В течение первых пяти столетий Средневековья варварская и римская культура взаимодействовали друг с другом, а также с христианской Церковью. На Британских островах, где римское присутствие оставило менее заметный след, миграции варваров происходили с запозданием, а географическое положение обеспечивало определенную изоляцию, в эпоху раннего Средневековья наблюдалась несколько иная картина, представляющая общество германцев в менее «разбавленном» виде. «Англосаксонская хроника», составленная через четыре столетия после зафиксированных в ней событий, описывает появление в Англии англосаксов в конце V – начале VI века как чисто военное вторжение, однако археологические находки и документальные свидетельства указывают на то, что, как и при миграциях на континенте, земли в сельской местности Англии занимали целые народы¹. Римляне уже ушли (410 г.), облегчив захват территорий переселенцам, которые менее охотно смешивались с местным населением, чем это делали завоеватели на континенте. В Галлии межкультурные брачные союзы заключались постоянно, в Британии они отсутствовали. Вторгшиеся на острова люди сохранили свой язык почти в полной неприкосновенности и медленно переходили в христианство. Массовое обращение имело место в VII веке, но оно перемежалось откатами в прошлое: историк и церковный деятель Беда Достопочтенный (ок. 673–753 гг.) сообщает о ряде случаев, когда королевства временно возвращались к язычеству.

Информацию об англосаксонской Англии исследователи черпали из хроник (к сожалению, ни одна из них не отличается таким богатством сведений, как «История франков» Григория Турского), литературы, данных археологии и еще двух принципиально важных источников: сводов законов разных местных правителей, от Этельберта Кентского (ок. 560–616 гг.) до Альфреда Уэссекского (правил в 871–899 гг.), и довольно значительного собрания завещаний и грамот, большинство из которых датированы IX и X веками. То есть источники сведений об Англии еще более скудны и туманны, чем о континентальной Европе, и по большей части касаются высших слоев общества.

Как и другие германские племена, англосаксы принесли с собой форму социальной организации, в которой главенствующую роль играли крупные родственные группы. Однако они не были территориальными кланами² (сообществами людей, объединенных вокруг определенной территории и возводящих свое происхождение к одному предку), а представляли собой родню (собранную вокруг индивида группу, состоящую из его близких родственников)³. Эта сеть связанных друг с другом родителей, дедов и бабок, братьев и сестер, дядьев и теток, кузенов и кузин выполняла важные социальные, экономические и юридические функции. Она определяла статус своих членов, вела переговоры о браках и разбирала споры о наследстве; в некоторой степени контролировала поведение отдельных членов, обеспечивала защиту своих, мстила за обиженных, выплачивала или взимала компенсации. Как и в случае с Sippe на континенте, юридическую власть англосаксонской родственной группы подрывало вторжение в сферу ее полномочий феодалов и королей, которые процветали на богатых землях сельской Англии⁴. Тем не менее родство сохраняло социальную важность, определяя престиж мужчины (или женщины) и даже их самоидентичность. Беовульф представился Хродгару, королю данов, родственником и верным слугой Хигелака и только после этого перечислил собственные героические деяния⁵. А в поэме его много раз называют сыном Эггтеова. Англосаксонское стихотворение VIII века «Скиталец» описывает чувства оставшегося без родни и господина «одинокого изгнанника»:

Как и Sippe, англосаксонский род был билатеральным, с упором на отцовскую сторону семьи. Какое количество родственников он охватывал, определить невозможно. Причастность к кругу близких людей, которые могли входить в число получающих такое вспомоществование, как вергельд, вероятно, зависела от территориальной близости и доступности, однако каждый индивид мог полагаться на основную группу родственников, которая, как определили исследователи, анализируя староанглийскую терминологию, всегда включала супружескую пару и нескольких родственников по боковым линиям. Так же как в современном английском добавляется «grand-» или «great-grand-» к «father» – «отцу», «mother» – «матери», «son» – «сыну» и «daughter» – «дочери», в староанглийском добавлялось «old» – «старый», «third» – «третий», «fourth» – «четвертый», например: faeder – «отец», ealdafaeder – «старый отец», или «дед», thriddefaeder – «третий отец», или «прадед». Сходным образом от sunu – «сын» образовывалось sunasunu – «сын сына», или «внук». Самые распространенные термины для дядьев, теток, племянников и племянниц уточняли сторону семьи: сестра отца – fathu, сестра матери – moddridge, брат отца – faedera, брат матери – eam. Сыновей и дочерей брата и сестры различали сходным образом. А вот для разных кузенов и кузин особых терминов не существовало, следовательно, такое различение было несущественным⁷.

