«Гарен Лотарингец» («Garin le Loherain») – одна из многочисленных эпических поэм, написанных в XII–XIII веках, но повествующая о гораздо более ранних временах – героической эпохе Карла Мартелла и Пипина¹. В ее прологе рассказывается о семейном кризисе, который на самом деле имел место в истории, но только произошел два, а не четыре столетия назад. В поэме французская аристократия, включая юного Эрвиса, герцога Меца, который позже станет отцом главного героя поэмы, рисуется обедневшей, не способной даже вооружиться, чтобы помочь Карлу Мартеллу изгнать из страны вандалов. Причина в том, что в тот момент глава семьи находится при смерти:

Жажда личного спасения победила «дух семьи»; индивидуалистические подходы к наследованию ослабили узы родства.

Автор «Гарена» возлагает вину за появление нового пагубного обычая на алчное духовенство. Он отправляет Карла Мартелла за решением этой проблемы к папе, тот созывает собор в Лионе. Три тысячи прелатов прибывают на великолепных конях, в дорогих одеяниях, садятся вокруг него, а двадцать тысяч сопровождающих Карла рыцарей идут пешком, у них нет ни доспехов, ни оружия, за исключением мечей без ножен. Карл говорит папе: его страна захвачена, поля выжжены, замки разрушены. Враг ставит лошадей в церкви, как в конюшни, убивает священников, епископов и архиепископов, а у рыцарей нет средств, чтобы противостоять нашествию. Папа обращается к собранию прелатов. Один из них, архиепископ Реймса, заявляет: если Церковь уступит часть своих богатств рыцарям, это вскоре войдет в обычай. Эрвис, герцог Меца, возражает ему, что двадцать тысяч рыцарей короля потеряли доходы от своих печей и мельниц, отданных их отцами священникам³.

Аббат Клюни поддерживает Эрвиса: «Если мы богаты (благодарение Господу), это потому, что их предки завещали нам свои земли. Пусть каждый из нас внесет понемногу, чтобы, отказав им наотрез, мы не потеряли всё». Наконец, вопреки возражениям архиепископа Реймса, который заявляет, что пусть лучше его протащат по земле привязанным к хвостам рыцарских лошадей, чем он уступит рыцарям хоть два анжуйских пенни[12], папа обещает Карлу Мартеллу vair и gris (дорогие меха)[13], «все золото и серебро, каким владеют священники, а также их кобыл, вьючных лошадей и ослов», чтобы разбить врага и спасти страну. Семь лет рыцари могут собирать десятину, но, когда враг будет изгнан, они должны возвратить Церкви эти источники дохода. Тогда рыцари взяли у церковников vair и gris, серебряные и золотые монеты, кубки из чистого золота и оружие, освободили Париж, Сен, Суассон, Труа и прогнали врага из Франции⁴.

Большинство историков сходятся в том, что «семейная революция», которую повлек за собой кризис, изображенный в прологе к «Гарену Лотарингцу», зародилась в Европе где-то на рубеже первого и второго тысячелетий⁵. Если пожертвования Церкви действительно играли роль в возникновении этого кризиса, следует отметить, что передача земель между Церковью и мирянами ни в коем случае не была процессом односторонним; Церковь часто оказывалась в положении потерпевшего, когда знатные вельможи, обладавшие властью над местными монастырями, передавали собственность из рук в руки, как им вздумается. Завещания имущества в пользу Церкви на смертном одре были, очевидно, лишь одним из факторов, которые подтачивали старый порядок. В числе других назовем дробление родовых имений путем долевого наследования, а также ослабление централизованной монархии и рассеивание ее властных полномочий.

В своем исследовании религии в бургундском городе Маконе Жорж Дюби объясняет углубление кризиса среди аристократии в X веке ростом индивидуализма в ущерб интересам родни, что выражалось, например, в том, что главы семей, находясь при смерти, оставляли свое имущество Церкви. В начале X века особым влиянием в приходе Макона пользовались шесть знатных семейств. Все они кормились от щедрот короля или Церкви. Бо́льшую часть их земельных владений составляли аллоды, то есть участки, принадлежавшие им не на условиях феодальной зависимости, а находившиеся в их полной власти, то есть хозяева могли распоряжаться ими по своему усмотрению. Мелкие аристократы владели небольшими аллодами: несколько сельских церквей, дюжина земельных наделов, участки леса и пастбище⁶.

