В VIII и IX веках революция в сельском хозяйстве в сочетании с другими факторами придала европейскому обществу его средневековый облик. Некоторое время казалось, что обширная франко-германо-итальянская империя Карла Великого, основанная в 800 году, вот-вот воскресит Римскую в новых границах, однако Европа быстро вновь распалась на части и стала жертвой набегов викингов и сарацин. Продолжительный период не слишком разрушительных, но деструктивных вторжений, который последовал за этим, выковал из землевладельческого класса особую, обитавшую в замках и носившую оружие военную элиту, которую поддерживали семьи земледельцев, искавших у нее защиты.

Конец VIII и начало IX столетия дают нам первые свидетельства произошедших в общественном устройстве перемен. Основные сведения содержатся в отчетах об инспекциях поместий, которые назывались полиптиками (от греч. poly – много и ptyche – складка), поскольку состояли из многократно сложенных листов. В них были перечислены арендаторы земли, размер арендной платы и отработок в расчете на одну семью с земельным наделом, называемом манс (mansus). Этот термин, а также его местные разновидности, постепенно вобрал в себя и другие, связанные с ним значения, но основной его смысл – «имение»: дом, сад и поле, собственность, хотя и отягощенная феодальными податями, но полностью передаваемая по наследству в крестьянской семье, которая работала на этой земле¹.

Сведения о жизни знати так же скудны, как и о крестьянстве. Уникальный, но загадочный документ под названием «Наставительная книга Дуоды» дает нам лишь некоторое представление об отношениях и положении семьи в среде каролингианской аристократии².

Третий важнейший элемент общества – Церковь оставила обширный корпус документов о своих доктринах и отношении к браку и семье.

Крестьяне и полиптики

Полиптики представляют сведения в различных формах, каждый, с точки зрения современных ученых, обладает своими достоинствами и недостатками. Все они неполны, и ни один не дает представления обо всем населении. В отличие от документов манориальных судов более поздних столетий, полиптики мало что рассказывают о частной жизни отдельных людей. Из скудных литературных и археологических источников мы знаем, что мужчины-крестьяне носили грубые льняные рубахи, поверх которых надевали свободные туники с капюшонами, а на ногах у них были гетры и тяжелые башмаки. Работали эти люди примитивными инструментами, в основном деревянными, а жили в домах с одной комнатой, обычно построенных из дерева и глины, мебелью им служили стол, пара лавок и соломенные тюфяки, на которых спали члены семьи, укладывая их на земляной пол.

Полиптики дают важную информацию о размерах и структуре семей, а также позволяют сделать предположительные выводы о крестьянском образе жизни. В составленной примерно в 820 году описи собственности богатого аббатства Санта-Мария ди Фарфа³, расположенного в предгорьях Апеннин к востоку от Рима, приводится унифицированный список арендаторов, идеальный для демографического анализа. Для каждого домохозяйства указаны глава семьи, его жена и не состоящие в браке дети; женатые сыновья при наличии таковых, их жены и дети и, наконец, casae et substantiae – «дома и земельные участки», а также животные, как правило ослы, иногда коровы, телята, быки или лошади. Домашнюю птицу не перечисляли, хотя крестьяне наверняка ее держали, так как семья в числе прочего была должна хозяину в качестве арендной платы одного цыпленка (к сожалению, это единственный случай упоминания размера ренты)⁴.

Первым в списке всегда упоминается имя человека, который нес бремя ответственности за хозяйство. В обзоре не отмечены возраст арендаторов или размеры их участков, однако экономический статус каждого домохозяйства можно оценить по количеству животных, которых там держали, и занимаемому им в списке месту: более обеспеченные крестьяне всегда упоминаются прежде бедных.

Историк Ричард Ринг⁵, пытаясь определить, какова была преобладавшая в Фарфе структура семей, сперва проанализировал опись, используя классификацию Питера Ласлетта, разделявшего домохозяйства на пять групп:

1) хозяева-одиночки;

2) не вступившие в брак родные братья и сестры, живущие вместе;

3) простые (супружеские) семьи;

4) расширенные семьи;

5) сложные семьи.

Ринг обнаружил, что из 244 упомянутых в описи и пригодных для классификации домохозяйств, в которых числилось всего 1147 человек, только семь вели одиночки и лишь три – не вступившие в брак родные братья и сестры. Подавляющее большинство (194, или 72 процента) составляли простые семьи – супружеские пары с детьми или без них либо вдовые родители с детьми. Только 18 (6 процентов) представляли «расширенные» семьи, то есть состоящие из отдельной брачной семьи, вместе с которой проживал один или более родственников мужчины-главы. 46 домохозяйств (17 процентов) были «сложными», то есть включали в себя две или больше супружеских пар⁶.

Из 194 простых семей в домохозяйствах 27 являлись парами без детей: «Аутари с женой», «Сабиниан с его женой Марией»⁷; 154 пары имели детей: «Петр с его женой Розой, его дети Фусул, Адо, Симпула, Адилевпа»⁸. Десять хозяйств возглавляли вдовы, три – вдовцы⁹.

Из 18 расширенных домохозяйств большинство были увеличены вверх, то есть за счет старших родственников – овдовевшего отца или матери главы семьи. Четыре расширялись по боковым линиям: три включали женатых братьев главы семейства и одно – незамужнюю сестру. Два увеличивались вниз, в них входили племянницы и племянники: «Палумб с его женой Тевдой и племянницами Синдулой, Раттулой»¹⁰.

Из 46 сложных домохозяйств в Фарфе половина состояли из супружеской четы и одного женатого сына. Среди прочих вариаций имелись семь, которые включали мужа с женой и двоих их женатых сыновей, иногда к ним добавлялись еще и не вступившие в брак дети, три хозяйства вели неженатые братья, вероятно жившие в frérèche, или fraternitas, то есть совместно владея собственностью¹¹.

Проведенный анализ выявляет несколько фактов. Во-первых, отец семьи во всех домохозяйствах обычно оставался главой до самой смерти. Если овдовевший отец жил с семьей своего сына, главой был он: «Антоний, Тевдимунд, его сын с женой Гуттой», «Фредо, Синдолф, его сын с женой Роделди, один ребенок мужского пола»¹². Только в двух из 46 сложных домохозяйств здравствующего отца заменял в роли главы семьи сын, и в обоих случаях отец, очевидно, был очень стар¹³. В то же время сыновья, которые наследовали отцам после их кончины, были либо женаты, либо овдовели. Только одно домохозяйство возглавлял мужчина, не соответствовавший этим критериям¹⁴.

Во-вторых, сложные домохозяйства могли включать в себя одного или больше женатых сыновей, замужние дочери в них отсутствовали. Видимо, после вступления в брак дочери покидали дом и только в редких случаях возвращались, став вдовами. Сыновья же после женитьбы либо начинали жить своим домом, либо приводили жену под отеческий кров. Только в одном случае в семье, вероятно, было больше двух женатых сыновей¹⁵.

В-третьих, хотя несколько домохозяйств включали в себя пасынков и падчериц или приемных детей, лишь в одном имелись люди, не связанные родством с членами семьи: такова супружеская пара из Саксы, имевшая двух рабынь¹⁶. Кроме них, в обзоре упоминается только одна группа рабов почти в сотню человек на монастырской ферме в Форконе. Три четверти из них были женщинами, которые «работали хорошо» (bene) или сносно (mediocriter), – вероятно, в гинекее или женской ткацкой мастерской. Остальные (мужчины) рабы в Форконе – это конюх, кузнец, повар, мельники и садовники¹⁷.