Несмотря на мужской уклон в системе родства, статус женщины брак не менял: она сохраняла вергельд, с которым родилась, независимо от того, кем был ее супруг. Дети получали статус отца, но их мать оставалась в том, который достался ей от ее родителя⁸.

Популярный персонаж в англосаксонской литературе – женщина, разрывающаяся между верностью двум сторонам, «приносящая мир», которую выдали замуж ради заключения союза между двумя находящимися в раздоре семьями. Во время пира в «Беовульфе» бард рассказывает историю о датской принцессе Хильдебург, брак которой с королем фризов Финном был устроен для примирения двух враждующих династий. Во время похода датчан на Фризию были убиты брат Хильдебург Хнаф и ее сын, сражавшиеся на разных сторонах. «Скорбящая жена» приказала положить тело своего сына на погребальный костер брата. После заключения перемирия преемник Хнафа Хенгест возвращается с подкреплением, убивает короля Финна и, взяв Хильдебург на борт корабля, груженного награбленными во дворце и его окрестностях сокровищами, увозит «в отечество»⁹.

Беда излагает схожую историю из реальной жизни: Осфрида, сестра Эгфрида, короля Нортумбрии, вышла замуж за Эдильреда из Мерсии. В 670 году нортумбрийцы и мерсийцы сражались в битве при Тренте, и был убит брат Осфриды, восемнадцатилетний Элфвин, «весьма любимый в обеих провинциях [Мерсии и Нортумбрии]», пал на поле брани. Два десятилетия спустя «королева Осфрида была убита своими, то есть мерсийскими, знатными людьми»¹⁰.

Своды законов англосаксонских королей дают мало ключей к пониманию того, какими были правила наследования: женщины имели свою долю наследства наряду с детьми и другими родственниками, часть земли можно было распределить по завещанию, но земля, полученная от родственника, обязательно оставалась в семье¹¹. Закон Этельберта (VI в.) устанавливал, что женщина, родившая мужчине ребенка, могла унаследовать половину его имущества¹². Закон короля Альфреда (IX в.) ограничивал круг наследников родственниками (без указания степени родства) в случае, если земля досталась человеку от кого-то из членов рода¹³. Король Кнут в XI веке постановил, что, если человек умер, не оставив завещания, его имущество следует разделить «очень честно между женой, детьми и ближайшими родственниками, каждый получает в соответствии со своей долей»; «ближайшие родственники» не определены, как и размеры их долей¹⁴.

Сохранившиеся англосаксонские завещания не свидетельствуют о том, что в наследовании земли сыновьям всегда отдавалось предпочтение перед дочерьми или старшим сыновьям перед младшими. Иногда поместье оставляли жене с условием, что после ее смерти оно вернется к членам мужнина рода или отойдет Церкви, иногда земли доставались супруге без всяких условий. Землю по завещанию могли передать широкому кругу родственников, в числе которых упоминалось немало женщин: матерям, отцам, сыновьям, дочерям, зятьям, шуринам, невесткам и золовкам, внукам и внучкам по обеим линиям, племянникам и племянницам с обеих сторон, даже приемным детям, крестникам и находящимся под опекой¹⁵. В завещании короля Альфреда объясняется, что его дед передал свою землю по мужской линии, а не по женской – «на сторону копья, не на сторону веретена», – это говорит о том, что он был волен решать вопрос по своему усмотрению, но, вероятно, предпочел поступить так, как было принято. Альфред завещал свои владения всем детям, сыновьям и дочерям, сделав наследникам мужского пола лишь одну уступку: они могли выкупать земли у женщин¹⁶. Один военачальник, современник Альфреда, оставил больше земель дочери, чем сыну (вероятно, незаконнорожденному), и особо оговорил, что часть другой собственности должна отойти его родне по отцовской линии, часть – родне по матери¹⁷.