Результатом аллодиального землевладения при системе долевого наследования стала быстрая фрагментация поместий. К 1000 году собственность шести упомянутых выше знатных семейств была разделена между двадцатью четырьмя семьями. Это умножение собственников сочеталось с узко индивидуалистической идеей владения имуществом, следование которой приводило к тому, что «любое важное семейное событие – брак, рождение детей, смерть – влекло за собой дробление аллода»⁷.

На участки, не входившие в систему аллодов, это влияло несущественно. Внизу иерархии находился крестьянин, получавший большую часть земли от хозяина, согласием которого необходимо было заручиться для ее раздела или продажи. Сходным образом знать на вершине общественной пирамиды получала в качестве пожалований от своего повелителя некоторые части крупных вотчин. В обоих случаях дробление земель противоречило интересам настоящего владельца⁸.

Разделенной аллодиальной землей можно было владеть совместно, иногда это происходило, обычно так объединялись братья, которые образовывали frérèche, или братство, для держания земли сообща, однако в X веке их было крайне мало. Основной объем земель переходил в виде все более мелких участков все большему количеству брачных семей. Однако дух независимости вел к дальнейшей фрагментации даже внутри этих базовых объединений. Сыновья, освобождавшиеся от власти отцов в раннем возрасте, могли самовластно распоряжаться унаследованной собственностью. Мужья и жены контролировали свои личные владения и могли продать их, не советуясь друг с другом; вдовья доля жены в родовом имении мужа становилась ее личной собственностью, и женщина могла распоряжаться ею как угодно. Родственники за пределами супружеской семьи не могли сделать ничего для предотвращения продажи или завещания Церкви земель, которые хозяин был волен «оставить себе, продать или подарить»⁹.

В этих условиях, по словам Дюби, происходили «передачи огромных объемов собственности», значительная часть которой отходила Церкви, причем не только по завещаниям, но и для обеспечения монахов и монахинь, которые вступали в различные религиозные учреждения. «Церковь подталкивала людей к таким приношениям и организовывала их, добиваясь обретения земель, которые наилучшим образом дополняли ее владения». Отпрыски знатных семейств, живя на разбросанных остатках древних родовых поместий, опускались на социальной шкале до уровня мелких дворян¹⁰.

Члены некоторых ведущих семей занимали важные государственные должности и вместе с ними получали бенефиции – феодальные земельные владения, которые не могли ни продать, ни разделить, ни передать кому-либо другому. Одной из таких была должность правителя графства Макон. Все остальные – это посты кастелянов, управляющих королевскими замками, построенными в IX–X веках. Некоторым семьям удавалось улучшить свои позиции или просто сохраниться путем заключения выгодных брачных союзов¹¹.

Что касается мелкой аристократии, то за полстолетия с 950 до 1000 года многие ее представители так опустились на общественной лестнице, что стали почти неотличимы от крестьян. Несколько семей совершенно исчезли. Четверо сыновей Робера де Куртиля разделили его имение поровну. Двое вскоре после этого умерли, завещав бо́льшую часть своих земель аббатству Клюни. Другие двое уступили монастырю свои доли в обмен на пожизненное обеспечение «пищей и одеждой». Кузены Робера подали иск, но аббатству удалось успешно прибрать к рукам все поместье¹².

На рубеже первого и второго тысячелетий в динамике развития семьи произошли глубокие изменения, механизм которых до сих пор не вполне ясен. В графстве Макон, где на протяжении Х столетия шесть благородных семей превратились в двадцать четыре, в течение XI века их число стабилизировалось: возникли четыре новые ветви и четыре исчезли. Таким образом, за быстрым увеличением количества аристократических семейств последовала фаза, на которой существующая знать упрочивала свои позиции, одновременно с этим укреплялись родственные связи¹³.

