Одна из наиболее значительных социальных и экономических трансформаций, испытанных западным обществом и решающим образом сказавшихся на истории семьи, произошла на заре Средних веков. Однако свершилась она незаметно, фактически за кулисами, и осталась почти не отображенной в документах. В поздней Римской империи на территории Европы большую часть земли, сосредоточенной в крупных поместьях (латифундиях), обрабатывали рабы. К 700-м годам, когда, по словам Жоржа Дюби, сельский ландшафт для историков «вдруг заливает свет»¹, огромные плантации исчезают, а на их месте повсюду возникают обособленные или собранные вокруг населенных пунктов небольшие земледельческие хозяйства.

Эта трансформация стала знаком начала длинного периода эволюции, занявшего все Средневековье, в ходе которого отдельные крестьяне и крестьянские семьи совершили переход от рабства через феодальную зависимость к свободе, а рабовладение сменилось обществом свободных людей. Раскрепощенное крестьянство сформировало основной человеческий материал европейской цивилизации².

Как именно происходило это изменение, нам неизвестно. Даже значение терминов, относящихся к статусу крестьян, которые могли бы объяснить, как появился этот класс общества, остается неясным. Одним из важнейших движителей перемен, по-видимому, стал переворот в организации земледелия. Если раньше обширные поля плантаций обрабатывали большие группы рабов, то теперь на маленьких участках или полосах земли трудились отдельные семьи, платившие землевладельцам ренту в форме отработки и части урожая. Основными факторами, повлиявшими на это революционное изменение, вполне вероятно, стали удорожание стоимости рабов в поздние годы Империи и осознание неэффективности рабского труда. Бóльшую производительность обеспечивала не только лучшая мотивация людей, которые работали ради собственной выгоды, но и более рациональная в своей основе организация семьи землепашца в сравнении с командой рабов. Постепенно усердные крестьянские семьи получали моральное, а в терминах Средневековья – «полученное по обычаю», право пользования своей землей, которое они передавали детям.

Вторым рычагом перемен стало освоение новых территорий – расселение людей, свободных или рабов, на пустующих землях. Колонисты расчищали участки, обживали и обрабатывали их, а взамен обретали право постоянного пользования ими. Платить ренту и работать на того, кто организовал переселение, они были обязаны и в этом случае; одновременно формировалось понимание, что право пользоваться землей будет передаваться по наследству в семье колониста³.

Разница в происхождении и статусе крестьян, работавших в новых небольших хозяйствах, отражена в разнообразии латинских терминов, которые использовали для их обозначения. Свободного человека называли liber, потомка рабов – servus или mancipum, новое изобретение римского права – «свободный» человек, обязанный жить в поместье, именовался colonus, а человек промежуточного статуса, который мог быть потомком воина-варвара, посаженного на землю римским правительством, получил название lidus. Статус несвободного земледельца был новым, прежде неизвестным ни римлянам, ни варварам. Несмотря на то что в документах еще несколько столетий продолжали использовать тот же латинский термин – servus, человек, к которому его применяли, был теперь не рабом, а «сервом», и главным его правом, в отличие от раба, таковым не обладавшего, являлось право обрабатывать землю для собственных нужд и самостоятельно организовывать труд своей семьи и свой собственный⁴.

Нет никаких письменных документов, которые содержали бы сведения о размере и структуре семей, работавших в маленьких хозяйствах земледельцев в VI–VII веках. С известной долей определенности говорить можно лишь о том, что крестьянская семья-домохозяйство постепенно становилась главной экономической единицей в земледелии. Другие источники информации об этих первых, важнейших столетиях Средневековья все-таки имеются и освещают многие аспекты семейной жизни. Они делятся на пять категорий.

Первая – постановления церковных соборов, в которых отразилось развитие задаваемых Церковью стандартов поведения в семье, а также, имплицитно, состояние дел в этой сфере, с которым ей приходилось сталкиваться.

Вторая – огромный свод моральных наставлений, известных как пенитенциалы, или покаянные книги. Появился этот специфический жанр церковной литературы в VI веке, его расцвет пришелся на раннее Средневековье, а закат наступил после 1000 года. Пенитенциалам, выходившим из-под пера монахов для помощи исповедникам в наложении покаяний, явно не доставало канонического авторитета, однако они были невероятно популярны, а потому сохранились. Зачастую они фиксировали существовавшие в то время обычаи и правовые нормы варваров. Как и постановления церковных соборов, покаянные книги одновременно описывают и предписывают; они указывают на те аспекты жизни мирян, которые, по мнению монахов, нуждались в исправлении, и определяют, как желательно поступать в той или иной ситуации. Предписанные в них наказания однозначны: за такое-то прегрешение такое-то наказание, обычно пост или воздержание от половых сношений. По образцу германского права, за личный ущерб пенитенциалы часто предписывают налагать штраф⁵.

Третья категория – своды законов (правды) германцев, большинство из которых были кодифицированы на протяжении этого периода.

Четвертая – жизнеописания святых (агиография), литературный жанр, возникший в IV веке и процветавший в течение многих столетий.

Пятая – хроники, особенно составленные Григорием, епископом Турским (538–594 гг.), в «Истории франков» которого содержится целый клад зачастую пикантных, временами мрачных сведений о семейной жизни варварской знати⁶.

В VI веке западноевропейская, германская и романская культуры существовали бок о бок, медленно сплавляясь в нечто единое благодаря союзам и смешанным бракам. В «Истории» Григория Турского галло-романские аристократы, члены старого римского сенаторского класса, занимают отдельное, но равнозначное место рядом с возвышающейся франкской знатью.

