестабильным, состояния семей менялись под воздействием предприимчивости, мастерства, проницательности, возможно, умения вести дела и удачи – в противовес лени, непредусмотрительности и невезению. Те же факторы, без сомнения, действовали и на «открытой равнине», хотя и в более ограниченных масштабах, а следовательно, с менее драматическими результатами. То, что крестьянство в Англии, как и на континенте, отнюдь не было монолитным подклассом, а разделялось на четко различимые социальные и экономические слои, хорошо известно: к примеру, исследование налогов, которые в 1327 году платили жители деревни Вигстон в Мидлендсе, показало, что 70 процентов всех сборов заплатили 10 семей из 120⁶⁵.

Крестьяне Пиренеев

Деревня Монтайю – изолированная в горной местности у подножия Пиренеев сельская община, члены которой обеспечивали себе пропитание разведением овец и выращиванием зерновых. Так как здесь долгое время сохранялся очаг катарской (альбигойской) ереси, в 1318 году деревня стала объектом расследования инквизиции, после которого остался значительный объем письменных документов. В 1975 году Эммануэль Ле Руа Ладюри опубликовал книгу под названием «Монтайю», посвященную изучению протоколов инквизиции, в которых отображены высказанные в ходе допросов мнения людей, мужчин и женщин, о любви, браке, смерти и семье⁶⁶. Несмотря на особое географическое положение деревни и обстоятельства, при которых появились эти документы, протоколы инквизиции, проанализированные Ладюри, дают ни с чем не сравнимый по объему и качеству материал для понимания повседневной жизни крестьян XIII века.

По структуре Монтайю была деревней Средиземноморского типа⁶⁷: дома на вершине холма сосредоточивались вокруг замка, который время от времени занимал кастелян и его семья. Одни дома примыкали друг к другу, другие были разделены садиками или дворами. Многие состояли из единого помещения, в центре которого на открытом очаге готовили пищу, тут же семья ела, спала и проводила время досуга. В некоторых домах была отдельная комната (или даже комнаты) для сна, расположенная рядом с кухней или в погребе, где кровати стояли вперемежку с бочками. Кое-где имелись даже светлицы на втором этаже, куда поднимались по лестнице. В жилищах большего размера стены центральной комнаты с очагом были выложены из камня, примыкающих к ней помещений на первом этаже и светлицы на втором – из плетней с обмазкой. Свиней, овец и быков обычно держали под одной крышей с людьми⁶⁸.

Дом и семья описывались одним провансальским словом ostal, которое в латинских протоколах инквизиции записано как domus, то есть люди, связанные кровным родством, стены и очаг, а также обстановка жилища. Когда одна крестьянка обсуждала возможность передачи сведений инквизиции, некий катар упрекнул ее: «Если ты признаешься во всем, то потеряешь все свое имущество и потушишь огонь в доме (domus). Твоим детям, чьи сердца исполнятся гнева, [придется] идти просить милостыню…»⁶⁹ Представление крестьянина о пространстве, по сути, измерялось домусом. «Если вы хотите иметь понятие о небесах, – заметил он, – вообразите огромный домус, простирающийся от перевала Меренс до города Тулузы»⁷⁰.

Центральное место домус занимал даже в сознании бродячих пастухов, которые составляли своего рода особый кочевой пролетариат, куда вливались жертвы невезения, бедности или просто лишенные доли в наследстве, а вместе с тем и статуса, сыновья. Обычно они не женились. Летом, в сезон стрижки овец, их дойки и приготовления сыра, эти отщепенцы вместе жили в горной хижине – cabane. Переходя через Пиренеи и оказываясь в Испании, зимовали в другой cabane, пока овцы ягнились. При этом, «не имея ни очага, ни дома», они оставались связанными с родительским домусом в Монтайю и живущими там родителями, братьями и сестрами⁷¹.