Наиболее важным и заметным элементом в этих изменениях стал переход от частичного, или долевого, наследования к нераздельному. Среди мелких дворян в графстве Макон frérèche, объединение братьев для совместного владения землей, прежде практиковавшееся всего в нескольких семьях, теперь стало нормой. Одному из сыновей, не обязательно старшему, полагалось взять на себя вместо отца обязанности по управлению семейными землями и представлению интересов семьи. Жениться дозволялось только этому сыну и, самое большее, еще одному. Домохозяйства были большие. Типичная семья мелкого аристократа того времени, как ее описывает Дюби, состояла из десяти-двенадцати человек: родителей, одного из братьев с женой и детьми, а также других братьев и сестер, не вступивших в брак. Некоторые из неженатых братьев часто шли по стопам одного из дядьев, который занимал церковную должность. Молодые мужчины жили под контролем родителей или, когда те умирали, – ставшего главой семьи брата. Доля каждого в общем имуществе была скромной, но вместе они могли позволить себе обеспечить одного или двух братьев всем необходимым, для того чтобы они стали рыцарями¹⁴.

В XI веке сначала на вершине социальной лестницы, а затем на более низких ее ступенях появилась и стала распространяться другая форма нераздельного наследования – передача всего имущества одному сыну, обычно старшему, получившая название примогенитура. Важнейшим фактором, повлиявшим на ее развитие, стал распад центральной власти – монархии – и последовавшее за этим распределение властных полномочий между местными правителями, такими как графы, бывшие назначенцами и представителями королей из династии Каролингов.

В конце IX – начале X века франкская монархия постепенно приходила в упадок. По мере того как короли теряли контроль над графами, которые прежде являлись просто их наместниками, те постепенно превращались в независимых местных правителей. В 890 году в графстве Макон пост правителя совместно занимали два человека – Лето и Ракульф, возможно братья, они передали свою должность родственнику по браку, Обри из Нарбонны. Примерно в 945 году Обри наследовал его сын, Лето, а того около 970 года сменил сын, внук Обри, тоже Обри. Таким образом должность впервые стала наследственной, а затем – передаваемой по принципу примогенитуры¹⁵.

Сходный процесс имел место чуть позднее и на одну ступень общественной лестницы ниже. Под властью графов их наместниками выступали кастеляны – смотрители замков, выстроенных в бурный период нашествий викингов и сарацин для охраны населения. В X веке замок «с холмом и стенами» состоял из природной возвышенности или искусственной насыпи, где ставили деревянный сруб, а перед ним появлялись ров и частокол, все это окружал двор, также защищенный частоколом и рвом. К концу X века некоторые замки перестроили в камне, было возведено несколько квадратных донжонов¹⁶. Какими бы грубыми сооружениями ни были эти замки по стандартам более позднего времени, они давали неизмеримую власть комендантам, которые владычествовали над местным населением: никто не смел им перечить, и очень скоро они стали передавать свою должность по наследству.

В начале 900-х годов в графстве Макон некий Гару был назначен управляющим замка Брансион. По смерти Гару должность перешла к его сыну Лебону, потом к сыну Лебона – Гару, после чего – к зятю Гару Младшего, Гинебо. Крепость, где жила и которой управляла на протяжении нескольких поколений семья кастеляна, окруженная ее же аллодиальными землями, была сначала объявлена, а затем признана личной собственностью управляющего. Примерно к 1000 году кастеляны сделали еще один шаг вперед, отказались подчиняться графу и стали автономными правителями своих территорий¹⁷. Ближе к концу XI века мелкая аристократия – рыцари – тоже начала передавать семейные владения одному наследнику, выходя из frérèche¹⁸.

В документах той поры впервые в истории появляются фамилии, или патронимы (родовые имена), которые передавались по отцовской линии, что свидетельствовало об изменении конфигурации семьи. Этот шаг вперед был абсолютно самобытным, он почти не напоминал ни сложную римскую систему именования, ни существовавшую в раннем Средневековье, при которой человеку давалось только имя, выбранное из короткого семейного списка¹⁹. В соответствии с последней системой первые короли Капетинги на протяжении шести поколений звались либо Гуго, либо Роберт; графы Анжуйские были либо Жоффруа, либо Фальками; все графы Тоннера имели имена Милон или Ги; графы Невера – Ландри или Бодон. Графы Пуату прозывались Ранульф или Эбль и сменили эти имена на Гильом, родовое имя герцогов Аквитании, после того, как захватили власть там²⁰.