Малое число упомянутых в обзоре пасынков и падчериц, а таковых всего пять, указывает на то, что вдовам с детьми редко удавалось повторно выйти замуж. Большинство из десяти вдов в простых домохозяйствах, судя по всему, бедствовали. Только две имели животных: у Эйделинды и четырех ее сыновей были теленок и осел; Аудерада, трое ее сыновей и две дочери владели ослом¹⁸.

В-четвертых, средний размер домохозяйства – 4,7 человека. Этот показатель скрывает примечательный факт: хотя половина домохозяйств (122) состояли из четырех или меньшего количества людей, более половины всего населения, общим числом в 1147 человек, жили в домохозяйствах, включавших в себя шесть и более членов¹⁹.

В-пятых, анализ Ринга показал, что на распад сложных домохозяйств обычно влияло экономическое или психологическое напряжение. Неженатые сыновья и незамужние дочери могли оставаться в доме после вступления в брак одного из братьев, но, когда у него появлялись дети, они обычно покидали родительский кров. Если женились двое братьев, не вступившие в брак братья и сестры часто уходили, особенно в случае смерти родителей. При появлении детей у старшего из двух женатых братьев младший, как правило, отделялся от него²⁰.

Ринг высказывает мнение: подавляющее число домохозяйств, перечисленных в отчете, состоит из брачных семей, и это дает неверное представление о том, чего на самом деле хотели люди; на самом деле идеальная крестьянская семья, скорее, была иной – объединенной, в которой дома оставался не один женатый сын. Маленький размер семейного надела, высокая младенческая смертность и низкий уровень жизненных ожиданий не позволяли большинству людей достичь этого идеала.

Почти каждая семья проходила в своем развитии стадию брачной. Домохозяйство начиналось с супружеской пары, имевшей детей. Когда дети становились взрослыми, они покидали семью, или же сыновья приводили в дом своих жен, чтобы жить с ними под родительским кровом. Так появлялись сложные домохозяйства. После смерти отца они обычно распадались, и возникали два или более супружеских, которые впоследствии могли пройти тот же цикл изменений. Однако домохозяйство могло не дотянуть до стадии сложного, если ни один из сыновей не доживал до взрослого возраста, если отец умирал раньше, чем сыновья достигали брачного возраста, или земельного надела семьи не хватало, чтобы прокормить лишний рот.

Теоретически объединенные семьи должны обнаруживаться в крестьянских обществах, где, как в раннем Средневековье, существовал обычай поровну делить землю между наследниками мужского пола. Так как, если участок был и без того невелик, они могли сделать выбор в пользу совместной его обработки. Сравнение Фарфы со статистической моделью общества, где существуют объединенные семьи, приводит Ринга к выводу: «Можно заключить, что довольно заметное меньшинство населения [Фарфы] в то или иное время… жило в объединенных домохозяйствах и, вероятно, большинство проводило часть жизни в домохозяйствах, состоявших из супружеской пары, неженатых детей и одного женатого сына»²¹.

Как соотносились крестьянские семьи Фарфы в начале IX века с семьями в других частях Европы – определить трудно. Но по крайней мере две другие описи подтверждают теорию, что люди отдавали предпочтение крупным семейным группам. Наиболее известный и обширный из сохранившихся обзоров землевладений посвящен монастырю Сен-Жермен-де-Пре, неподалеку от Парижа (801–820 гг.)²². Он имеет значительные недостатки. Вероятно, в нем перечислены не все жители (слишком велико число хозяев-одиночек), некоторые люди упомянуты дважды в разных качествах, кроме того, не разъяснены отношения между простыми семьями, приписанными к одному земельному наделу. Возможные интерпретации сведений из обзора настолько противоречивы, что Эмили Колман, расценивая упомянутые семейные группы как не связанные родством, приходит к выводу: нуклеарные семьи не только составляли большинство, но были единственной формой семейного объединения, обнаруженной в этом поместье²³. Дэвид Херлихи считает, что они все-таки состояли из родственников и, по его оценке, 43 процента домохозяйств были сложными, но при этом всего несколько семей включали в себя три поколения родственников. Он также приходит к выводу, что детей, особенно девочек, из крестьянских семей самого низкого статуса часто брали в услужение в более богатые дома и возвращали родителям по достижении брачного возраста. Позже это вошло в обычай²⁴.

Выполненная в 813–814 годах, когда в Прованс вторглись сарацины, фрагментарная опись 13 деревень, принадлежавших аббатству Сен-Виктор в Марселе²⁵, обнаруживает высокую долю – 35 процентов – домохозяйств, где жили и работали сложные семьи, состоявшие обычно из двух, но иногда из трех, четырех и даже пяти супружеских пар. Поражает то, что, согласно сведениям из этой описи, только в четырех из тринадцати деревень все дома были обитаемы и участки при них обрабатывались; в двух деревнях не жил вообще никто, и в семи незанятыми оставались 30 процентов домов и наделов. Более того, хотя было зафиксировано необычайно большое количество взрослых неженатых детей (127 мужчин и 120 женщин определены как «холостой сын» или «незамужняя дочь»), 60 мужчин и женщин названы имеющими «чужеземных» супругов (martius extraneus, uxor extranea), то есть взятых не из принадлежавших аббатству деревень. «Чужеземный» брачный партнер поселялся в семье своей местной жены или мужа. Стивен Вейнбергер, анализируя эту опись, предположил, что крестьяне Сен-Виктора, постоянно подвергавшиеся угрозе нападения сарацин, сформировали общество, для которого важнейшей заботой было «максимально возможное обеспечение безопасности и стабильности». Семьи дорожили своими членами, привлекали чужаков, чтобы увеличить количество людей, и теснились на перенаселенных участках земли²⁶.

Разумеется, обзор аббатства Сен-Виктор рисует картину семей, сплотившихся ради защиты. Хроники сообщают, что в более поздние годы IX столетия население совершенно покинуло насиженные места и укрылось в горах. Документы последующих периодов показывают, что когда в X веке люди вернулись, способ их расселения, статусные отношения, организация семей и стагнировавшая прежде экономика кардинальным образом изменились: все дома и участки были заняты, крепостная зависимость исчезла, вместо нее появилась издольщина, а на фоне растущей экономики возникла более свободная и гибкая семейная структура. Иными словами, сложная, или расширенная, семья на землях аббатства Сен-Виктор выполняла защитную функцию во враждебном окружении, а домохозяйство, основу которого составляла простая семья, есть производная стабильности и свободы²⁷.

Баварский обзор того же периода – редкое описание светской сеньории Лаутербаха – привел Карла Хаммера-младшего к интересным выводам о том, как феодалы распределяли крестьян и организовывали браки зависимых людей для обеспечения эффективности работ на земле. Обычно крестьяне предпочитали выбирать брачных партнеров внутри своей общины, но, если подходящего кандидата не находилось, вступали в брак с сервами из другого поместья; такой переход уравновешивался обменом крепостными между двумя имениями. Сходным образом поразительное преобладание простых семейных домохозяйств, а также однородность их размеров могут служить отражением активного вмешательства в эту сферу властей. Бездетным арендаторам земель или пожилым супругам, дети которых покинули дом, могли выделять дополнительную рабочую силу, отправляя жить вместе с ними слуг. Таким образом достигалось полноценное использование земельных наделов, при этом никто не был вынужден кормить слишком много ртов, находилась работа для детей, а стариков обеспечивали помощью. Получалось, что жизненный цикл проходит вся сеньория, а не отдельная семья, и, по словам Хаммера, она становилась «буквально одной большой семьей»²⁸.