Однако трон передавали исключительно мужчинам и преемников королей определяли агнатно, то есть по мужской линии. Королевские династии прослеживали череду своих предков на много поколений назад, обычно через исторического деда и прадеда к мифическим прародителям. В ранние времена основателем рода считали верховного бога германцев Одина, которого после принятия англосаксами христианства заменили Ной, Адам и Христос. В «Англосаксонской хронике» приводится генеалогия короля Этельвульфа, отца Альфреда, до «Скеавы, сына Ноя», объясняя: «он родился в Ноевом ковчеге» и затем, следуя генеалогии, изложенной в главе пятой Книги Бытия, через «Ноя, Ламеха, Мафусала, Еноха, Иареда, Малелеила, Каинана, Еноса, Сифа, первого человека Адама», доводит ее до «отца нашего Христа»¹⁸.

До конца X века англосаксонские короли обычно использовали своеобразную форму наследования престола. Королевство не делилось между братьями и не переходило от отца к старшему сыну, а передавалось целиком от брата к брату. Предшественниками короля Альфреда на троне были его старшие братья Этельболд, Этельберт и Этельред. Неудивительно, что такая система породила проблемы. После смерти Альфреда в 899 году потомки его старшего брата, короля Этельреда, безуспешно боролись за трон с сыном Альфреда Эдуардом. После этого один за другим правили сыновья Эдуарда Этельстан, Эдмунд и Эдред, но к концу X века победила передача власти от отца к старшему сыну¹⁹.

Высказывания духовных лиц против инцеста показывают, что общество англосаксов допускало браки при степени родства, запрещенной Церковью, возражения которой, видимо, сводились к враждебным нападкам. Отношение к инцесту простого люда отражено в одной староанглийской загадке, сочиненной в VIII или IX веке и записанной в сборнике X века, известном под названием «Эксетерский кодекс». Загадка основана на Книге Бытия, 19: 30–38: две дочери Лота, укрывшиеся в горной пещере вместе с отцом после разрушения Содома и Гоморы, поят его допьяна, соблазняют и зачинают от него сыновей. Староанглийская версия этого библейского эпизода излагает его так:

В «Эксетерском кодексе» эта история изложена следующим образом:

Кажется, составитель загадки не относился к проблеме уж очень серьезно, как, впрочем, и автор строк из Книги Бытия (или, если уж на то пошло, сама Книга Бытия).

Папа Григорий I в ответе святому Августину Кентерберийскому, осудив браки с двоюродными братьями и сестрами, с мачехами и свойственниками, высказался еще строже, заявив, что многие англичане «состоят и в более отвратительных супружеских союзах», и предостерег их, чтобы они страшились «ужасного суда Господня»²². Несмотря на предупреждение папы, англосаксонские короли не смирили свои инцестуозные страсти. В VII веке король Нортумбрии Освиу женился на двоюродной сестре Энфледе; свидетельств о неодобрении этого союза со стороны Церкви не сохранилось²³. Сын Альфреда Эдуард, предвидя угрозу наследованию престола со стороны своего двоюродного брата Этельвольда, женился на его племяннице. По мнению церковников, это был очевидно кровосмесительный брак, тем не менее никаких возражений он, похоже, не вызвал.

Тем не менее через пятьдесят лет, когда внук Эдуарда Эдвиг женился на Эльфгифу, еще одной женщине из того же рода, архиепископ Кентерберийский, которого подстегнул к действиям брат Эдвига и соперник Эдгара, аннулировал брак на том основании, что у супругов был общий прапрадед²⁴.

Англосаксонские короли и представители знати женились на своих родственницах, как делали Меровинги во Франции. В VII веке Эдбальд Кентский женился на своей мачехе, вдове отца, о чем с возмущением отзывается Беда²⁵. В 858 году Этельбальд Кентский сделал то же самое – взял в жены мачеху, франкскую принцессу Юдифь. Биограф короля Альфреда Ассер описывает этот союз как «противный законам Господа и достоинству христианина… заслуживавший порицания ото всех, кто о нем слышал». Тем не менее этот брак не расторгли²⁶.