Документы, составленные в Маконе до 1000 года, не содержат семейных фамилий. За следующие тридцать пять лет их появилось всего несколько, на протяжении XI века число родовых имен увеличивалось. Они происходили из трех разных источников: во-первых, от описательных прозвищ, или эпитетов, которыми изначально наделяли человека, а позже переносили их на его семью (к примеру, фамилия хозяев замка Юксель – Грос – произошла от прилагательного gros — «большой»); во-вторых, от названий замков (Монмерль, Сеннесе); в-третьих, от именований главных поместий семьи (Мерц). С течением времени из этого последнего источника повсеместно стали возникать фамилии и титулы знати. Не все семьи аристократов владели замками, но земли имелись у каждой²¹.

В то же время количество имен, которыми пользовались аристократы, сократилось. В графстве Макон чаще всего встречались имена Гуго, Бернар, Жоссеран, Жоффруа и Гумберт, позаимствованные у знатных соседских семейств и намекавшие на родство с ними. Некоторые имена брали у героев эпоса (Гиральд, Роланд, Оливер), кое-какие – из Нового Завета (Петер, Стефан)²². Историк Карл Фердинанд Вернер отмечает наличие в Германии вариантов важного для Нового Завета имени Иоанн (Йоханнес, Ганс, Иван, Жан), почти неизвестного к северу от Альп до X века, в позднем Средневековье они настолько распространились, что их носили сотни исторических личностей. Сходным образом имена Генрих и Конрад, употребление которых в IX–X веках ограничивалось германскими королевскими династиями, стали так популярны, что их уменьшительные формы «Хинц и Кунц» использовались в том же смысле, что «Том, Дик и Гарри»[14] ²³.

Констанц Бушар обнаружила, что похожий процесс имел место немного позже в семье кастелянов из Осера, к юго-востоку от Парижа, на границе с Бургундией. В конце X–XI веке хозяева Сеньеле определяли себя только по своим христианским именам, поочередно называя Асвалоном и Даимбертом то отца, то сына. Даже когда они становились известными как Асвалон де Сеньеле или Даимберт де Сеньеле, фамилия не принадлежала исключительно им и не являлась семейной. Простые рыцари из гарнизона замка именовали себя по его названию, как показывают документы, где упоминается некий Салон де Сеньеле, который, унаследовав имение, стал зваться Салон де Буилли. Братья кастеляна, как и гарнизонные рыцари, могли именоваться «де Сеньеле», пока обретались в замке, но при смене местожительства принимали прозвище по новому поместью. Так, Стефан де Сеньеле, женившись на наследнице Пьер-Пертюи, после этого был известен как Стефан де Пьер-Пертюи. Только в XII веке «де Сеньеле» превратилось в настоящую фамилию²⁴.

В большинстве регионов ученые прослеживают развитие патронимии с верхушки общества вниз: сначала знатные вельможи, следом за ними кастеляны и, наконец, мелкое дворянство. В Баварии Вильгельм Штёрмер обнаружил, что первыми фамилии появились у кастелянов, их примеру последовала мелкая аристократия; представители верхушки общества, видимо, считали, что они и так хорошо известны, а потому фамилии им не требуются²⁵.

Изменения в семье отмечали не только новые правила наследования и патронимия, но и значительный сдвиг в контроле над ресурсами внутри ее. Morgengabe, издавна принятый у германцев утренний дар мужа супруге, вышел из употребления, а вдовья доля наследства, прежде являвшаяся прямой передачей собственности от мужа к жене, была ограничена ее уступкой на период жизни, женщина получала это имущество только по смерти супруга, и при отсутствии детей после кончины вдовы оно возвращалось в его семью. Жена теперь не могла завещать детям от второго брака земли первого мужа, полученные в качестве вдовьей доли наследства. А вот обычай, по которому родители снабжали невесту приданым, после временного упадка возродился: это имущество становилось частью собственности ее новой семьи и переходило по наследству супругу и детям. Женщина сохраняла некоторые права на земли, которые унаследовала до брака, но не могла продать даже их без разрешения мужа. Проще говоря, поместья мужа и жены становились их общей собственностью, но распоряжался ею супруг к своей выгоде и в интересах сына-наследника.