Новое государство франков, основанное Хлодвигом, или Кловисом (правил в 481–511 гг.), быстро взяло на себя часть функций германской Sippe, которая тем не менее сохранила значительный авторитет, особенно в сфере права. За преступления – убийство, нападение, изнасилование – с обидчика взыскивала Sippe жертвы, это могла быть кровная месть или вергельд, денежная компенсация. Sippe обвиняемого в преступлении была обязана защищать его, вступая в длительную кровную вражду или выплачивая вергельд в соответствии со статусом жертвы. В первую очередь ответственность за возмещение ущерба ложилась на отца и братьев виновного, затем – на шестерых его ближайших родственников, троих со стороны отца и троих со стороны матери. Родственникам жертвы также полагалась доля получаемых средств. Согласно «Салической правде», вергельд за убитого человека делился на две равные части, первую получали его дети, вторую – родственники с материнской и отцовской стороны.

Ради соблюдения общественного порядка франкские короли старались поставить кровную месть вне закона и добиться того, чтобы виновник преступления лично выплачивал вергельд, но искоренить старый обычай было непросто⁷. Многочисленные примеры кровной мести приводит Григорий Турский в своей «Истории франков». Зачастую эти конфликты были вызваны необходимостью отстоять честь женщин семьи. В конце VI века некий мужчина из Турне осуждал своего зятя за то, что тот пренебрегал женой из-за распутной женщины, а когда незадачливый муж не пожелал исправиться, напал на него и убил самого обидчика и нескольких его родственников. В отместку родня мужа расправилась с убийцей, «так что, – сообщает Григорий Турский, – с той и с другой стороны не осталось в живых никого, кроме одного, у которого уже не было противника». Тогда в распрю включилась более отдаленная родня. Франкская королева Фредегонда велела прекратить вражду, «дабы неуступчивость в раздоре не привела к еще большему несчастью, но ее требованием пренебрегли, и она вмешалась в дело сама. Пригласив на обед троих главных выживших представителей враждующих семей, королева усердно потчевала гостей и их слуг вином, пока господа не опьянели, а слуги не начали клевать носом, после чего дала знак трем своим людям, вооруженным топорами, и те, «размахнувшись, разом их порешили»⁸.

Другой пример семейной солидарности в варварском стиле из сочинения Григория таков: об одной парижанке говорили, что она изменяет своему супругу с другим мужчиной. Родственники мужа потребовали, чтобы отец его супруги поклялся в невиновности дочери, или «пусть она умрет, дабы это бесчестье не запятнало наш род». Отец дал требуемую клятву у алтаря собора Святого Дионисия, но возникла ссора, мужчины обнажили мечи, и в церкви пролилась кровь. Епископ потребовал уплатить штраф, и женщина, как утверждает Григорий, повесилась⁹.

В другом случае священник из Ле-Мана, приверженный обжорству, сладострастию и другим порокам, взял в любовницы женщину, которая была «свободной по рождению и дочерью хороших родителей», коротко обстриг ей волосы, одел в мужское платье и увез в другой город. Когда об этом узнали ее родственники, «поспешили отомстить за позор своего рода». Священника они пленили, но позволили епископу Ле-Мана заплатить за него выкуп и отпустили на волю, а «женщину сожгли»¹⁰.

Сам Григорий тоже полагался на поддержку семьи. Когда один из служивших в его церкви священников попытался подорвать его авторитет, Григорий заметил: «Несчастный не знал, что все епископы, принявшие епископство в Туре, кроме пяти, связаны с моим родом». Григорий заточил смутьяна в монастырь под строгий надзор¹¹.

Против чужаков семья выступала единым фронтом, при этом внутри ее насилие было далеко не редкостью. Соперничество между наследниками, количество которых возрастало благодаря многоженству и конкубинату, являлось плодородной почвой для внутрисемейных конфликтов. По свидетельству Григория, Хлодвиг получил власть над королевством, перебив родных братьев, племянников и кузенов, после чего забрал себе их земли и сокровища. Затем он созвал всех франков и сокрушался перед собранием: «Горе мне, что я остался чужим среди чужестранцев и нет у меня никого из родных, которые могли бы мне чем-либо помочь в минуту опасности!» Жалобы его были лицемерны. Григорий замечает: «Но это он говорил не из жалости к убитым, а из хитрости: не сможет ли он случайно обнаружить еще кого-либо [из родни], чтобы и того убить»¹².

В отличие от римской патрилинейной системы родства, в средневековом обществе вплоть до 1000 года доминировала система билатеральная: родословная велась (на протяжении всего нескольких поколений) и по мужской, и по женской линиям. Социальный статус семьи в равной мере определяли обе стороны, обязанности и права родственников, такие как уплата или получение вергельда, распределялись одинаково. Система была эгоцентрической, то есть сеть родственников строилась вокруг конкретного человека, с которыми он был связан узами взаимных обязательств и отрегулированных обычаем отношений¹³.

В соответствии с сущностью билатерального родства, как показывает хроника Григория Турского, братья и сестры у франков, став взрослыми, сохраняли близкие отношения. Король Хильдеберт I (правил в 511–558 гг.) отправился в Испанию спасать свою сестру Хлотхильду от мужа Амалариха, арианина, который третировал ее из-за того, что она была католичкой. Хлотхильда послала брату «платок, пропитанный ее кровью», пролившейся, когда муж ее ударил¹⁴. Бертрамн, епископ Бордо, защищал свою сестру Бертегунду, которая покинула супруга и вступила в основанный матерью монастырь, ослушавшись приказа короля Гунтрамна (ум. в 593 г.), который велел ей вернуться к мужу и детям¹⁵.

Брачные альянсы играли важную роль в политике королевства франков, особенно союзы между знатью варваров и представителями старого галло-римского сенаторского класса. Женщины, по-видимому, активно участвовали в этой стратегической брачной игре.

Страницы книги епископа Григория полнятся именами, которые представляют собой смесь германских и романских. Со времен Цезаря система именования в Риме претерпела серьезные изменения, в чем нашли отражение упадок древних родов и возросшее генеалогическое уважение к женщинам. Сам Григорий, римлянин, который возводил происхождение к сенатору II века н. э., носил имена своего отца, деда с отцовской стороны и прадеда по матери – Григорий Флоренций Георгий. Однако его двоюродного деда, тоже римлянина, звали просто Гундульф, по обычаю германцев, постепенно вытеснявшему римский. Одно имя, которое носили германцы, брали из набора родовых имен и могли повторять из поколения в поколение или чередовать (Теодорих, Теодебальд; Сигиберт, Дагоберт, Хариберт)¹⁶.