Короли англосаксов, не отставая от своих современников франков, навлекали на себя упреки церковников многоженством и любовными связями. Однако имелось два отличия. Их проступки не вызывали такого резонанса, и критика со стороны Церкви звучала не так громко. Король Этельбальд Мерсийский так и не вступил в законный брак, ограничившись исключительно отношениями с любовницами, что вызвало недовольство святого Бонифация, который присоединился к другим хулителям, письменно выступив с осуждением короля за «похотливость и прелюбодеяния». Убийство не оставившего наследников Этельбальда в 757 году его собственным телохранителем было расценено как подтверждение справедливости суровой критики Бонифация²⁷. Эдуард Старший имел детей от своей любовницы Эгвины и вступил в законный брак только после смерти отца, короля Альфреда. Впоследствии он женился дважды, вероятно отвергнув первую из жен. Его внук Эдгар расстался с одной из своих жен, а может, и с двумя, будучи женат трижды²⁸.

Приготовления к браку происходили примерно так же, как у германцев на континенте. Законы Этельберта определяли, что жених обязан уплатить выкуп за невесту; к позднему англосаксонскому периоду, видимо, вошло в обычай передавать эти деньги девушке²⁹; жених также преподносил невесте morgengifu – англосаксонский вариант Morgengabe, в Англии это обычно была земля³⁰. В соответствии с документом, который предположительно датируется концом X века, помолвка требовала, чтобы жених пообещал родне невесты «обращаться с нею в соответствии с законом Божьим, как должно мужу обращаться со своею женою; и друзья должны были поручиться за него в этом». Кроме того, будущий супруг был обязан предоставить свидетельства своей способности содержать ее и «после того… объявить, что он даст ей в ответ на принятие его предложения и что она получит, если проживет дольше него», то есть какова будет вдовья доля наследства. Достигнув согласия по всем вопросам, «родственники должны приступить к обручению женщины из своего рода, чтобы она стала женой, вступив в законный брак с тем, кто просил ее».

Документ уточняет, что священник, хотя его присутствие не есть непременное условие, мог явиться «по праву», чтобы «соединить их с Божьего благословения»; кроме того, следовало проследить, чтобы молодожены «не были слишком близкими родственниками». Свадебные приготовления должны «радовать» не только родню невесты, но и ее саму³¹. Свод законов Кнута показывает, что по крайней мере к началу XI века государство и Церковь уже считали согласие молодых необходимым для брака. «И ни вдову, ни девицу не должны ни принуждать к замужеству с человеком, который ей самой не нравится, ни отдавать за деньги, если только он сам не решит отдать что-либо по собственной воле»³². Сомнительно, чтобы семьи предполагаемых женихов и невест всегда и во всем следовали букве закона.

Завещания трех женщин X века содержат списки постельного и столового белья, покрывал для скамей и стенных занавесов, предположительно это было приданое, дополненное их собственным рукоделием; вещи переходили наследникам или Церкви. Одна женщина из Сомерсета, по имени Вульфвару, включила в завещание дар монастырю Святого Петра в Бате «набор облачений для мессы со всем, что в него входит, и наилучшую заалтарную завесу, какая у меня есть, а также комплект постельного белья с ковром и занавесками и все, что к нему относится», тогда как ее сыновьям достались ковры, постельное и столовое белье³³. Другая дама, Винфлед, оставила своему внуку два сундука, в которых находился «набор постельного белья, все, что нужно для кровати», а внучке – два других сундука с ее «лучшими занавесями для кровати, льняное покрывало и все постельное белье, которое в них». Третья, Этельгифу, завещала, чтобы мебель раздали ее родственникам и женщинам из дома, включая ковры и покрывала для скамей³⁴.