Основываясь на соотношении полов в Сен-Жермен-де-Пре и Фарфе, зафиксированном в описях, некоторые исследователи сделали предположения о существовавшей практике детоубийства. Среди детей пропорция была 143 мальчика на 100 девочек в Сен-Жермен и 136 на 100 – в Фарфе. Эти показатели использовали как доказательство убийства младенцев женского пола²⁹. Инфантицид, вероятно, действительно был в ходу, однако, по мнению большинства ученых, данных двух обзоров недостаточно для однозначных выводов (потому как для взрослых в Фарфе показатели необъяснимым образом меняются на 103 к 100)³⁰, и значительную разницу в числе детей разного пола можно скорее отнести на счет других факторов, включая особенности самих описей. Мало того, третий обзор, из Сен-Виктора, показывает, что девочек было больше, чем мальчиков, – 100 к 93³¹.

Полиптики – основной источник сведений о появлении семейных земледельческих хозяйств и вместе с ними крестьянской семьи, которой рождения, смерти и особенности экономических условий придавали разнообразие форм и размеров, причем члены семей, вероятно, очень редко выбирали эти конфигурации в соответствии со своими предпочтениями. Тот факт, что информация, которой мы оперируем, включая имена этих неизвестных людей – Фредо, Адо, Аутари, Адилевпа, Гутта, Саксула, сохранилась на протяжении более тысячи лет, сам по себе является маленьким чудом, приоткрывающим нам теряющееся в тени столетий начало европейской семьи.

Родовитая семья IX века

«Наставительная книга Дуоды» была составлена в 841–843 годах благородной франкской дамой для пятнадцатилетнего сына Вильгельма. Хотя многие мужчины из семьи Дуоды являются известными историческими личностями, о ней мы знаем только из «Наставительной книги»; ни в каких других документах или хрониках того времени упоминаний об этой женщине нет³².

Свекор Дуоды, Гильом Желонский, был героем войн Карла Великого с испанскими маврами, позднее его воспели в эпических поэмах как Гильома Оранжского. Он приходился двоюродным братом Карлу Великому, который сделал его графом Тулузы, и основал монастырь в Желоне, куда отправился умирать в 812 году; канонизирован как святой Гильом Пустынник. Супруг Дуоды, Бернард Септиманский (Септимания – средиземноморская область на границе с Испанией), служил при дворе сына Карла Великого, Людовика Благочестивого[6]. Людовик был крестным отцом Бернарда, а Бернард стал наставником младшего сына короля.

В предисловии к своей книге Дуода сообщает сыну, что они с Бернардом поженились в императорском дворце в Аахене 29 июня 824 года, через десять лет после смерти Карла Великого. По сведениям из хроник и археологическим данным мы можем воссоздать облик дворца, который Карл Великий строил начиная с 794 года. За стенами с четырьмя воротами по сторонам квадрата располагались четыре группы строений: здание, в котором находился главный зал, с присоединенной к нему башней, где размещались архив и сокровищница; резиденция короля с его покоем на втором этаже; казармы и здание суда, соединявшееся с главным залом галереей; и комплекс зданий религиозного назначения, стоящих в форме креста, в центре которого помещалась восьмиугольная церковь, где венчалась Дуода³³. Церковь, писал хронист Эйнхард, была украшена «золотом и серебром, светильниками, а также вратами и решетками из цельной бронзы», и колоннами из мрамора, привезенного из Рима и Равенны³⁴. Автор жизнеописания Карла Великого Ноткер сообщает, что император, «будучи человеком хитрым», распорядился так, чтобы дома его приближенных выстроили вокруг дворца и он «из окон своих личных покоев мог видеть все, что они делают, когда выходят и возвращаются, а они об этом не догадывались»³⁵. На территории дворца имелись также кладбище, охотничий парк и зверинец.

Хроники, иллюстрации в рукописях и статуи дают представление о том, как одевались придворные. Карл Великий и его преемники носили «традиционную франкскую одежду» (Эйнхард): на теле – полотняные рубаху и штаны, поверх – тунику, отороченную шелком, голени оборачивали тканью, на ногах – башмаки и обмотки, зимой – меховой жилет и красивый плащ³⁶. Женщины надевали туники с широкими рукавами, стянутые на талии украшенными каменьями поясами, а поверх них – мантии и головные покрывала, повязанные золотыми лентами³⁷.

Вскоре после свадьбы мужу Дуоды Бернарду поручили охранять испанскую границу от сарацин. 29 ноября 826 года Дуода родила (где – она не сообщает) сына Вильгельма, названного в честь деда. «…Произошло твое от меня рождение в мир, желанный первородный сын», – пишет она³⁸. На следующий год, одержав победу в Испании, Бернард был назначен камергером при дворе в Аахене, то есть стал «вторым человеком в империи», по словам хрониста Нитхарда³⁹, и помощником императора в его борьбе с непокорными сыновьями.

Дуода, очевидно, последовала за Бернардом, когда произошли эти перемены в его политической и военной карьере. В последней главе своей книги она сообщает сыну, что взяла в долг большие суммы, дабы содействовать начинаниям мужа и дабы «он не оставил ни тебя, ни меня, как в обыкновении у власть имущих»⁴⁰. Дуода не упоминает о том, что в 830 году политические противники Бернарда обвинили его в любовной связи со второй женой Людовика Благочестивого Юдифью, которая была оправдана, после того как они «поклялись вместе со своими родственниками перед народом, что ни в чем не виноваты» (Нитхард)⁴¹. Не говорит она и о множестве горестей, которые пережила семья в 830 году во время военных столкновений императора с его сыновьями: о казни сестры Бернарда Герберги, которую посадили в бочку и бросили в Сону «как преступницу» (Нитхард), об отсечении головы его брату Гоцхельму⁴² и ослеплении другого брата, Эриберта. Все это было исполнено по приказам старшего сына Людовика Благочестивого Лотаря I⁴³.

Только завершилась одна кровавая семейная распря, как началась другая, на этот раз Бернард встал на сторону внука Людовика, Пипина II Аквитанского. В этот момент (март 841 г.) после пятнадцати лет бездетности в Узекии, неподалеку от Нима, Дуода родила второго сына. Ей уже было около сорока лет или даже немного за сорок. Прежде чем ребенка окрестили, еще совсем «малыша», по словам самой Дуоды, Бернард попросил Пипина Аквитанского, чтобы епископ Узекии взял⁴⁴ его сына (позже нареченного Бернардом) к себе – вероятно, для защиты от врагов отца. Вильгельм, очевидно, находился с отцом; Дуода пишет, что она долгое время жила одна далеко от них, оставаясь в Узекии «по приказу моего господина [Бернарда]»: младенца у нее забрали, другой сын отсутствовал⁴⁵. Когда война братьев за престол завершилась не в пользу стороны, которую поддерживал Бернард, он отправил Вильгельма ко двору Карла Смелого, одного из победителей, принести присягу на верность в обмен на подтверждение титулов Вильгельма и его земельных владений⁴⁶. Именно тогда Дуода взялась составлять свое поучение. В ее намерения не входило, как можно было бы ожидать, наставление молодого человека в придворном этикете или политической тактике, мать заботилась о его нравственном и духовном благополучии. «…У тебя останется это напоминание, книжечка, чтобы, словно в зеркальном изображении, ты мог, читая духом и плотию, видеть меня и Бога», – говорила она сыну⁴⁷. Написанная на латыни и, как многие средневековые сочинения, изобилующая отсылками к Библии и цитатами из нее, эта книга тем не менее выражает и более реальные чувства. Автобиографическое предисловие объясняет мотивы Дуоды, зачем она велела записать это небольшое сочинение (несомненно, какому-нибудь писцу) для своего сына⁴⁸.