Женщины в VI веке получали равную долю наследства в деньгах и движимом имуществе, но обычно не в земельной собственности. Большинство сводов законов германцев отдавали землю в равных долях сыновьям (долевое наследование), не отдавая преимущества старшему. При отсутствии сыновей законы либо назначали наследницами дочерей, либо ставили их вторыми в очереди после ближайших родственников-мужчин. Однако отсутствие наследников мужского пола было редкостью, по крайней мере среди знати. Благодаря полигамии, конкубинату и легкости развода, проблема была скорее противоположной. Множество сыновей, недовольных тем, что их доли слишком малы, начинали оспаривать установленные правила и биться за свои интересы насмерть¹⁷.

Долевое наследование со сходными результатами распространялось и на королевства, а не только на земельные владения. Королевство Хлодвига было поделено между четырьмя его сыновьями, которые строили козни, убивали и сражались друг с другом, пока не осталась только одна ветвь рода. В «Истории» Григория Турского описано множество подобных эпизодов кровавой борьбы.

На протяжении раннего Средневековья старые представления германцев о браке вступали в противоречие с новым учением Церкви. Споры утихали по мере того, как Церковь уточняла и расширяла свое учение, одновременно с этим обретая власть внедрять его. Экзогамия и запрет на инцест составляли одну спорную область, вызывавшую в этот период конфликты. Сначала Церковь выступила с суровой критикой браков, заключенных со свойственниками, церковные соборы один за другим объявляли их «кровосмесительными». В пенитенциалах (к примеру, в «Канонах св. Патрика») приводилось библейское суждение: «Ведь сказал Господь, „и будут два одною плотью [Мф. 19: 5]“, поэтому жена твоего брата – сестра тебе». Третий собор духовенства в Париже (ок. 557 г.) постановил: «Кровосмесительные браки запрещены, а именно с вдовой брата, с тещей, с вдовой дяди, с сестрой жены, с невесткой, с теткой»¹⁸. Григорий I Великий (папа в 590–604 гг.), отвечая на вопросы, поставленные перед ним святым Августином Кентерберийским (ум. ок. 604 г.), писал, что брак с мачехой или невесткой «смертный грех», потому как супружество соединяет двоих людей в одну плоть и в законе сказано: «Наготы отца твоего не открывай». Иоанна Крестителя, утверждал папа Григорий, казнили за то, что он отстаивал эту истину, когда осуждал кровосмесительный брак Ирода с женой брата¹⁹.

К несчастью, такие браки зачастую были очень удобными. Один из франкских королей, Хлотарь I, женился на вдове своего брата, а позднее – на сестре жены. Другой, Меровей, взял в супруги вдову дяди. Король вестготов Леовигильд (ум. в 586 г.) женился на вдове брата. С другой стороны, отдельные люди и семьи иногда находили позицию Церкви полезной, как, например, в тех случаях, когда два матримониальных проекта вступали в конфликт и одна амбициозная семья могла обвинить другую в умысле на инцест или в его совершении. В течение VI столетия церковные установления постепенно пересилили все прочие и были одно за другим включены в светское право. В 596 году Хильдеберт II ввел в действие закон, предусматривавший смертную казнь для мужчины, который брал в жены вдову своего отца или сестру жены, а также для вдовы, выходившей замуж за брата мужа. В самом начале VII века Хлотарь II, дед которого женился на сестре своей здравствующей супруги, повелел казнить некоего знатного мужчину, женившегося на своей мачехе²⁰.

Римское право запрещало брак между партнерами, находившимися ближе чем в четвертой степени родства, имея в виду теток, дядьев, племянников и племянниц, но предоставляя право на вступление в брак двоюродным братьям и сестрам. Церковь сначала соглашалась с этим, однако после собора в Агде (506 г.) запретила супружеские союзы между кузенами и кузинами и даже их детьми (троюродными братьями и сестрами)²¹. Папа Григорий дал обоснование этому в евгеническом ключе – для предотвращения вырождения: «Но опыт показывает, что потомство от таких браков недолговечно»²². «Пенитенциал Феодора» (конец VII в.) различал три категории «проблемных» брачных партнеров: троюродные братья и сестры (их признавали свободными для заключения брака); двоюродные братья и сестры (им запрещалось вступать в супружество, но к ним было терпимое отношение, если они уже женаты); и близкие родственники, которые, если заключили брак, должны быть разведены²³.

Некоторое время проблема инцеста и экзогамии оставалась непроясненной. В отношении полигамии и конкубината Церковь сформулировала вполне четкие принципы, но продвигалась к их реализации неспешно. Короли и знать в VI–VII веках по-прежнему имели любовниц, содержали многочисленных жен и отвергали одну супругу, чтобы взять другую, для чего не утруждали себя соблюдением бóльших формальностей, чем слово и жест²⁴. Обычной практикой для молодого человека было иметь любовницу до брака. Когда Хильдеберт II женился в возрасте пятнадцати лет, у него уже были сожительница и сын. Хлодвиг II вступил в связь с девушкой-рабыней еще до того, как ему стукнуло пятнадцать, и позже женился на ней²⁵.

У Хлотаря I было по крайней мере две жены одновременно, возможно – даже четыре. Его сын Хариберт, очарованный двумя сестрами из свиты своей жены, отверг супругу и женился последовательно на обеих, втиснув между ними еще одну жену – дочь пастуха. Святой Герман, епископ Парижский (ум. в 576 г.) отлучил от Церкви любвеобильного короля, который не желал обуздывать свои страсти и слушать чьих-либо наставлений; смерть последней супруги Хариберта Григорий Турский с удовлетворением расценил как «суд Божий»²⁶. Брат Хариберта Хильперик женился на вестготской принцессе Галсвинте, «хотя у него было уже много жен»²⁷. Дагоберт I отказался от одной жены и женился на трех других одновременно, при этом он имел столько любовниц, что хронист Фредегар заявил: у него не хватит места перечислить их всех²⁸.