Сохранилось всего два англосаксонских брачных контракта. Эти документы начала XI века показывают, какие подарки могла получить невеста из высшего слоя общества, а также демонстрируют, что дары эти скорее доставались ей, чем ее родичам. В одном контракте некий аристократ, по имени Вульфрик, заключая брак с сестрой епископа, «обещал ей в пожизненное пользование поместья в Орлетоне и Рибберсфорде… отдавал имение в Олтоне, чтобы она могла подарить его или наградить им, кого захочет, в течение своей жизни или по смерти, как ей заблагорассудится, и обещал 50 золотых манкусов[8], 30 человек и 30 лошадей». Другой определяется как «соглашение, заключенное Годвином с Брихтриком при сватовстве к его дочери. Прежде всего он давал ей фунт золота, чтобы побудить ее принять предложение, и даровал ей поместье в Стрите со всем, что к нему принадлежит, и еще 150 акров в Бермарше и вдобавок 30 быков, 20 коров, 10 лошадей и 10 рабов»³⁵.

Так же как римляне и Меровинги, ранние англосаксы спокойно относились к разводу со стороны мужчин, но не в пример им отчасти распространяли такое отношение и на развод по инициативе женщин. В Законах Этельберта VII века содержится положение, доводящее это послабление до крайности, не встречающейся больше нигде: «Если [жена] желает уйти вместе с детьми, она должна получить половину своих вещей». И дальше закон продолжает: «Если муж хочет оставить себе [детей], [она должна получить ту же долю], что и ребенок». Не менее снисходительное отношение в этом раннем правовом кодексе выражается и к супружеской измене. Обиженному супругу положена компенсация в виде выплаты вергельда любовником жены, который к тому же обязан найти мужу другую супругу «на свои собственные деньги и привести ее к нему в дом»³⁶. В следующем столетии король Нортумбрии Эгфрит развелся с Эдильфридой, потому что она отказалась делить с ним ложе. Епископ Вилфрид сказал Беде, что Эгфрит «обещал ему имения и деньги, если он убедит королеву довести до конца их брак». Королеву отправили в монастырь³⁷. Другой англосаксонский король с успехом отделывался от своих жен по неизвестным причинам; очевидно, Церковь в это не вмешивалась. Английские епископы не затевали никаких causes célèbres, то есть, в переводе с французского, «громких судебных дел», подобных преследованию Гинкмаром Лотаря II.

И законы, и литературные произведения описывают, какова была роль жены в англосаксонском доме. На правах хозяйки она владела ключами от «своей кладовой, своего ларца и своего сундука»³⁸. Подача напитков входила в обязанности женщины, была ли она рабыней, разливавшей вино, или госпожой и хозяйкой. «Гномические стихи» из «Эксетерского кодекса» предписывают:

Беда рассказывает, как жена одного комита, исцеленная епископом Иоанном от некой «тяжкой болезни», встала с постели и «вновь обрела давно оставившую ее силу; она поднесла чашу епископу и всем нам и обносила нас питьем, пока обед не кончился»⁴⁰. В «Беовульфе» датская королева Вальхтеов подносит кубок с медом своему мужу, его людям и Беовульфу: «Господин мой, / испей эту чашу, / о даритель сокровищ, / да возрадуешься / ты, друг воинов!» Пока мальчики-виночерпии обслуживают остальных гостей, королева сама потчует короля и Беовульфа⁴¹.

Другой гномический стих из «Эксетерского кодекса» отводит женщинам еще одну особую роль: «Женщине подобает сидеть в своей комнате за вышиванием; / Болтающаяся без дела порождает сплетни, ее нередко обвиняют в грехах; / Мужчины говорят о ней с презрением; часто красота ее меркнет…»⁴²

В сводах законов англосаксов – от королей Витреда Кентского и Ине Уэссекского в VII веке до короля Кнута в XI – многократно повторяется, что, если мужчина совершил преступление, его жену и родных нельзя сразу считать причастными к его проступку. Складывается впечатление, что прежде общество относилось к упомянутым лицам как к сообщникам и многие продолжали держаться тех же взглядов. Законы Ине различают наказания за преступления, совершенные с согласия семьи и без такового: «Если кто украдет так, что его жена и дети ничего об этом не знают, должен уплатить шестьдесят шиллингов штрафа; но если украдет и весь его дом знает, то все пусть идут в рабство».