Первая часть посвящена наставлению молодого человека в вопросах религии: любовь к Господу, поиски Бога, величие Создателя, тайна Троицы, добродетели, особенно милосердие, и способы молитвы. В следующей разбираются обязанности Вильгельма перед людьми, долг по отношению к отцу, к своему повелителю (Карлу Смелому), к епископам и священникам. Далее в «Поучении» обсуждаются грехи, в частности блуд, и практика воздержания, которая побеждает похоть, поскольку велики сила и блеск долгого целомудрия, делающего человека соплеменником ангелов и равным им! Людям угрожают разные невзгоды – отчаяние, преходящее богатство, гонения, искушения, бедность, страдания, опасности, болезни, но все это не должно отвращать их от прославления Господа.

Затем Дуода обрисовывает шаги к человеческому совершенству: касается темы двойственной природы рождения (плотью и духом) и смерти (временной и вечной), а также советует Вильгельму, кого ему следует поминать в молитвах – духовных лиц, королей, своего господина, отца, предков и особенно дядю и крестного отца Теодорика, графа Отёна. Следом идет любопытный раздел, посвященный излюбленной средневековой теме: нумерологии, символическому значению букв имени Адама, религиозной важности числа семь (семь даров Святого Духа), числа шесть (шесть эпох мира[7]), числа восемь (восемь душ, спасенных от потопа в Ноевом ковчеге) и числа девять (девять ангельских чинов). Наконец, Дуода перечисляет покойных родственников, за которых Вильгельм должен молиться, и объявляет, какую эпитафию следует высечь на ее могиле: восемь строк с просьбой к Богу простить ее грехи и призыв к людям любого возраста и пола, проходящим мимо, молиться за нее.

«Поучение» было начато в ноябре 841 года и завершено через год, к шестнадцатилетию Вильгельма, несколько рассуждений добавлено следующей зимой. Больше об авторе нам ничего не известно. Некий хронист сообщает о браке сестры Вильгельма, что привело одного исследователя к предположению, будто летом 843 года Бернард приезжал в Узекию и после этого посещения Дуода в 844 году родила дочь. В том году Карл Смелый обвинил Бернарда в измене, и тот был казнен в Тулузе. Девятнадцатилетний Вильгельм поступил на службу к кузену и сопернику Карла, Пипину II, который в 845 году сделал его графом Бордо, но через четыре года Вильгельма тоже казнили. Младший Бернард, похоже, прожил до 872 года и, вероятно, был тем самым Бернардом Плантвелю, сын которого, герцог Аквитанский Вильгельм (Гильом) Благочестивый, основал знаменитое аббатство Клюни⁴⁹.

Помимо уникальности произведения Дуоды как раннесредневековой книги наставлений, которая написана не только мирянином, но еще и женщиной, непреходящая ценность этого труда состоит в том, что он позволяет нам до некоторой степени уяснить себе три аспекта семейной жизни в IX веке: родственные чувства в семейном кругу, власть в семье и семейное сознание европейской аристократии того времени.

Дуода описывает свою печаль в связи с отсутствием мужа и сына: «Пусть многочисленные заботы не позволяют мне увидеть твое лицо… я жажду видеть тебя, и в этом желании ослабевает дух мой…»⁵⁰ Она возлагает на Вильгельма обязанность проследить за тем, чтобы позже ее книгу прочли его младшему брату, и напоминает ему об узах привязанности, которые должны связывать двоих мальчиков: «…и брата своего меньшого, хотя я и не знаю его имени, после того как он принял благодать крещения во Христе, не ленись оберегать, питать, любить и побуждать от хорошего к лучшему… ибо он плоть твоя и брат твой [слова из ветхозаветной истории Иосифа]»⁵¹.

Но еще более важна власть отца Вильгельма, которого Дуода неизменно называет своим господином. Она пишет, что превыше всего следует благоговеть перед владыкой и родителем Бернардом, когда он рядом или когда отсутствует, любить его и быть верным ему. Слушаться его во всех важных делах, не пренебрегать его советами⁵². Вероятно намекая на непокорных сыновей Людовика Благочестивого, Дуода напоминает Вильгельму, что когда он сам повзрослеет, то тоже пожелает иметь детей и ему не захочется, чтобы они были упрямыми, гордыми и жадными, но ему придутся по сердцу сыновья «скромные, спокойные и послушные»; человек, у которого такие дети, возрадуется тому, что сам был верным долгу сыном. Вильгельм, вероятно, будет присягать на верность королям и императорам, но на протяжении всей жизни прежде всего должен хранить верность человеку, которому приходится сыном, который заслуживает особого почитания, верного и прочного. И пусть никогда не забывает, что обязан отцу своим положением в мире⁵³.

Список почивших родственников, за которых Вильгельму полагалось молиться, включал в себя восемь имен без указания титулов и объяснения родственных связей: Вильгельм, Кунгунда, Герберга, Витбурга, Теодорик, Готцельм, Гварнарий и Родлинда. Большинство – возможно, все – были членами семьи Бернарда. Шестерых из восьми удалось примерно идентифицировать: Вильгельма и Кунгунду как родителей Бернарда, Гербергу – как его сестру, Витбургу – как мачеху, а Теодорика и Готцельма – как его братьев. Дуода пишет, что некоторые другие члены этого рода с Божьей помощью еще здравствуют, и советует Вильгельму, если кто-нибудь из этих людей умрет, пока он жив, пусть добавит имена покойных к списку и молится за них⁵⁴. Никакие другие члены семей Бернарда и Дуоды не упоминаются, нет и намеков на то, что ей были известны какие-нибудь предки, помимо дедов и бабок.

Хотя Дуода составила собственную эпитафию, она не сообщает, где будет похоронена, не указывает она и место рождения Вильгельма; с Бернардом они обвенчались не во владениях ее семьи или семьи Бернарда, а в императорском дворце. Родовитые семьи в IX веке владели землями, даже многими поместьями, но не имели главной резиденции, «фамильного гнезда», где рождались, вступали в брак и обретали вечный покой их члены, как не было у них и какого-то главного имения, по которому семья и род получали бы прозвание. Титулы и должности не наследовались. Дед Вильгельма был «графом Тулузы», но этот титул не перешел к отцу Вильгельма, потомкам которого приходилось самостоятельно добиваться титулов, должностей и получаемых вместе с ними земельных владений. Для благородного семейства в IX веке важнее была «близость к королю» (Königsnähe), как называют это немецкие ученые, то есть отношения с правителем, наделявшим землями и титулами. Вместо того чтобы собираться вокруг главного землевладения, семьи держались занимавших важные посты родственников. По словам одного историка, «знатные роды каролингского и посткаролингского мира… обладали некой текучестью и странным образом представляются для историка скорее горизонтальными, чем вертикальными, образованиями… Центр притяжения и даже чувство идентичности этих больших семей могли перемещаться, иногда на протяжении всего лишь нескольких поколений»⁵⁵. Родственники с материнской и отцовской стороны были важны, но (как в списке Дуоды) акцент делался на отцовских. Современные той эпохе Libre memorialis – монастырские книги с записями о живых и умерших членах семьи, которые использовались на похоронах знатных людей, – дают схожую картину охвата двух или трех поколений, воспринимаемых как один уровень: не род, а родня⁵⁶.

«Наставительная книга Дуоды» ярко обрисовывает аристократический идеал семьи того времени: родители и дети, деды и бабки, дядья и тетки с обеих сторон, поддерживающие тесное общение. Реальность не совпадала с идеалом. Автор сокрушается о том, что большинству женщин доступна радость жить в этом мире со своими детьми, она же разлучена с ними и находится далеко⁵⁷. Детей у нее забрали, муж отсутствует, и ему грозит опасность, члены большой семьи рассеялись по свету или умерли – в описании Дуоды перед нами предстает образ семьи, разделенной и борющейся с ударами внешних сил жестокого века.