Изменения в статусе супруги соотносились с новой идеологией целостности имения, которое теперь передавали из поколения в поколение по мужской линии. Семейная собственность находилась в руках мужчины, главы семьи, под его именем, и он распоряжался ею; остальные члены родственной группы не пользовались особыми правами и подчинялись ему. Жертвами второго существенного изменения стали сыновья, не имевшие доли в наследстве: вместо того чтобы обретать независимость в юношеском возрасте после получения части родового имения, долю им выделяли, только если они выбирали церковную карьеру. Если же молодые люди покидали дом по другим причинам, то уходили с пустыми руками. Сын, женившийся, пока еще жив его отец, не имел возможности завести свое хозяйство, но был вынужден приводить жену в родительский дом. Вдовья доля, которую он ей выделял, оставалась частью общей собственности, куда входило и ее приданое²⁶.

Наконец, третье изменение повлияло на заметное сокращение посмертных даров Церкви. Даже сделанные пожертвования могли оставаться частью родового имения семьи, а Церкви, как овдовевшей невестке, отдавали лишь часть дохода²⁷.

Власть королей и графов ослабела, что вернуло семье утраченную за несколько столетий до того функцию, а именно роль защитного сообщества. В результате вновь приобрели важное значение кровные узы за пределами супружеской семьи. В документах X века из Макона очень немногие члены семьи упоминаются в качестве свидетелей; в первой половине XI века в различных договорах фигурируют братья, дядья, племянники и кузены; после 1050 года они уже присутствуют постоянно, появляются и более отдаленные родственники²⁸. Дюби описывает семейные советы, которые собирались время от времени для обсуждения необходимых действий: члены семьи, находившиеся далеко от места встречи, присылали своих представителей, являлись даже монахи, оставившие мир. Родственники ущемленного в чем-то человека приходили ему на помощь, предлагали себя в качестве мстителей, заложников на время третейского суда или гарантов при урегулировании споров²⁹. По словам Констанс Бушар, consanguinei – кровные родственники по мужской линии – «сражались сообща, вместе приносили благочестивые дары, помогали друг другу как в мирской, так и в церковной жизни, даже хоронили их рядом»³⁰.

Семейная революция, которая разворачивалась в разных регионах, имела свои особенности в зависимости от политической и экономической ситуации. Исследователи, изучавшие ее на примере отдельных местностей, не пришли к единому мнению относительно того, когда именно она произошла, их оценки варьируют от конца IX до XI века. Однако все единодушны в том, что в этот период имело место радикальное изменение в структуре и самовосприятии благородных семей. Прежде постоянно меняющаяся, объединенная горизонтальными связями семья группировалась вокруг того ее члена, который занимал должность на службе у короля. Практиковалось долевое наследование, а предки с материнской и отцовской сторон имели равное значение. Семья идентифицировала себя по характерным именам, которые давали ее членам. Теперь же она приобрела вертикальное измерение и прочно обосновалась на землях родового поместья, которое переходило от отца к одному из его сыновей и давало семейному объединению новое, уникальное обозначение – фамилию.

Распространение патрилинейности шло параллельно с развитием феодализма – социальной, экономической и политической системы, в которой феодал выделял вассалу землю в обмен на военную и другую службу, этот акт скрепляли взаимные клятвы – покровительствовать и хранить верность. Личные связи в эпоху феодализма пришли на смену прежней цепочке делегирования полномочий: королем – графу, графом – кастеляну, кастеляном – рыцарю. Могущественные знатные семьи стали походить на правящие династии, и на каждом уровне аристократии семья превратилась в своего рода маленькую династию с единственным наследником, который становился хозяином имения. По словам Дюби, «значимость семьи стала значимостью ее наследника»³¹.

Возникли два ярких символа нового восприятия себя знатными семьями. Одним был фамильный герб, положивший начало загадочной системе геральдики. Другим – генеалогия. Англосаксонские короли прослеживали свое родословие по мужской линии до Одина и Адама, но такая практика не была общепринятой даже среди правителей. В X–XI веках для самых влиятельных местных феодалов – графов Фландрии, Вандома, Булони и Анжу – начали составлять генеалогии. Со временем они появились у менее значительных властителей и, наконец, у рыцарей. Сперва родословные неизменно являлись произведениями принадлежавших к поместьям феодала аббатств, но постепенно они секуляризовались, и их чаще стали составлять при дворах, чем в монастырях, хотя занимались этим по-прежнему преимущественно церковники³².