Если мужа обвиняли в краже скота, он отдавал две трети своей доли в семейной собственности. Жена могла оправдаться, поклявшись, что не участвовала в преступлении и не ела мяса: «Ежели осмелится она клятвенно заявить, что не пробовала ворованной пищи, то пусть сохранит свою треть» (семейной собственности, вероятно, свою вдовью долю наследства)⁴³. Законы Кнута признавали, что жена не может запретить мужу приносить в их дом все, что ему захочется, но если украденные вещи не были помещены «под ее замок и ключ» в одном из трех мест, где она хранит свое добро, то женщина эта не в ответе за кражу. Детей, видимо, тоже освобождали от ответственности, так как Кнут добавляет: «До сих пор случалось, что ребенка, лежащего в колыбели, хотя он никогда не пробовал пищи, жадные люди почитали виновным, как будто он способен поступать по своему разумению. Но впредь я строго запрещаю это…»⁴⁴

Англосаксонские законы позволяли вдовам растить своих детей, но только под опекой родственников мужа. Законы Ине Уэссекского постановляют, что вдова «должна иметь свое дитя при себе и воспитывать его» на выделенные для его содержания деньги, имея «корову летом, быка зимой», и «родственники обязаны отвечать за родительский дом, пока ребенок не повзрослеет»⁴⁵. Короли Кента Хлотарь и Эдрик в своих законах предусматривали такие же условия: одного из родственников сироты назначали его опекуном, «чтобы следить за имуществом, пока ребенку не исполнится десять лет»⁴⁶. Правовые нормы более позднего времени, защищающие вдов, показывают, что те находились под опекой, но детали остаются неясными⁴⁷.

Несмотря на материальные соображения, которые всегда наличествуют при заключении брака, из хроник можно по крупицам собрать свидетельства любовных отношений между супругами. Беда сообщает, что матери Хильды, знаменитой в VII веке аббатисы монастыря Уитби, приснился кошмарный сон, в котором она «искала… но нигде не могла найти» своего изгнанного мужа⁴⁸. Еще один персонаж VII века, описанный Бедой, Хильдемер, друг святого Кутберта, заботился о своей потерявшей рассудок жене и плакал, когда понял, что та умирает⁴⁹. Помимо этого, Беда описывает радость короля Нортумбрии Эдвина, узнавшего, что его молодая жена родила ребенка «благополучно и без боли». Эдвин, отмечает Беда, «возблагодарил своих [языческих] богов», но ребенка крестили как христианина, первым в Нортумбрии⁵⁰.

Среди упомянутых в литературе примеров супружеской любви – отрывок из тех же «Гномических стихов», в котором описана подносившая супругу кубок жена:

Для определения отношений между мужем и женой литературные источники часто используют англосаксонское слово freondscype. Оно обозначает нечто большее, чем близкое ему современное «дружба», хотя это и не страсть; вероятно, ближе всего по смыслу слово «привязанность».

* * *

В литературе также встречаются мимолетные упоминания о чувствах родителей к детям. В «Беовульфе» мы читаем о Хильдебург, оплакивающей своего погибшего сына, и дяде Беовульфа, короле Хределе, «потрясенном горем», когда один из его сыновей убивает другого. Отец не в силах отомстить убийце, видя «чада тело / на древе смерти / в удавке пляшущее, / горько сетует…». Наконец Хредель «людские радости отринул» и ушел из жизни⁵².

Стихотворение из «Эксетерского кодекса» «Судьбы человеческие» описывает воспитание ребенка:

А годы могут принести несчастья:

Житие святого Кутберта Беда дает нам возможность мельком взглянуть на детство в VII веке. Хотя родители Кутберта, видимо, были крестьянами (он начал жизнь пастухом), «в детстве у него была нянька» – женщина, которую он «привык… называть матерью» и, став взрослым, часто навещал. До восьми лет, «первого года, когда за детством следует отрочество», Кутберт «любил… веселиться, шалить и, что было естественно в его возрасте, с удовольствием присоединялся к компании других мальчиков, участвовал в их играх; будучи живым по натуре и сообразительным, часто превозмогал их всех в мальчишеских состязаниях; нередко, когда остальные уставали, он один держался и, торжествуя, высматривал, остался ли кто еще, готовый оспорить его победу. Он мог похвастать тем, что в прыжках, беге, борьбе и прочих телесных упражнениях одолеет всех своих ровесников и даже некоторых старше него». Но вот однажды, когда «на поле шли обычные игры», в которых участвовала группа мальчиков, в том числе Кутберт, к нему с плачем подбежал один парнишка помладше и стал убеждать, чтобы он оставил эти ребяческие занятия. Кутберт утешил его, «бросил суетные игры» и посвятил себя молитве, размышлениям и наставлению других⁵⁴.