Брак и Церковь в эпоху Каролингов

До эпохи Каролингов влияние христианства на брачные обычаи германцев было незначительным. Церковь с прохладцей относилась к институту брака. Формально она принимала необходимость плотской любви для продолжения рода и даже неохотно соглашалась с доводами апостола Павла, считавшего половое влечение потребностью, которую иногда нужно удовлетворять, но предпочтение все-таки отдавала суровому мнению святого Иеронима, и секс только для удовольствия, даже у супружеских пар, был отнесен к смертным грехам.

К концу VII века Церковь в некоторой мере победила полигамию, преуспела в запрете браков между двоюродными братьями и сестрами, а также свойственниками. Однако ничто в ее прежних постановлениях не указывало на ставшее теперь весьма заметным и агрессивным расширение запретов на кровосмесительные браки. Новые установления изменяли прежнее в двух отношениях. Во-первых, понятие «кровный родственник» распространялось не только на родню по браку, но и на «духовных родственников», то есть крестных родителей и крестников. Во-вторых, степень родства, при которой запрещено вступать в брак, радикально увеличивалась.

Какие мотивы подвигали Церковь на умножение препятствий к супружеству – загадка, удовлетворительного решения которой ученые пока так и не нашли. В 1983 году британский антрополог Джек Гуди высказал смелое предположение: расширение Церковью правил экзогамии наряду с противодействием многоженству, внебрачному сожительству, разводам и повторному супружеству составляло продуманную стратегию, разработанную с целью ограничить способность аристократии производить на свет наследников, чтобы семейные владения легче переходили в распоряжение Церкви благодаря завещаниям⁵⁸. Подобная макиавеллиевская политика предполагает совершенно недоказуемую способность средневековой Церкви к ведению согласованных тайных действий. Такая точка зрения игнорирует то, как на самом деле формировалась политика Церкви, а это происходило открыто, обычно делалось два шага вперед и один назад: дебаты на соборе, постановление, решение папы.

Дэвид Херлихи, ведущий современный исследователь средневековой семьи, предполагает наличие другой причины пристрастного отношения Церкви к браку: желание «не дать богатым и облеченным властью мужчинам собирать или удерживать вокруг себя больше женщин, чем полагается»⁵⁹. Хотя такое объяснение более правдоподобно, чем гипотеза Гуди, ему тоже недостает документального подтверждения. На самом деле упорство Церкви в этом вопросе может потребовать своего рода психологического расследования, однако историки пока не обладают необходимыми для его проведения навыками.

Автором расширения степеней родства был английский миссионер, святой Бонифаций (ок. 672–754 гг.), исполнявший роль папского легата при Церкви франков. Не позднее первой половины VIII столетия каноническое право задействовало римский метод определения степеней родства, ведя счет от одного из супругов до их общего предка, затем обратно к другому супругу и ограничивая кровнородственный брак четырьмя уровнями (отец и мать, дед и бабка, дядя и тетя, двоюродный брат и сестра).

Соборы, проходившие в Риме в 721 и 743 годах, постановили, что мужчина не может жениться на своей племяннице или двоюродной сестре, то есть родственницах третьего и четвертого уровня в понимании римлян. Бонифаций взялся реформировать брачные обычаи, благодаря которым высшая франкская знать создала сеть союзов между родственными семьями. Король Пипин (правил в 751–768 гг.), видевший в этих альянсах угрозу королевской власти, поддержал Бонифация, и тот, посоветовавшись с папой, рекомендовал распространить понятие кровной связи на семь уровней родственников. Новое предписание стало частью франкского права. Таким образом, расширенные запреты возникли не только по инициативе Церкви, они стали производной от совпадения религиозной идеологии с личными интересами короля.

Запрет на инцест Бонифаций продвинул и в другом направлении. Если мужчина вступал в интимные отношения с какой-нибудь женщиной, то впредь не мог жениться на ее родственнице; если он пренебрегал этим запретом и заключал такой брак, то его объявляли незаконным, виновнику больше не позволяли жениться и он должен был до конца дней нести покаяние. Удивительно, но это новое табу прижилось и продержалось в европейском обществе несколько столетий⁶⁰.

В то же время, ломая основы, не подпадавшие под действие римского права, Церковь в VIII веке начала придавать свойства кровного родства христианским узам родства духовного, которые возникали при обрядах крещения и конфирмации. Ребенок и его семья отныне считались родственниками крестных родителей или восприемников и их семей. Новая идея получила определенную поддержку в обществе, так как крестных родителей стали выбирать намеренно, с целью создания семейных союзов. Однако сам Бонифаций выражал сомнения. В письме к архиепископу Кентерберийскому по поводу брака мужчины, бывшего восприемником ребенка и по смерти отца своего крестника женившегося на его матери, Бонифаций высказался так: «В Риме считают это грехом, и грехом смертным… <…> Ибо я никак не могу понять, почему в данном случае духовное родство при плотском соединении – столь большой грех: ведь общепризнано, что мы все в святом крещении делаемся детьми Христа и Церкви, а значит, братьями и сестрами»⁶¹.

Наконец последовало еще более странное нововведение. В собрании различных текстов IX века, известном как «Псевдоисидоровы декреталии» и часто цитируемом в позднейшем каноническом праве, приводится значительно расширенный список запретов Бонифация, которые были установлены между прочим, почти по мановению руки, посредством замены одного метода исчисления степени родства другим. Римский способ счета, до тех пор неизменно применявшийся Церковью, начинался с человека и вел назад до общего предка, а затем возвращался к предполагаемому брачному партнеру. Метод германцев, напротив, отсчитывал только назад до общего предка. Таким образом, по представлениям римлян, двоюродные братья и сестры были родственниками четвертого уровня, а у германцев – только второго. Замена римского способа счета родства германским, зафиксированным в «Псевдоисидоровых декреталиях», привела к тому, что инцестом стали считаться браки с потомками одного пра-пра-пра-пра-пра-прадеда⁶².

Абсурдность такого запрета не поддается объяснению. С одной стороны, если бы его действительно соблюдали, едва ли кто-нибудь в узком кругу аристократии вообще мог бы вступить в брак. С другой – никто, сколько ни напрягай воображение, не сподобился бы определить, кем были его столь отдаленные предки. Вероятно, даже среди аристократов находилось весьма ограниченное число людей, способных назвать всех своих восьмерых прадедов и прабабок. Историк канонического права Адемар Эсмейн, отмечая, что Восточная церковь никогда не принимала правила семи степеней родства, полагал, что Западная тоже могла бы не пойти по этому пути, если бы и дальше вела свою деятельность только на территории регионов, где было распространено старое римское право, однако это едва ли объясняет отклонение от его норм, о котором идет речь⁶³.

На деле правила, похоже, сдерживали только вопиюще эндогамные браки и редко влияли на союзы, предполагавшие более отдаленное родство, за исключением – неожиданный эффект – случаев, когда короли и знатные особы желали освободиться от неудобных браков. Эта правовая уловка – «неожиданное» обнаружение запретной степени родственной близости – впервые была применена в IX веке, что немедленно встревожило дальновидных церковников. Выдающийся ученый, аббат из Фульды Храбан Мавр (ум. в 856 г.) заявил, что инцест трактуется слишком широко и аннулирование брака на основании прежде неизвестного родства подрывает позиции Церкви по более важному вопросу – разводу⁶⁴.