Тем не менее к VIII веку принцип иметь в одно время одну жену наконец получил существенное признание, хотя короли и знать по-прежнему были далеки от того, чтобы подавать в этом отношении пример.

Другим спорным вопросом являлось согласие на брак. Из двух его типов противоречия вызывало лишь согласие на брак жениха и невесты. То, что никакое супружество невозможно без одобрения родителей и родственников, было давно установившейся традицией. Единственным относившимся к этой проблеме библейским высказыванием является предписание апостола Павла: «Жена связана законом, доколе жив муж ее; если же муж ее умрет, свободна выйти, за кого хочет, только в Господе» (1 Кор. 7: 39), однако Отцы Церкви позаимствовали идею о необходимости согласия жениха и невесты из римского права, и Исаак, комментатор посланий Павла, живший в IV веке, прагматично заметил: «Брак без желания обычно плохо заканчивается»²⁹. Церковь постепенно внедряла свои нормы, хотя в свете того, что браки заключались в раннем возрасте и родители проявляли большой интерес к этому процессу, настоящее согласие молодых оставалось под вопросом. Юноши теоретически были свободны в выборе брачного партнера, как только достигали совершеннолетия – по разным сводам законов это могло происходить в возрасте от двенадцати до пятнадцати лет, – однако почти всегда по экономическим причинам им все же требовалось родительское одобрение, а вот девушки равной свободы выбора не получали, даже когда становились совершеннолетними (в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет). «Правда лангобардов», кодифицированная в VII веке, позволяла отцу или брату девушки подыскать ей жениха, не спрашивая у нее согласия³⁰. Тем не менее уже в середине V века в «Канонах св. Патрика» хотя и признавалось, что «чего желает отец, то девица должна исполнять, так как мужчина – глава женщины», при этом утверждалось, что «после отцу следует поинтересоваться, чего хочет девушка»³¹. Позже «Пенитенциал Феодора» пошел еще дальше: «Девушка семнадцати лет имеет власть над своим телом… После этого возраста отец не может принуждать дочь к браку против ее воли»³².

Но даже если принуждение и не считалось приемлемым, родительское одобрение было необходимо. Своды законов варваров единогласны в требовании уплаты крупного вергельда человеком, женившимся на девушке без согласия ее отца, и Церковь подкрепляет это установление светского права каноническим. Четвертый собор в Орлеане (541 г.) провозгласил: «Никому не позволено жениться на девушке против воли ее родителей под угрозой отлучения от Церкви»³³.

Одним из способов обойтись без родительского одобрения было похищение невесты, что оставалось обычным явлением в раннем Средневековье; совершались такие умыкания как с согласия женщины, так и без него. В начале VI века составители законов в основном заботились о компенсациях семье и обиженному мужчине – жениху или супругу, – дабы не допустить кровной вражды. Для насильников и похитителей была составлена брачная формула, произнося которую преступник превращался в жениха и совершал публичное покаяние: «Дражайшая и любимая супруга, так как людям известно, что я похитил тебя против воли твоей и твоих родителей и этим преступным похищением связал тебя со своей судьбой, а жизни моей могла бы грозить опасность, если бы священники и уважаемые люди не восстановили согласие и мир, было решено, что я наделю тебя тем, что полагается в виде [дара]. А потому во искупление вины я передаю тебе [список вещей]…»³⁴

Не все своды законов допускали браки после умыкания невесты, даже если сама похищенная не возражала. Согласно некоторым с виновного взыскивали крупный штраф или заключенный таким образом супружеский союз объявляли незаконным. Церковный собор (557 г.) предписывал отлучать от Церкви того, кто украл девушку против воли ее родителей. Король Хильдеберт в 596 году приказал карать смертью за насильственный увоз и, даже если женщина была готова вступить в брак, при отсутствии родительского согласия приговаривал виновную пару к изгнанию или смерти³⁵.

Обычная свадебная церемония у германцев, как и во времена Тацита, состояла из трех элементов: помолвка, договор об условиях и свадебное торжество. По свидетельству Григория Турского, помолвка завершалась тем, что жених дарил невесте кольцо, пару туфель и целовал ее. Родным девушки он преподносил arrha – символический выкуп за невесту, само название на латыни означало задаток, который гарантирует получение товара. Заключенную таким образом помолвку можно было расторгнуть только по взаимному согласию, наказание за разрыв было более тяжелым для женщины, чем для мужчины³⁶.

Однако arrha ни в коем случае не являлся единственным обязательным для жениха взносом. На протяжении VI и VII веков экономическая направленность брака у германцев значительно изменилась. Если раньше выкуп за невесту целиком отходил семье девушки, теперь предсвадебный подарок подносили самой новобрачной, его дополнял Morgengabe – утренний дар, который невеста получала после брачной ночи в знак признания того, что она отдала жениху свою девственность, а он консумировал брак. Размеры подарка невесте и Morgengabe обычно определяли при обсуждении условий брака в денежном выражении, но на деле их все чаще выделяли в форме земельных участков, и таким образом они становились не просто приданым невесты, но составляли часть нового совместного хозяйства молодых супругов. В «Рипуарской правде» обычный размер утреннего дара определялся суммой в пятьдесят солидов, четвертью вергельда свободного мужчины или стоимостью двадцати пяти быков³⁷.

Таким образом, брак больше не рассматривался в качестве союза, заключаемого по взаимному согласию, как у римлян, недостаточно было и просто купить невесту, как было раньше принято у германцев, теперь о вступлении в супружество свидетельствовали первая интимная близость и подарки невесте. «В раннем Средневековье, – пишет Диана Хьюз, – брак считался состоявшимся после первой брачной ночи, а Morgengabe символизировал это». Церковь не могла остаться в стороне от этих изменений и установила свои правила. Папы и церковные соборы заявляли: для легализации брака требуется, чтобы жених одарил невесту³⁸. Одновременно старый mundium, или формальная власть над невестой, отчасти утратил свою важность. «Лангобардская правда» – свод законов, кодифицированный в 643 году, при короле Ротари, – признает браки, где мужья такой власти не обретали³⁹.