Очень часто в законах англосаксов речь заходит о взаимоотношениях полов. Предусмотрены меры против преступлений сексуального характера, в основном изнасилования и соблазнения; наказание разнится в зависимости от статуса женщины. Законы Этельберта предписывали мужчине, который спал со служанкой знатного человека («женщиной, подносящей кубки»), уплатить компенсацию в двадцать шиллингов; с прислужницей керла (свободного крестьянина) – в шесть шиллингов; за прелюбодеяние с женщиной-рабыней наказания были менее тяжелыми⁵⁵. Законы Альфреда содержали целую шкалу выплат за соблазнение жен мужьям с разными вергельдами. Если мужчина покушался на женщину из керлов, то должен был возместить урон ей самой в соответствии с серьезностью нападения: пять шиллингов, если хватал ее за грудь; десять, если повалил, но не изнасиловал; шестьдесят в случае изнасилования. Надругательство над рабыней керла влекло за собой штраф в шестьдесят шиллингов в пользу короля и выплату пяти шиллингов хозяину жертвы (женщине ничего). Но если сам насильник был рабом, его кастрировали. Сексуальные заигрывания с монахиней – хватание ее за одежду или за грудь «без разрешения» – карались удвоением обычного штрафа. Мужчина, заставший другого со своей женой, сестрой, дочерью или матерью «за закрытой дверью или под одним одеялом», был вправе наказать развратника по своему усмотрению. Помолвленную девушку за прелюбодеяние подвергали штрафу в соответствии с ее вергельдом. В случае с невестами из керлов штраф платили чаще скотом, чем деньгами, и он отходил «поручителям», то есть родне и друзьям жениха, выступившим гарантами соглашения о помолвке⁵⁶.

К XI веку порядки ужесточились. По Законам Кнута женщина, совершившая супружескую измену, считалась «опозоренной, и законному супругу полагалось забрать себе все ее имущество, а ей самой отрезали уши и нос»⁵⁷.

Серия двусмысленных загадок из «Эксетерского кодекса» демонстрирует мужской тип сексуального юмора, обычно сконцентрированный вокруг фаллической символики. Меч – «странное создание, предназначенное для битвы», несет смерть мужчинам и горе женщинам; в отличие от своего двойника он целомудрен и «предназначен ласкать в игре без невесты / Без надежды на сокровище-ребенка»⁵⁸. Ключ, кузнечные мехи, плотницкий бурав, рубаха и даже луковица («Я чудесное создание, приносящее радость женщинам»)⁵⁹ занимают свое место в этой словесной игре с сексуальным подтекстом. В одной загадке молодой мужчина и женщина трудятся вместе:

Ответ: сбивание масла (англосаксонское cyren — существительное женского рода).

В другой:

Ответ: тесто.

* * *

Такие приземленные развлечения показывают грубую простоту жизни в IX веке. В то время крестьянские семьи англосаксов, как и их современники на континенте, ютились в домах с соломенными крышами и стенами из сплетенных ивовых прутьев, обмазанных глиной, или торфа. Те же три типа жилищ, которые были распространены на материке, строили и в Британии, с некоторыми вариациями. В длинных домах-коровниках вместе с людьми жили разные животные, в надземных домах меньшего размера – только люди. Полуземлянки использовали как кладовые или для укрытия животных, иногда для прядения и других ремесленных занятий, в некоторых были обнаружены гири для ткацкого станка, в полуземлянках также могли селиться беднейшие семьи⁶². Огонь представлял опасность для всех упомянутых типов жилищ. Загоревшись в одном конце деревни, он угрожал всем, как случилось там, где жила няня святого Кутберта⁶³.