Самая ранняя из сохранившихся генеалогий знати была составлена в 950-х годах для графа Арнульфа Фландрского Витгером, монахом аббатства Святого Бертена в Сент-Омере. Арнульф происходил из королевского рода Каролингов, который автор усердно доводит до короля из династии Меровингов Хлотаря, прежде чем двинуться вперед, к графу Арнульфу. Во всех поколениях записаны только мужчины, за исключением двух ключевых связей: Меровингов с Каролингами через дочь короля Хлотаря и Карлингов с правителями Фландрии через мать Арнульфа, правнучку Карла Великого, которая вышла замуж за графа Бодуэна I. Таким образом, хотя счет родства по мужской линии (агнатно) был общим правилом, там, где более высокий статус принадлежал «стороне прялки», «линию копья» бросали без церемоний. После похвалы Арнульфу за благочестие, мудрость, добрые дела и как усердного «утешителя вдов и сирот» в документе перечисляются его брак с Аделью, дочерью графа Вермандуа и племянницей двух французских королей; рождение их сына Бодуэна II и брак Бодуэна III с Матильдой, «дочерью благороднейшего герцога Германа». Заканчивается текст молитвами за Арнульфа и его сыновей: «Аминь. Аминь. Аминь. Аминь. Аминь. Аминь»³³.

Серия генеалогий, составленных в монастыре Сент-Обен в Анжере, очевидно, с целью закрепить статус новой линии графов Анжуйских, аналогичным образом придерживается мужской линии, за исключением основных связей с династией Капетингов, а также с графами Макона и Безансона³⁴. В созданной несколько лет спустя хронике граф Фульк Решен сам кратко описывает свое происхождение, основываясь на личных воспоминаниях, а также сведениях, полученных от дяди, его предшественника, и предваряет основной текст объяснением: «Я, Фульк, граф Анжу… пожелал записать, как мои предки обрели свое славное [имение] и владели им до моего времени, и как сам я, по Божьей милости, владел им». Он – «сын Жоффруа де Шато-Ландон и Ирменгарды, дочери Фулька [Нерра], графа Анжу и племянника Жоффруа Мартела… который приходится братом моей матери и был графом Анжу двадцать восемь лет»³⁵.

Таким образом, патрилинейность победила как система, но в ее рамках без промедления выявлялась женская линия, если она превосходила мужскую по богатству или статусу и это сулило какие-нибудь преимущества. Патрилинейность сохраняла неприкосновенной семейную собственность – родовое имение посредством ограничения числа претендентов на него и масштаба их притязаний. Тем не менее старый билатеральный род никуда не исчез, но был, по выражению Дэвида Херлихи, «наложен поверх» родословной и обеспечивал не только выживание семьи, снабжая ее дополнительными потенциальными наследниками, но и ее эмоциональную ценность³⁶.

После пролога, в котором изображается земля, обедневшая из-за эгоистичного стремления к личному спасению и пренебрежения общими нуждами семьи, в «Гарене Лотарингце» раскрывается основная тема: вражда между двумя знатными семьями – Лотарингии и Бордо, которая бушевала по всей Франции. Герои эпопеи исключительно мужчины: Гарен и его младший брат Бегон, их сыновья, племянники и кузены. По имени названа только одна из семи сестер Гарена, старшая; про остальных сообщается лишь, за кого они вышли замуж – за графов, герцогов и прочих аристократов³⁷. Тем не менее сыновья этих женщин, племянники Гарена, играют в сюжете важную роль и считаются членами его семьи наравне с семьями своих отцов. Стержень всей истории – род, по отношению к которому каждый мужчина – отец, сын, дядя, племянник или кузен – чувствует ответственность, а заключается она в том, чтобы осуществлять совместную взаимную защиту и месть, оказывать гостеприимство и давать приют ищущим убежища родственникам, а также выступать гарантами или заложниками. Основание, в котором укоренен род, – это семейная собственность, ее требуется охранять от всех чужаков, она является символом и фокусом родственной солидарности.

Таково было новое понимание семьи европейской элитой вследствие изменений, произошедших в X и XI веках. Поместья больше не делили между сыновьями. Вместо этого все отцовские земли получал один наследник, а вместе с ними – его замок и его имя. Таким образом, возникала династия, прочно связанная с родовым гнездом и осуществлявшая на своей территории власть, близкую к королевской. Статус женщин с воцарением мужской примогенитуры понизился, а кастеляны и рыцари, так же как могущественные независимые графы и бароны, развлекались созданием своих гербов и записью генеалогий.