Невеста не приносила жениху ни земли, ни денег, ее вкладом было приданое, состоявшее из вещей: у бедняков – постельного белья и утвари, чтобы вести хозяйство, у аристократии – украшений, одежды и мебели. Принцессу франков Ригунту сопровождали пятьдесят груженых возов, когда она отправилась в Испанию, чтобы выйти замуж за сына короля вестготов. К несчастью, стража принцессы украла большую часть сокровищ, а остальное похитил герцог Тулузы. Вернувшись домой, опозоренная Ригунта, по словам Григория Турского, «предавалась разврату»⁴⁰.

Мало информации сохранилось о свадебной церемонии в VI веке. Публичность была существенным фактором; собор в Арле, который сделал обязательным одаривание невесты, также постановил: «И никто не может жениться, не объявив о бракосочетании во всеуслышание»⁴¹. Благословение священника стало отныне во многих местах обычным, хотя и не обязательным дополнением.

Несмотря на то что церковная догма о нерасторжимости брака входила в явное противоречие как с римскими, так и с германскими законами, соборы духовенства в первые два столетия Средневековья почти не пытались бороться с разводами, а те усилия, которые все-таки предпринимались, в основном не давали результата. Существовавшая в то время правовая формула начиналась ясно: «Поскольку между таким-то и его женой нет мира, по слову Божию, но правит раздор, и они вследствие этого не могут жить в согласии, а оба хотят разойтись, что и сделали… Они решили, что каждый из них свободен пойти на службу Господу в монастырь или заключить новый брак»⁴².

Согласно германскому закону мужчина по-прежнему мог отвергнуть свою жену на основании нескольких причин: бесплодие, супружеская измена (за такое преступление он также мог убить и ее, и любовника) или болезнь, которая мешает ей исполнять супружеский долг. Если супруг был готов отказаться от собственности жены и выплатить ей отступные, ему вообще не нужно было никак оправдываться. Жены, со своей стороны, не могли инициировать развод, даже если супруг изменял им. Составители сводов законов сосредоточивались лишь на защите интересов семьи и разделе имущества, вопросы морали их не интересовали.

Церковь же, напротив, прежде и больше всего волновала нравственная сторона проблемы, но она действовала с оглядкой. Собор в Агде (506 г.) постановил, что мужчина не может отказаться от жены, не представив дело на рассмотрение епископального суда. Это правило по большей части игнорировалось⁴³. Позднейшие соборы (в Компьене в 757 г. и Вербери в 758-м или 768-м) одобрили несколько оснований для развода: проказа, умысел на убийство мужа, вступление супруга в религиозный орден, попадание одного из супругов в рабство. Положение, введенное собором в Вербери, выделяло одно особое и трогательное исключение в случае порабощения: если один из супругов продал себя в рабство, чтобы спасти семью от голода, оставшемуся свободным запрещалось снова вступать в брак⁴⁴.

Пенитенциалы осторожно рекомендовали враждующим супругам проявлять терпение, но не доходили до того, чтобы запрещать развод. «Покаянная книга Финниана» увещевала: мужу не следует отказываться от бесплодной жены, так как Господь еще может поступить с ними так же, как с Авраамом и Саррой, то есть даст им детей. Даже если жена совершила прелюбодеяние, муж «не должен брать себе другую, пока первая еще жива»; в действительности, если она исполнила покаяние, ему нужно взять ее обратно «как рабыню, в благочестии и покорности». Отвергнутой жене тоже не следовало выходить замуж, но полагалось ждать «в терпеливом благочестии», пока муж не примет ее назад. Любой из супругов, повинный в прелюбодеянии, должен был нести покаяние в течение года, жить на хлебе и воде и спать один⁴⁵.

«Пенитенциал Феодора» недвусмысленно заявляет, что женщина не может развестись с мужем даже в случае его измены, развод допустим лишь при условии, что супруг ее хочет уйти в монастырь; законный брак на самом деле нельзя было расторгнуть без согласия обеих сторон. И все же в первом браке любой из партнеров мог дать другому разрешение вступить в монастырь, а на мужчину, который отверг свою жену и женился вновь, в качестве наказания лишь накладывали длительное покаяние⁴⁶. Если женщина могла доказать, что ее супруг страдает половым бессилием, брак расторгали и она получала право снова выйти замуж⁴⁷. Если жена покидала мужа, «гнушаясь его», и отказывалась вернуться, мужу следовало терпеливо ждать пять лет, после чего он «с разрешения епископа» мог вновь жениться⁴⁸. Феодор выражал надежду, что даже прелюбодейка может примириться с супругом, и в таком случае «ее наказание возлагается не на духовных лиц, а находится во власти мужа»⁴⁹.

Церковь не поощряла вторичное вступление в брак и в этом более-менее сходилась с германскими правом и обычаем, которые пеклись о защите собственности и детей от первого брака. «Покаянная книга Феодора» определяет наказания: за второй брак – год постов по средам и пятницам, а также три раза по сорок дней; за третий – семь лет постов. Однако при этом период ожидания предписывался весьма умеренный: месяц для вдовца, год для вдовы⁵⁰.