Ранние поселения были невелики и разрозненны. В VIII–IX веках, в период набегов викингов, многие, очевидно, были покинуты, люди переселялись в более крупные деревни, возникавшие у приходских церквей и окруженные общими полями.

При раскопках не обнаружено никаких следов жилищ богатых людей или правителей. Дворец короля Хродгара в «Беовульфе» описан как большое вытянутое здание, которое возносилось ввысь, величавое, с широкой двускатной кровлей, деревянными стенами, увешанными коврами, которые блестели золотом, мощеным полом, скамьями вдоль стен, где спали воины, и дверями такими широкими, что в них могли проходить кони. Отдельные помещения предназначались для супружеских пар и незамужних женщин⁶⁴. Однако поэт VIII века, автор «Беофульфа», вероятно, описывал свое представление о датском дворце более раннего периода, а не современный ему англосаксонский «холл». Ассер[9] пишет, что кроль Альфред строил «холлы» и покои из камня и дерева⁶⁵. Замки, или укрепленные резиденции, которые в IX веке постепенно усеивали ландшафт на континенте, едва ли появились в Англии раньше 1066 года, защиту от викингов им давал окруженный стенами город, или burh.

Информация о меблировке жилищ, которую можно почерпнуть из завещаний, иллюстраций к рукописям и изображений на ковре из Байё[10], более обширна и достоверна. Судя по этим источникам, в домах знати имелись сундуки, кровати со шторами, столы, а также скамьи с покрывалами и, возможно, подушками. Обычными в обиходе были стенные занавесы, без сомнения украшенные вышивкой, как ковер из Байё[11], а не тканые, как шпалеры позднего Средневековья. Короче говоря, богатые семьи обладали более роскошно обставленными жилищами, чем крестьяне, однако особого комфорта в них не было, и еще меньше там было возможности для уединения.

Брак и семья в 1000 году

С завершением первого христианского тысячелетия в 1000 году конец света не наступил, как предвещали некоторые. Однако этот рубеж возвестил начало новой эры. «Второй период вторжений» – скандинавов с севера и сарацин с юга – стимулировал строительство замков и городских стен, что содействовало постепенному улучшению общественного порядка. Старая военная знать, долгое время управлявшая населением, состоявшим из крестьян-сервов, начала неохотно отказываться от своих жестоких обычаев и даже, случалось, соблюдала проповедуемый Церковью Pax Dei – «Мир Божий», то есть переставала грабить храмы и отбирать имущество у бедняков.

Церковь к этому моменту заметно продвинулась в своей давней борьбе против традиционной мужской сексуальной свободы. Архиепископ Гинкмар, а также другие решительно настроенные прелаты и папы принудили королей и их приближенных проглотить горькую пилюлю и согласиться с нерасторжимостью брака как принципом, кроме того, они сильно расширили правила экзогамии и запреты на инцест. Постоянно повторяющаяся суровая критика супружеской неверности и блуда не повлекла за собой прекращения этих традиционных практик и даже не оказала на них сколько-нибудь заметного воздействия. Тем не менее в течение X века стремление Церкви навязать обществу свои идеалы привело к тому, что в вопросах, касающихся брака и морали, они возобладали над светским правом. В 500 году Церковь могла только протестовать и увещевать; в 1000-м она уже грозила и распоряжалась.

Брак на всех уровнях претерпел существенные изменения в отношении передачи собственности, особенно заметные на примере утреннего дара жениха невесте. Акцент сместился: целью теперь являлось не заключение союзов между семьями, как в прежние времена, а финансовое обеспечение новой супружеской пары. Однако родители по-прежнему сохраняли контроль, браки рационально планировали как крестьяне, так и те, кто занимал более высокое общественное положение.

Крупные родственные группы – клан, род, Sippe – продолжали играть роль в обществе, однако важное значение приобретала и отдельная семья; почти каждая, богатая или бедная, жила на земле, передаваемой из поколения в поколение по древнему правилу долевого наследования. В Европе имение преимущественно делили между наследниками-мужчинами; в англосаксонской Англии женщины тоже получали свою долю. Тем не менее как в Англии, так и на континенте серьезные изменения были не за горами.