Семьи знали своих предков до четвертого поколения. Идентификация их по фамилиям была прочно установлена, хотя фамилия иногда передавалась по материнской, а не по отцовской линии. Однако домус и родственники за его пределами, включая кузенов и кузин, теток и дядьев, живущих в соседних деревнях, был важнее, чем происхождение. В напряженной атмосфере проводимого инквизицией расследования семьи, связанные кровно и по браку, враждовали между собой, часто вражду разжигали соседи.

В 1308 году Пьер Клерг, священник, сперва принявший, а затем отвергший учение катаров, донес на Пьера Мора и его сыновей Гийома и Арно. Все они были арестованы. Выпущенный на волю, в то время как его отец и брат оставались в тюрьме, Гийом Мор гневно упрекнул Клерга, а тот ответил: «Я позабочусь о том, чтобы вы все сгнили в тюрьме Каркассон – все Моры, ты, твой отец, твой брат, все, кто принадлежит к твоему домусу». Гийом воскликнул, что за него отомстят, «так что остерегайся меня и всех моих сторонников». При посредничестве своего брата, деревенского пристава, Пьер Клерг добился того, чтобы матери Гийома отрезали язык за «лжесвидетельство», так как она плохо отзывалась о нем. Преследуемый семьей Клерг, Гийом укрылся в близлежащем городке Акс-ле-Терм, где к нему присоединились брат Раймонд и родственник по браку Жан Бене. Они трое поклялись на хлебе и вине, что убьют священника, и вместе наняли убийцу. Объявленный вне закона, Гийом сбежал в горы и стал пастухом. В течение следующих восьми лет заговорщики совершили несколько безуспешных попыток расправиться со своим врагом. Наконец Гийома схватили в Испании и отправили обратно в тюрьму Каркассон⁷².

Семьи в Монтайю в основном были супружеские, хотя некоторые расширялись за счет овдовевших родителей, неженатых братьев и сестер, слуг (которыми иногда были незаконнорожденные дети) и случайных приживалов. Домохозяйство Бернара Мора, дяди и соседа Гийома, состояло из его жены, двух детей, овдовевшей матери, а также наемных пастуха и пахаря. В доме Бернара Клерга, деревенского пристава, жила служанкой его внебрачная дочь. Зажиточная семья Бело состояла из Раймонда Бело, его жены, их детей, двух неженатых братьев, сестры, овдовевшей матери Раймонда и девушки-служанки, бедной родственницы из соседней деревни. Структура семьи, как и везде, менялась в зависимости от достатка и стадии ее жизненного цикла⁷³.

Семейная власть в Монтайю даже больше, чем в других местах, сосредоточивалась в руках ее главы, который обычно действовал сурово и деспотично. В протоколах инквизиции зафиксировано несколько случаев избиения жен мужьями и свидетельств о том, что жены боялись своих мужей. «Мужчина ничего не стоит, если он не властен над своей женой», – заметил один крестьянин⁷⁴.

Долевое наследование было принято в Монтайю, но глава семьи имел право лишать наследства. Сын, который не являлся главным наследником, покидал дом с fratrisia – братской долей. Дочь получала приданое, которое возвращалось к ней по смерти супруга. Следование таким обычаям часто истощало ресурсы семьи. Циничный Пьер Клерг заметил своей любовнице, что всё было бы намного лучше, если бы двое братьев, Гийом и Бернар, могли жениться на его сестрах Эсклармонде и Гильметте: «Наш дом не был бы разрушен из-за того, что эти сестры унесут с собой богатства в качестве приданого; наш ostal остался бы нетронутым, и если бы в дом привели только одну жену для нашего брата Бернара, у нас хватило бы жен, и наш ostal был бы богаче, чем теперь»⁷⁵.