Более деликатную проблему для Церкви представляли браки духовенства. В соответствии с мнением апостола Павла, который придавал целомудрию столь большое значение, священникам уже в III веке н. э. было запрещено жениться. Это не помешало многим мужчинам, состоявшим в браке, принести обеты, включая видных в миру людей – губернаторов, сенаторов и военачальников, которые обратились в христианство и стали епископами. Поместный собор духовенства в Эльвире, Испания, в 306 году постановил, что священники и епископы, женатые или холостые, должны воздерживаться от половых сношений, однако более представительный Вселенский собор в Никее в 325 году после обсуждения проблемы уклонился от окончательного решения в пользу полового воздержания духовных лиц⁵¹. Этот вопрос не представлял проблемы до VI века, когда церковные соборы впервые запретили священство мужчинам, которые были женаты более одного раза или женились на вдовах, одновременно разрешив посвящение в сан другим женатым людям. Возник вопрос: могут ли священники и прелаты спать со своими женами или они обязаны избегать осквернения плотской любовью? Поместные соборы духовенства начали вменять это им в обязанность. «Епископ должен относиться к своей супруге как к сестре», – постановил четвертый Орлеанский собор в 541 году. Понимая, как трудно проследить за выполнением этого правила, собор вынес решение, что каждый женатый священник, дьякон или иподьякон «должен постоянно иметь при себе служку, который будет следовать за ним повсюду и ложиться спать в той же комнате, что и он. Семеро иподьяконов, причетников или мирян должны сменять друг друга при исполнении этой обязанности», потому как «люди должны не уважать, а презирать священника, который сношается со своей женой, ведь, вместо того чтобы быть учителем покаяния, он есть учитель распутства»⁵².

Григорий Турский повествует о нескольких женатых епископах. Когда некий знатный бретонец, по имени Маклиав, стал епископом Ванна, он оставил свою жену, но, унаследовав семейное поместье, отрекся от обетов и вернул супругу. Маклиава отлучили от Церкви⁵³. Епископ Клермон-Феррана Урбикус, обращенный в христианство выходец из сенаторской семьи, отправил свою жену жить отдельно от него монахиней в духовной обители. Однако женщина эта, «движимая волей самого дьявола», который «разжег в ней вожделение к мужу и обратил во вторую Еву», однажды ночью явилась во дворец епископа и, найдя всё запертым, колотила в двери с криком: «…Епископ! […] Зачем ты пренебрегаешь своей спутницей? Почему ты глух к наставлениям Павла, ведь это он написал: „Не уклоняйтесь друг от друга, чтобы не искушал вас сатана“ [1 Кор. 7: 5]. Видишь, я возвращаюсь к тебе и прибегаю не к чужому, а к собственному сосуду». «…Она наконец охладила благочестие епископа. Он велел впустить ее в опочивальню и, разделив с ней супружеское ложе, отпустил ее». Позже, исполненный раскаяния, он отправился в один монастырь своей епархии, чтобы, «стеная и плача», нести там покаяние, и по прошествии некоторого времени вернулся в свой город. После той ночи его жена забеременела и родила ему дочь, которая стала монахиней. Епископ и его супруга никогда больше не жили вместе, но жену и дочь похоронили рядом с ним⁵⁴.

Большинство епископов, похоже, решали эту проблему, либо совершенно расставаясь со своими женами, либо продолжая жить под одной крышей, но воздерживаясь от половых сношений. Со временем все согласились с тем, что епископы должны быть целомудренными, духовные лица более низкого ранга (и младшие по возрасту), если уже были женаты, когда их посвящали в сан, могли и дальше вести обычную супружескую жизнь. В конце VII века это правило было оглашено Трулльским собором в Константинополе, и более трех столетий женатые священники повсюду в католической Европе воспринимались как норма.

В первые столетия Средневековья перемен во властных полномочиях мужа и отца не произошло. Римский брак sine manu, при котором женщина оставалась членом семьи отца, исчез, а законы германцев такую форму супружества вообще никогда не признавали. У них жены всегда были строго подчинены mundium – воле своих супругов. И все же власть средневековых мужей над женами, младшими сыновьями и незамужними дочерьми не была абсолютной, в отличие от власти римских paterfamilias. Германские «правды» по-разному ограничивали права главы семейства, но большинство предусматривали, что сыновья по достижении совершеннолетия становятся независимыми от своих отцов, что с женами следует советоваться по важным вопросам, что мужья не могут продавать собственность своих жен без их согласия, а вдовы сохраняют контроль над своим наследством и опеку над младшими детьми.

Ни церковные правила, ни пенитенциалы, ни германское право при этом не упоминают о злоупотреблениях отцовской или родительской властью. Отцы по-прежнему могли отказываться от младенцев и продавать детей. Для борьбы с этими обычаями франкские короли объединились с Церковью.

На эмоциональные отношения внутри семьи источники проливают мало света. Многие браки франкских королей, описанные Григорием Турским, видимо, были мотивированы чувствами в не меньшей мере, чем политическими соображениями. Хронист пишет, что, женившись на Ингунде, Хлотарь I «любил ее одну» и женился на ее сестре, потому как «воспылал страстью»⁵⁵. Король Хариберт «очень любил» двух сестер, которые служили его жене⁵⁶. Однако Григорий использует слово «любовь» в двух смыслах. Король Хильперик свою жену, вестготскую принцессу, «даже очень любил, ведь Гасвинта привезла с собой большое богатство». И он также любил Фредегонду, на которой женился до Галсвинты. Две свои привязанности Хильперик примирил, приказав задушить Галсвинту и захватив ее приданое⁵⁷.

Не существует дневников, личных воспоминаний или трактатов о морали, которые могли бы показать нам, каково было отношение к детям в VII и VIII веках, однако Григорий Турский проливает свет на этот неясный вопрос, в результате становится очевидно, что даже в ту жестокую эпоху люди не были безразличны к детям. Григорий описывает эпидемию дизентерии. Болезнь «прежде всего поражала детей и уносила их в могилу. Мы потеряли милых и дорогих нам деток, которых мы согревали на груди, нянчили на руках и сами, приготовив пищу, кормили их ласково и заботливо. Но, вытерев слезы, мы говорим вместе с блаженным Иовом: „Господь дал, и Господь и взял…“»⁵⁸ Даже Хильперик, «Нерон и Ирод нашего времени», и его грозная супруга Фредегонда, потеряв двух маленьких сыновей во время эпидемии, выражали глубокую печаль. Фредегонда «била себя в грудь кулаками», говорила, что в наказание за жадность они с Хильпериком теряют «прекраснейшее из того, что у нас было», и в желании искупить грех зашла так далеко, что приказала сжечь налоговые книги. Потом они «с глубочайшей печалью» похоронили детей⁵⁹. Несколько лет спустя супруги были «повержены печалью», когда от дизентерии умер их третий сын, всего лишь двух лет от роду. Королева Фредегонда собрала «одежду… из шелка или из другой материи», а также все прочие вещи, и сожгла их, даже переплавила золотые и серебряные предметы, «чтобы ничего не осталось в прежнем состоянии, что могло бы вызывать у нее печальное воспоминание о сыне»⁶⁰.