В каролингскую эпоху основной проблемой, касавшейся супружества, на самом деле была не экзогамия, а упорство Церкви в утверждении моногамности и нерасторжимости брака, преданности одному человеку на протяжении всей жизни. Тогда как короли и аристократы эпохи Меровингов были открытыми многоженцами, каролингские имели одну жену и удовлетворялись тем, что разбавляли свою моногамию конкубинатом. Молодые дворяне обычно заводили любовниц, одну, а то и двух, прежде чем вступали в брак, и впоследствии не все оставляли привычки холостяцкой жизни. Однако Церковь больше заботило не внебрачное сожительство, а расставание супругов. Во второй половине VIII века церковные соборы несколько отошли от своей прежней позиции и признали законными некоторые основания для развода и повторного брака: супружеская измена, рабский статус, проказа, отсутствие согласия, импотенция, принятие монашеских обетов одним из супругов. Церковь по-прежнему стойко противилась разводу по взаимному согласию, который, как показывают формулировки законов того времени, был широко распространен.

В ранние годы правления Карл Великий расстался с любовницей, чтобы заключить брак из политических соображений с одной лангобардской принцессой, год спустя он развелся с нею – очевидно, из-за ее бесплодия. Однако в 780-х и 790-х гг. под нажимом своих епископов Карл Великий ввел в действие строгое законодательство, запрещавшее развод на любых основаниях. Затем он сам показал пример, заключив еще три брака и прожив моногамно с каждой женой до ее смерти (но в старости утешался с четырьмя любовницами). Его сын Людовик Благочестивый не только поддержал меры против разводов, но и отказался разводиться со своей второй женой Юдифью, когда ту обвинили в измене ему с мужем Дуоды Бернардом Септиманским. Церковные соборы в его правление ввели в действие новый принцип: супружеская неверность – недостаточное основание для расторжения брака⁶⁵.

Во второй половине IX века дело о разводе короля впервые вызвало глубокий разлад между монархом и Церковью, который отозвался и на институте христианского брака, и на политической истории⁶⁶.

В 858 году Лотарь II, король Лотарингии, захотел развестись со своей бесплодной женой Теутбергой, чтобы жениться на бывшей любовнице Вальдраде, которая родила ему детей, и он намеревался признать их своими по закону. Для обоснования развода он выдвинул против Теутберги обвинения не только в нарушении супружеской верности, но и в инцесте. Лотарь заявил, будто еще до вступления в брак она имела сексуальные отношения со своим братом Хукбертом, прелатом, не являвшим собой образец высокой нравственности. Голословные утверждения Лотаря вызывают сомнения по двум причинам. Он ждал два года, прежде чем предъявил обвинения, и официально подтвердил девственность невесты тем, что преподнес ей традиционный Morgengabe. Лотарь дал неправдоподобное объяснение: Хукберт, по его словам, сношался со своей сестрой через задний проход, и потому она осталась девственницей. Свое обвинение король сделал еще более грязным: несмотря на характер связи с Хукбертом, предотвращающий зачатие, Теутберга забеременела, используя колдовство, а потом избавилась от зародыша. Зачем королю понадобилось множить противоречившие один другому наветы, остается загадкой.

Утверждая, что она ни в чем не повинна, Теутберга потребовала устроить ордалию и преуспела: ее защитник героически погрузился в кипящую воду и выбрался из нее невредимым. Отказавшись смириться с поражением, Лотарь заключил свою супругу в темницу и держал там, пока она не согласилась на развод. Очевидно, под угрозой насилия Теутберга сделала тайное признание священнику короля Гунтеру, архиепископу Кёльна, письменное свидетельство которого в январе 860 года было представлено собору епископов Лотарингии в Аахене. Публично повторить свое признание Теутберга отказалась, однако епископы «разрешили» ей удалиться в монастырь для подготовки к расторжению брака. Лотарь сразу стал открыто жить с Вальдрадой. В феврале 860 года был созван второй собор духовенства, на котором королева, видимо под угрозой пыток, бросилась к ногам епископов и призналась: «Мой брат Хукберт, церковник, испортил меня, когда я была девушкой; он несколько раз совокуплялся со мною против естества моего тела»⁶⁷. Теутбергу присудили к публичному покаянию, однако на этот раз епископы призадумались. Отказав Лотарю в разрешении на повторный брак, они обратились к признанному авторитету в области канонического права, архиепископу Реймса Гинкмару (ок. 806–882 гг.).

В этом первом из грандиозных королевских разводов политическая проблема – потребность иметь наследника трона – легко объяснима и являлась главной движущей силой. В действительности на кону стояло само существование королевства Лотаря. Его дядья, Карл Смелый и Людовик Немецкий, правители двух других областей, на которые распалась империя Карла Великого, были готовы разделить Лотарингию между собой. Лотарь заручился поддержкой Людовика Немецкого в вопросе о разводе, пообещав уступить ему земли. Теутберга сбежала ко двору Карла Смелого, покровителя Гинкмара.

Гинкмар написал трактат «О разводе короля Лотаря и королевы Теутберги» (De Divortio Lotharii Regis et Tetbergae Reginae) в форме серии ответов на поставленные прелатами Лотарингии вопросы.

Архиепископ начал с замечания, что, хотя случай этот из разряда вполне обычных, Лотарь – король, человек, избранный Богом, и у него гораздо больше обязанностей, чем у других людей, одна из них – служить примером⁶⁸. Собор в Аахене, продолжил Гинкмар, действовал по своему произволу. Какое давление было оказано на королеву, что у нее вырвали такое признание? Она успешно защитила себя ордалией. Епископы Лотарингии, объясняя это, предположили, что королева «имела в мыслях некое иное имя, а не имя своего брата, когда послала вместо себя на испытание другого человека [vicarius], вот почему тот не сварился»⁶⁹. Гинкмар отверг этот аргумент и заявил, что испытание огнем и водой – надежный способ, одобренный Библией, посредством которого Господь являет свое суждение. Защитник королевы прошел испытание, не пострадав, – значит, на Теутберге нет вины⁷⁰.

На вопрос епископов, подтверждают ли Писание и Отцы Церкви, что «женщина может зачать и остаться девственницей после аборта», и может ли брак, заключенный вслед за таким преступлением, считаться полноценным, Гинкмар ответил детальным описанием того, как обычно происходит зачатие, и с тонкой иронией заключил: «Никогда не слыхали в этом мире и не прочесть о таком в Священном Писании под этим небом, чтобы женская вульва принимала в себя семя без коитуса и чтобы женщина зачинала, хотя ее матка запечатана и вульва не открыта, и производила на свет живого или недоношенного ребенка, за исключением преблаженной и благословенной Девы Марии, которая зачала не по естеству, но по милости [Божьей]»⁷¹. Дальше архиепископ спрашивает: «Если ваш повелитель король получил эту женщину девственницей, почему теперь говорит, что она была опорочена? Но если она пришла к нему не девой, почему он держал ее при себе так долго?»⁷² Если преступление действительно имело место, вину можно загладить лишь двумя способами: возмездием или покаянием. Чтобы узнать правду, нужно призвать в свидетели самого Хукберта; и если выяснится, что Теутберга не давала на то согласия, Хукберт должен понести бремя вины и наказание⁷³. (Здесь Гинкмар позволил себе отступиться от своего покровителя Карла Смелого, союзником которого был Хукберт.)

В действиях против королевы, продолжил архиепископ, епископы совершили две ошибки.

Во-первых, тайна исповеди должна оставаться тайной, даже если признание было сделано перед несколькими епископами⁷⁴.

Во-вторых, епископы не имели права объявлять о разлучении супругов без публичного суда и его решения, с привлечением достойных доверия свидетелей, главным из которых должен являться сам Хукберт. Единственным поводом для расторжения брака была измена (которая не всегда могла быть основанием для развода). Любые другие жалобы разрешались наложением покаяния и отпущением грехов⁷⁵.