Иногда наследницами отцовского имения становились женщины, и вместе с наследством они получали власть. Сибилла Бейль, ставшая владелицей дома в Акс-ле-Терме, была активной катаркой и вынудила своего мужа Арно Зикра, противника катаров, покинуть дом. Арно обосновался в Тарасконе, стал нотариусом; их сыновья использовали то фамилию отца, то матери. Вдовам тоже удавалось устраиваться независимо. Гильметта, жена Бернара Марти, в 1308 году вместе с мужем и двумя сыновьями бежала из Монтайю, а после смерти супруга осела в Испании, где они с сыновьями купили собственный ostal и зажили припеваючи. Гильметта вернула себе девичью фамилию Мори, которую приняли ее сыновья, и исполняла роль главы семейства, распоряжалась недвижимостью и вела переговоры о браках своих отпрысков⁷⁶.

Все женщины из Монтайю рано или поздно выходили замуж; в деревне не было старых дев. Чаще, чем в других деревенских общинах, браки заключали дома. Пастух Пьер Мори объяснял запрет на инцест семейной близостью. Мать и сын, брат и сестра, а также двоюродные братья и сестры – это люди, тела которых в повседневной жизни «соприкасались», а потому им запрещено вступать в брак. А вот половые сношения между троюродными братьями и сестрами, тела которых вряд ли соприкасались, в Монтайю считали допустимыми. Другой крестьянин выразил мнение, что спать со своей матерью, сестрой или кузиной не грех, но тем не менее это постыдно. Он процитировал местную пословицу: «Если у тебя есть троюродная сестра, задай ей жару»⁷⁷.

Браки заключались по договоренности, иногда при участии нескольких посредников – родителей, братьев, теток и дядьев, друзей. Катары учили, что брак – это зло, потому что он порождает детей и, следовательно, заключает чистые души в порочные тела, тем не менее катары Монтайю женились и выходили замуж. Гийом Белибаст, катарский «совершенный» (святой человек), оправдывал супружество, говоря, что, поскольку грех одинаков хоть с женой, хоть с любовницей, «мужчине лучше связать себя с одной женщиной, чем порхать между многими, как пчела среди цветов». Он добавил практичное соображение: мужчина, ведущий беспорядочную половую жизнь, не только зачинает бастардов, его к тому же обирают и превращают в нищего любовницы. «А когда мужчина привязан к одной женщине, она помогает ему содержать хороший ostal»⁷⁸.

Катарские совершенные рекомендовали проводить свадебные церемонии, которые сами возглавляли, в благоприятствующую этому фазу луны. День был полон торжеств – танцев и пиров, невеста надевала подвенечное платье, которое по завершении обрядов убирала и хранила всю жизнь⁷⁹.

Браком управлял экономический расчет, но любовь не исключалась. Бернар Клерг, пристав, заявил, что «без ума влюбился в Раймонду [Бело], которая теперь жена мне», из-за этого страстного увлечения его брат Пьер смеялся над ним. Бернар мог позволить себе женитьбу по любви⁸⁰. А вот женщины в протоколах инквизиции не говорят о любви в браке. Они, по сути, чувствовали себя пешками в игре мужчин. Ухаживание было формальным. Девушки выходили замуж в четырнадцать лет, мужчины женились, только когда прочно вставали на ноги, иногда в возрасте за тридцать. Разница в летах супругов приводила к появлению множества молодых вдов и частому вступлению женщин во второй и даже третий брак⁸¹.

Моральные нормы по отношению к половой жизни строгостью в Монтайю не отличались. Помимо Пьера Клерга, дюжина любовных связей которого, включая одну – с женой брата, и еще одну – с вдовой кастеляна, упоминается в протоколах инквизиции, из пятидесяти супружеских пар в деревне пять или шесть открыто «жили в грехе». Учение катаров по крайней мере предоставляло оправдания; вторя Гийому Белибасту, но в другом ключе, Пьер Клерг заявил, что спать с замужней женщиной – это не грех: «Женщины все одинаковые. И грех один и тот же, замужем она или нет. С таким же успехом можно сказать, что тут вообще нет никакого греха»⁸². Грацида Лизье, незаконнорожденная кузина Клергов, ставшая любовницей священника, невинно объясняла: «С Пьером Клергом мне это нравилось. А значит, не могло огорчить Господа. Это не был грех». Позже, когда связь ей наскучила, Грацида отказала священнику. При отсутствии желания секс становился грехом⁸³.