Подтверждения того, какое отчаяние испытывали простые родители, сталкиваясь с такими напастями, дают пенитенциалы, где упоминаются матери, прибегающие ради спасения детей к магическим средствам. Одним из самых крайних, за которые полагалось нести самое строгое покаяние, было такое: мать клала больного ребенка на крышу дома или в печь, «чтобы исцелить его от лихорадки»⁶¹.

Камни на могилах детей являют дополнительные свидетельства родительских чувств. Среди надписей VI века, собранных в церкви Сент-Андре-ле-Ба во Вьене, имеются более дюжины эпитафий, посвященных детям в возрасте от двух до шестнадцати лет. Большинство, такие как семилетний Дилцит и трехлетняя Валерия, удостоились нескольких общепринятых слов «Покойся в мире» с надеждой на воскресение. Некоторые эпитафии, к примеру посвященная Маруцию, возраст которого старательно обозначен – «три года, шесть месяцев и восемь дней», сохранила для нас имена родителей (Элцентиан и Палеста), которые «положили его здесь с любовью».

Покаянные книги предписывали суровое наказание за детоубийство, но относились к нему как общепризнанной альтернативе абортам и контрацепции. Кары ужесточались в соответствии с тремя стадиями: убийство эмбриона до появления признаков жизни (прежде чем «душа вошла в тело»), после «одушевления» и после рождения. «Пенитенциал Феодора» предписывал годичное покаяние, если женщина добилась выкидыша до того, как у зародыша проявились признаки жизни; три года, если после зачатия прошло больше сорока дней, и десять лет, если она убила ребенка после того, как родила его. Послабления были сделаны для случаев, когда виновницей двигали экономические мотивы: «Если бедная женщина убьет ребенка, пусть проходит покаяние семь лет»», а не десять⁶². «Пенитенциал Колумбана» (ок. 600 г.) карал «мирянина или женщину» годом на хлебе и воде и двумя годами воздержания от вина и мяса, если они «приспали» ребенка, то есть убили его, случайно придавив, когда поворачивались в постели. Такие несчастные случаи часто упоминались в покаянных книгах более позднего времени и юридических документах вплоть до современности⁶³.

Появление у детей физических изъянов родители обычно приписывали собственной греховности, и таких малышей часто продавали или убивали. Григорий Турский рассказывает о женщине, которая объясняла уродство своего ребенка тем, что он был греховно зачат в воскресенье, и продала свое дитя, чтобы стереть это горькое воспоминание. Сходным образом отец святой Одилии, видя в ее слепоте наказание за свои проступки, приказал убить ее. Но вмешалась мать и спасла девочку⁶⁴.

Сексуальность занимает важное место в покаянных книгах, составители которых последовательно повторяли взгляды на этот вопрос Павла и Августина. «Мы рекомендуем и призываем к тому, чтобы в браке была умеренность, – заявляет «Покаянная книга Финниана», – так как брак без умеренности не праведен, но греховен, и [супружество] дозволено Господом не для сладострастия, а ради обретения детей»⁶⁵. Папа Григорий I считал, что обычай приглашать кормилиц распространялся из-за того, что женщины желали половой близости, от которой обычно отказывались, пока ребенка не отлучат от груди. «Дурной завелся обычай… женщины не хотят кормить грудью… и отдают [своих детей] другим женщинам питать их сосцами»⁶⁶.

Идеальным представлялся союз на чисто духовной основе. Григорий Турский излагает поучительную историю об Инъюриозе, богатом молодом человеке из сенаторской семьи, жившем в Клермон-Ферране, который женился на девушке из того же социального слоя. Когда после свадебной церемонии молодых отвели в спальню, невеста горько расплакалась и сказала: «…Я решила сохранить для Христа свое тело непорочным. […] Я должна была… надеть одеяние непорочности. И подвенечное платье стало для меня бременем, а не честью… Я пренебрегаю твоими обширным землями, ибо я стремлюсь к радостям райской жизни». От ее слез молодой человек проникся состраданием, однако возразил, что их родители – самые родовитые люди в Клермоне, а они – единственные их потомки; брак был затеян ради того, чтобы появились дети и чтобы, «когда они покинут этот мир, не был наследником чужой». Но в конце концов молодой муж сдался: «…Если ты хочешь воздержаться от вожделения плоти, я разделю твое желание». Григорий заключает: «И, обнявшись, они заснули. После этого они прожили вместе, почивая на одном ложе, много лет и сохраняли невинность, достойную похвалы». После смерти их похоронили в разных могилах, но, по свидетельству Григория, оказалось, что гробницы стоят рядом, – это было «чудо, явившее их непорочность»⁶⁷.

Церковь восхваляла самоограничение и в то же время придавала важное значение другому тезису Павла: супружескому долгу, обязанности брачных партнеров удовлетворять желания друг друга как средству борьбы против похоти. Муж и жена могут договориться между собой и дать обет воздержания, но это решение не должно быть односторонним; такие постановления выносили церковные соборы VI века.

Большинство пенитенциалий предписывали отказ от половых сношений во время Великого поста. «Покаянная книга Финниана» рекомендовала не вступать в интимную близость в течение трех сорокадневных периодов в течение года, а также по субботам и воскресеньям. Избегать плотской любви следовало на протяжении всей беременности жены или по крайней мере трех последних месяцев, а также в течение сорока дней после родов⁶⁸. «Пенитенциал Феодора» доходит до утверждения, что «мужу не следует видеть свою жену обнаженной»⁶⁹. В целом находились под запретом «неестественные» способы половых сношений, то есть любые отклонения от позиции «женщина на спине, мужчина сверху», которую считали наиболее благоприятной для зачатия. Если мужчина входил в свою жену сзади, наказание следовало сравнительно легкое, особенно при первом нарушении запретов. Но за анальный половой акт «ему следовало нести покаяние, как тому, кто грешил с животными». Оральный секс считался «худшим из грехов»⁷⁰. Такие практики не только расценивались как неестественные, их порицали еще и потому, что они предотвращали беременность. Как ни странно, но контрацепция сама по себе в ранних пенитенциалах не упоминается.