В-третьих, епископы не обладали достаточной подготовкой, чтобы судить Теутбергу. Тут Гинкмар подступился к потенциально опасной проблеме. Церковные суды медленно, но верно набирали популярность и влияние в делах, касавшихся семьи и брака, и уже соперничали на равных со светскими судами. Архиепископ смело взялся за дело. Брак, заявил он, требует двух видов правосудия: мирского для его социальных аспектов и церковного – для моральных и священных. В 822 году, в правление Людовика Благочестивого, некая дама по имени Нортильда обратилась к синоду с жалобой на своего мужа Агемберта, который принудил-де ее к совокуплению «постыдным образом». Синод отказался вынести решение о разделении супругов и передал дело в гражданский суд «мирских людей и женатых мужей», которые лучше разбираются в таких вещах. Если светский суд признает вину мужа, тогда Церковь назначит ему покаяние. Такой род сотрудничества не только возможен, но необходим, подчеркнул Гинкмар: церковное правосудие не должно соперничать с мирским.

В случае с Теутбергой процедура была ясна: Лотарь должен привести ее в светский суд. Если ее признают виновной, тогда она сможет обратиться к Церкви, которая заменит гражданское наказание – смерть – десятью годами покаяния и пожизненным безбрачием. Если ее признают невиновной, каковой явно считал Теутбергу Гинкмар, Лотарь должен взять жену обратно⁷⁶.

Наконец, в-четвертых, епископы обошлись неоправданно сурово с Теутбергой и недопустимо терпимо отнеслись к Лотарю. Не дожидаясь дальнейших решений, Лотарь открыто возобновил отношения со своей любовницей. Инцест, может быть, хуже супружеской измены, но это не делает адюльтер приемлемым. Брак Лотаря с Теутбергой был законным, а потому он нерасторжим. Король не имел права жениться на Вальдраде⁷⁷.

Прошло два года, Лотарь не отступился, но не смел и жениться на любовнице. Наконец он «с великой скорбью» обратился к другому собору духовенства в Аахене, «раздраженно» посетовал на то, что ему нужно удовлетворять половые потребности, и заявил: «Если бы [Теутберга] подходила для брачного ложа, не была запятнана смертной скверной инцеста и публично осуждена после [сделанного ею] устного признания, он охотно оставил бы ее при себе»⁷⁸. Собор аннулировал брак на основании совершенного инцеста, Лотарь женился на Вальдраде и короновал ее. И все-таки он, очевидно, испытывал сомнения в том, насколько законна сложившаяся ситуация, потому что в 863 году еще один собор в Меце подкрепил его позицию, приведя совершенно новые доводы. Собор постановил, что отношения Лотаря с Вальдрадой всегда были законным браком, а Хукберт заставил его жениться на Теутберге, хотя сам король «этого не хотел»⁷⁹.

Теутберга подала встречный иск. Она обратилась к папе Николаю I, заявила, что была «насилием принуждена» к признанию и до сих пор подвергается давлению. Папа отправил в Лотарингию своих представителей для расследования истории отношений Лотаря с Вальдрадой, они должны были выяснить, взял ли он ее «с заранее обговоренным приданым и в присутствии свидетелей, как полагается по закону и обычаю», и была ли она «принята людьми в качестве его супруги с подобающим подтверждением этого». Если так, доверенным лицам папы полагалось разобраться, почему Лотарь отверг Вальдраду и женился на Теутберге; в противном случае король должен примириться с Теутбергой, «если она невинна»⁸⁰.

Выводы папского расследования были решительно в пользу Теутберги. Николай созвал свой синод, отменил решение собора в Меце, снял с должностей принявших его прелатов и приказал Лотарю снова взять к себе Теутбергу. Карл Смелый и Людовик Немецкий тоже вступились за нее, в 865 году Теутберга была официально восстановлена в статусе королевы, и двенадцать высших дворян Лотаря поклялись, что король будет хорошо с нею обращаться. Епископ Адвентий из Меца сообщил папе, что Лотарь и Теутберга вместе посетили мессу и ужинали за королевским столом, а после этого «по слухам, [Лотарь] радостно взялся исполнять свой супружеский долг». Адвентий заверил Николая, что Лотарь не прикасался к Вальдраде с тех пор, как тот велел ему взять обратно Теутбергу. Однако несколько месяцев спустя в письме к своему знакомому епископу Адвентий молил его повлиять на Лотаря, чтобы тот перестал делить ложе с Вальдрадой, пока папа не узнал об этом и не отлучил их обоих от Церкви⁸¹.

На самом деле Лотарь не отказался от своих намерений. В 866 году он заставил Теутбергу обратиться к папе Николаю с прошением о разводе на том основании, что она неспособна к деторождению, а Лотарь прежде был женат на Вальдраде, и о дозволении вступить в монастырь. Николай строго ответил, что отсутствие детей не является поводом для развода, а не зачинает она не от бесплодия своего тела, а «от беззакония своего супруга». Даже если она уйдет в монастырь, заявил папа, Лотарю не позволено снова жениться⁸².

В начале 867 года Николай сообщил Карлу Смелому, что слышал, будто Лотарь собирается убить Теутбергу или доказать ее вину посредством испытания поединком и казнить. В то же время Николай написал Лотарю и пригрозил всей тяжестью Божьего возмездия, если тот причинит какой-нибудь вред Теутберге. Более того, раз он согрешил с Вальдрадой, то не может жениться на ней, даже в случае смерти Теутберги⁸³.

Однако Теутберга устала от борьбы. В 868 году она отправилась в Рим для беседы с преемником Николая Адрианом II, но не потому, что желала примирения с супругом. Присутствовавший на заседании совета и слышавший королеву епископ сообщал: «Она клялась, что скорее предпочла бы сбежать и жить среди язычников, чем еще раз увидеть лицо славного короля Лотаря»⁸⁴.

Тяжба продолжалась восемь лет. Лотарь последовательно выдвигал в качестве оснований для развода инцест, предыдущий брак, отсутствие удовлетворения с его стороны, бесплодие жены и ее желание уйти в монастырь. Каждое из них было категорически отвергнуто Церковью.

Безвыходная ситуация разрешилась только с уходом обеих женщин, Вальдрады и Теутберги, в монастыри⁸⁵. В 869 году Лотарь поехал в Рим для покаяния, получил у Адриана II отпущение грехов и умер по пути домой, так и не оставив законных наследников, что было, по словам его врагов, судом Провидения⁸⁶. В следующем году королевство Лотаря поделили между собой два его дяди.

Два других дела о разводах, в которых Гинкмар тоже играл важную роль, разворачивались одновременно с делом Лотаря и укрепили позиции Церкви. Одно затрагивало некоего графа Бозона из Северной Италии, жена которого, Ингильтруда, в 856 году сбежала с его вассалом. Следуя принятой Церковью политике рекомендовать примирение, папы Бенедикт III и Николай I приказывали непокорной супруге вернуться к мужу, который обвинял ее в прелюбодеянии, но соглашался принять обратно. Однако Ингильтруда, опасаясь, что супруг убьет ее, укрылась при дворе Лотаря. Папа отлучил ее от Церкви. Архиепископ Кёльна, тот самый Гунтер, который выслушивал тайную исповедь Теутберги, попросил совета у Гинкмара: следует ли ему наложить на Ингильтруду публичное покаяние, но позволить ей остаться в Кёльне, отдельно от мужа, или настоять на ее возвращении?

Гинкмар ответил, что Гунтеру не приличествует ни разрешать супругам жить отдельно друг от друга, ни налагать покаяние, но он должен ограничиться обеспечением того, «чтобы муж обошелся с нею по справедливости». То есть Ингильтруда должна вернуться к мужу, а если тот станет плохо обходиться с нею, то будет подвергнут церковному суду епископов своего диоцеза. Паре следует примириться, и безопасность женщины должна быть гарантирована, но важнее всего примирение.