Вдова кастеляна Беатрис де Планиссоль в начале своего увлечения Пьером Клергом опасалась возможной беременности, но Пьер успокоил ее: у него была «особая травка», которая предотвратит зачатие, не дав его семени свернуться или затвердеть, чтобы произвести зародыш. Беатрис утверждала, что Пьер завернул травку в кусок льняной ткани и повесил ей на шею, привязав к длинной веревке, так что сверток опускался до «отверстия моего живота». Пьер не оставил травку Беатрис из опасения, что она может использовать ее с другим мужчиной. Благодаря этому оберегу или нет, но Беатрис не зачала⁸⁴. А многие другие забеременели. Многочисленные внебрачные дети, рожденные в Монтайю, оказывались в низших слоях общества, девушки часто становились служанками в домах, юноши занимались разной черной работой. Однако тем и другим удавалось вступить в брак, и они таким образом входили в крестьянские семьи⁸⁵.

Типичный ostal давал мало возможностей для незаконных половых сношений, однако любовники все-таки ухитрялись удовлетворять свою страсть. Пьер Клерг соблазнил Грациду «в сарае, где мы держали солому», а после этого занимался с нею любовью в доме ее матери, обычно в дневное время с согласия хозяйки. Когда он обвенчал Грациду с Пьером Лизье, который, по-видимому, был стар, супруг не возражал против того, чтобы отношения Клерга с его женой продолжились, но предупредил супругу, чтобы та «не водилась с другими мужчинами». И все-таки они не занимались любовью, когда супруг Грациды был дома, только «в его отсутствие»⁸⁶. С Беатрис Планиссоль Пьер развлекался в подвале ее дома, а горничная стояла на страже у дверей, и один раз уж совсем порочно – в церкви. Позднее стареющая Беатрис спала с молодым священником Бартелеми Амильяком в своем доме, но всегда в отсутствие дочерей и служанки⁸⁷.

Средневековая живая картина: Беатрис де Планиссоль ловит вшей у своего любовника, лежа с ним в постели, а Пьер философствует об учении катаров и любви⁸⁸.

Общество снисходительно относилось к нарушениям правил морали со стороны молодых девушек, служанок и вдов, но от жен все ожидали добродетели. На поведение женщин больше влияло внешнее по отношению к ним самим понятие «честь семьи», чем внутреннее, индивидуальное – «совесть». Мужья тоже обычно не изменяли женам. Один крестьянин, Пьер Отье, заметил: «Чаще всего люди занимаются любовью именно в браке»⁸⁹.

Разводов не существовало, но супруги иногда жили отдельно. Понс Ривс и его мать, оба катары, выгнали жену Понса Фабриссу, не катарку, из дома. Та занялась виноторговлей в деревне и стала еще одной женщиной, которая жила независимо⁹⁰.

Старость начиналась после пятидесяти лет. Старики жили со своими детьми, мужчины обычно уступали позицию главы семьи сыновьям, которые иногда тиранили их. Старые женщины часто переживали своих мужей и могли стать матриархами, возглавляли семьи, были уважаемы и любимы как своими потомками, так и другими жителями деревни, их называли «На» – сокращение от domina, то есть хозяйка, госпожа. Такими были На Роква, предводительница катаров, и На Карминаква, глава одного домохозяйства в Монтайю⁹¹.

Смерть сопровождалась ритуалами, причитания дочерей и невесток начинались еще до кончины отходящего к праотцам крестьянина и продолжались до похорон. Тело покойного готовили к погребению женщины семьи. У катаров совершенный исполнял над умирающим обряд consolamentum[24], после чего тому предлагалось начать endura, очистительный пост. Как для мужчин, так и для женщин на смертном одре, будь они катарами или католиками, имели значение две вещи: покидать этот мир в окружении родных и достичь спасения посредством необходимых ритуальных действий⁹².