В 865 году, через девять лет после бегства от мужа, Ингильтруда согласилась поехать в Рим в сопровождении папского легата, но по пути передумала и улизнула. Папа Николай запретил Бозону жениться вторично, придерживаясь принципа, что измена не является основанием для развода⁸⁷.

Третьим случаем было дело графа Стефана из Оверни, который в 860 году объяснял синоду, что не консумировал брак с дочерью графа Раймунда Тулузского. До помолвки Стефан имел связь с одной молодой женщиной, родственницей его невесты, и, таким образом, вступив в брак, он нарушил бы запрет святого Бонифация, совершив инцест. Запоздало поддавшись угрызениям совести, он попытался отказаться от помолвки, однако граф Раймунд настоял на заключении брака. Стефан послушно провел переговоры по поводу финансовой стороны дела, поучаствовал в свадебной церемонии, но в брачной постели удержался от активных действий и теперь объявил себя готовым последовать любому совету Церкви «ради своего спасения перед Господом, а также примирения с Раймундом и его успокоения, а также для безопасности и сохранения чести дамы».

Велось двойное разбирательство, так же как Гинкмар рекомендовал поступать в случае с Лотарем и Теутбергой, – то есть действовать совместными усилиями церковного и светского правосудия, – одновременно собрались местные епископы и королевский суд. Судьи разбирали, допустимо ли расторжение такого брака с точки зрения морали; епископы должны были предотвратить возможность политически опасной кровной вражды между семьями Раймунда, Стефана и их союзников, а также определить размер штрафов, которые полагалось уплатить Стефану. Гинкмар особо отметил: важно оценить, говорит ли невеста «то же самое, что заявил Стефан; потому что мы часто слышим [в распрях] между мужчинами и женщинами, как то, что говорит один, другая отрицает». Нужно проверить все необходимые для брака условия, само таинство, имеют ли партнеры статус свободных людей и вступили ли они в половые отношения. Гинкмар огласил свой вердикт: брак Стефана не является нерасторжимым; Стефан хорошо сделал, что не консумировал его, и этот союз должен быть расторгнут. Синод согласился. Невесту вернули под опеку отца, она была вольна снова вступить в брак или уйти в монастырь. Гинкмар рекомендовал, чтобы Стефан «регулярно исполнял предписанное ему епископом покаяние… а после отпущения грехов, если не может сдержаться… пусть ищет себе союза с законной супругой, дабы не впадать снова в грех прелюбодеяния». Женился ли Стефан вновь – неизвестно⁸⁸.

* * *

Взгляды Гинкмара, изложенные в его трактате, укрепляли и проясняли представления Церкви о браке, главное из которых – его нерасторжимость. В браке «Господь соединяет мужчину и женщину, делает их единой плотью; человек не может разделить их; только Бог способен сделать это»⁸⁹. Христианин должен принять этот факт со всеми его последствиями. Гинкмар советовал мужчинам проявлять осторожность при выборе жен, потому что, как только они вступят в брак, их недостатки придется сносить, как живописал святой Иероним (ок. 331–420 гг.): «…если жена будет предаваться пьянству или будет гневлива, или дурного нрава, или прожорлива, или не усидчива [ветреная, непостоянная, непоседа], или сварлива, или злоречива, ужели и жену такого рода должно терпеть [при себе]? Хотим ли мы или не хотим, но она должна быть удерживаема»⁹⁰.

Своих современников-мужчин Гинкмар описывает как готовых пуститься на любые уловки, лишь бы избавиться от жен. Они «обвиняют их в неверности и убивают без доказательств, без суда, без оснований, из одной лишь ненависти и жестокости или желания взять себе другую жену или завести любовницу». Увлекаясь преувеличениями, он утверждает, что некоторые «отводили своих жен на рынок, чтобы их там изрубили в куски и отдали свиньям», тогда как другие убивали собственными руками. Они хватались за любой предлог, чтобы прекратить супружеские отношения после нескольких лет брака, заводили любовниц, клеветали на своих жен перед священниками, принуждали их терпеть своих сожительниц и утверждать, что мужья страдают половым бессилием, или притворяться, будто сами они стремятся уйти в монастырь⁹¹.

Если бы людям было предоставлено право по своему желанию оставлять своих супруг или супругов и либо вступать в другие союзы, либо осквернять себя тайным блудом, вскоре бесчисленные толпы бывших партнеров стали бы преступать закон Божий, который неизмеримо превосходит закон человеческий. Среди этого жалкого сброда описаны и мужчины, и женщины, однако особый упор Гинкмар делает на мужчинах, эгоистичная жестокость и распутство которых главным образом угрожали институту брака.

Поддерживая мнение апостола Павла о неоспоримом преимуществе полного целомудрия, Гинкмар тем не менее заявлял, что брак обеспечивает порядок и стабильность, дает человеку свободу для сосредоточения на спасении души. Супружеская неверность и блуд нарушают духовное равновесие⁹².

Законность брака, утверждал Гинкмар, определяют четыре главных условия: обе стороны должны быть равны, свободны и согласны на его заключение; женщину должен отдавать мужу ее отец, и она должна быть хорошо обеспечена; брак следует публично отпраздновать; и супругам полагается вступить в интимные отношения⁹³. Церемония помолвки и благословение супружества важны, но относятся ко второму плану общественных и юридических аспектов брака⁹⁴. То, что делает супружеский союз нерасторжимым, не относится ни к обществу, ни к закону, но состоит из трех элементов, накрепко сплетенных с четырьмя упомянутыми выше условиями: таинства, то есть мистического акта, аналогичного союзу Христа с Церковью; взаимного согласия и единения плоти. В браке Стефана социальный и законный аспекты были соблюдены, но отсутствовали взаимное согласие и единение плоти. А значит, таинство не совершилось и брак можно расторгнуть. В случае с Лотарем согласие было дано и брак заключен окончательно, поэтому он законен⁹⁵.

Гинкмар процитировал подходящий отрывок из послания апостола Павла о том, что каждый партнер в браке не имеет «власти над своим телом» (1 Кор. 7: 4), и недвусмысленно заключил: «Таким образом, согласно мнению авторитетных людей… супругам следует использовать гениталии только между собой, не уступая их другим»⁹⁶. В глазах Христа есть только «один закон для мужчин и женщин»⁹⁷.

Тем не менее равенство полов было второстепенной проблемой по отношению к главному вопросу – моногамии. Гинкмар отверг все причины для развода, раньше признаваемые светским и каноническим правом: болезнь жены, ее бесплодие, ее занятия колдовством, пленение одного из супругов, вступление любого из партнеров в религиозную жизнь или неверность. Современники Гинкмара полагали, что мужчина, который сам не был прелюбодеем (как Бозон), имеет право развестись с блудливой женой, но архиепископ сказал: нет, супружеская измена не разрушает таинства. В качестве аналогии он привел в пример таинство крещения, которое не отменяется тем, что крестившийся может грешить; должное покаяние восстанавливает благодать. Совершивший прелюбодеяние партнер в браке может сходным образом исполнить покаяние и примириться с супругом⁹⁸.

То есть единственным основанием для расторжения брака являлась его незаконность: другими словами, доказательство того, что он на самом деле не состоялся.

Труд Гинкмара оказал воздействие на практику разводов, но, помимо этого, повлиял на постепенное изменение самой концепции «брака», в результате акцент сместился с договорного аспекта – семейных союзов и обмена собственностью – на личный и сексуальный, главным стало взаимное согласие жениха и невесты, а также их плотское соединение. В то же время фокус общественного внимания переключился с семей и родов жениха и невесты на вновь создаваемую супружескую пару. Политические и экономические аспекты брака еще не были отставлены в сторону, прежде всего в богатых слоях общества, но в глазах Церкви деньги, земли и власть все больше уступали место человеческим чувствам.