Полный спектр наказаний применялся к повинным в прелюбодеянии, причем духовным лицам грозили более суровые кары, чем мирянам. Принимались во внимание и другие обстоятельства: была ли их партнерша девственницей? женой соседа? «Пенитенциал Колумбана» устанавливал, что мирянин, зачавший ребенка с чужой женой, должен провести в покаянии три года, «воздерживаясь от вкусной пищи и своей жены»; кроме того, он обязан уплатить штраф обиженному мужу. Прелюбодеяние со вдовой влекло за собой годичное покаяние; с девушкой – двухлетнее и возмещение «цены за ее позор» родителям; но если мужчина решал жениться на ней, обоих партнеров подвергали всего лишь годичному покаянию⁷¹.

Мастурбация, гомосексуализм и скотоложство сурово карались, наказания были строже для церковников, чем для мирян, и для мужчин, чем для мальчиков. Духовных лиц подвергали сложно градуированным наказаниям за грехи, которые ранжировались от «сладострастных фантазий» или «греховных мыслей» через ночные испускания (поллюции), «знакомство» с женщиной, половые сношения с женщиной, мастурбацию и секс с мужчиной или мальчиком до «блуда со зверьми». Наказывалось даже намерение согрешить, хотя и не так тяжко, как совершение греха: «Покаянная книга Финниана» налагала строгую епитимью на священника или монаха, который «вступал в связь со [многими женщинами] и отдавался в их похотливые объятия», для клирика же, который «вожделел к деве или любой женщине в сердце своем, но не произносил [свои желания] губами», наказание было легче, чуть более суровое грозило тому, кто «долгое время испытывал похоть и не мог удовлетворить свое желание», а потому «совершил прелюбодеяние с нею в сердце своем»⁷². Грех мужчины, который воспользовался преимуществами своего возраста или положения, особенно если он – лицо духовного звания, считался более тяжелым, будь то блуд исповедника с кающейся или прелата с юношей. Наказания для мужчины, который, имея жену, совершал грех мастурбации или скотоложства, были строже, чем для холостяка.

Большинство предписаний касательно полового поведения в покаянных книгах относятся к мужчинам, однако в «Пенитенциале Феодора» перечислены наказания и за женский гомосексуализм: «Если женщина грешит с женщиной, она должна нести покаяние три года». Если у нее есть муж, она заслуживает более суровой кары⁷³.

Проституция, как и борьба с зачатием, в ранних покаянных книгах не упоминается и, очевидно, имела малое распространение в начале Средневековья, когда жизнь проходила по большей части в сельской обстановке.

Отношение к инцесту в пенитенциалах довольно любопытное. Покаяния предписываются за половую близость между матерью и сыном (антрополог Робин Фокс характеризует такие связи как «редкие или не существующие» в современном обществе), а также между братом и сестрой (по классификации Фокса – необычные)⁷⁴. «Тот, кто растлил свою мать, должен нести покаяние три года с вечным паломничеством»[5], – объявлял в VII веке «Пенитенциал Каммина»⁷⁵, тогда как «Пенитенциал Феодора» определял наказание за такой грех в пятнадцать лет покаяния или в семь «с вечным паломничеством». Феодор предусматривает схожее покаяние за инцест брата с сестрой. А «если мать имитирует акт прелюбодеяния со своим малолетним сыном, она должна воздерживаться от мяса три года и не принимать пищи один день в неделю, то есть до вечерни»⁷⁶. Не упоминают покаянные книги отношения между отцом и дочерью, которые Робин Фокс считает «простым и наиболее обычным типом». Хотя «История» Григория Турского является подлинным каталогом различных преступлений, по большей части связанных с кровопролитием, только один раз в ней как будто упоминается инцест: некий малозначительный франкский король «так погряз в распутстве, что не мог удержать рук даже от женщин своей семьи. У него был советник, по имени Фаррон, имевший такие же грязные привычки». Григорий не уточняет, были эти женщины дочерьми или невестками короля⁷⁷.

О материальной среде, в которой обитала семья в VI–VII веках, сведений до наших дней дошло мало. В постримской Европе каменное строительство было редкостью, и от него сохранилось очень немногое. Даже богачи в основном жили в деревянных домах. Григорий в своей книге описывает, как один преуспевающий человек из Веле поймал и заманил в свой дом пьяного врага, слуги заперли двери, «сделанные из деревянных досок», навалили вокруг стен и на крышу снопы пшеницы, так что дом, «покрытый снопами, вовсе не был виден», после чего подожгли его⁷⁸. Граждане Шатодёна отомстили за нападение жителям Орлеана и Блуа, «не оставив у них ничего ни в доме, ни вокруг дома, ни самих домов»⁷⁹. Один франкский военачальник при нападении на Тур «разрушил сам [епископский] дом, сбитый гвоздями», и солдаты набили ими сумы, как ценной добычей⁸⁰. Многие строения были сделаны из плетней с обмазкой, к примеру часовня рядом с одними из городских ворот Парижа, описанная Григорием, «История» которого полнится сведениями о горящих городах⁸¹.

В сочинении Григория встречаются и отрывочные сведения о внутреннем убранстве жилищ: в доме, где Фредегонда принимала членов враждующих семей, имелись скамьи и обеденный стол, который легко убирался, как заведено у франков и что повсеместно вошло в обычай в Средние века; слуги гостей ели в том же помещении, где и их хозяева⁸². Домоправитель дочери Фредегонды, Ригунты, убил своего помощника (и был убит сыном последнего) за то, что тот не выполнил его приказание «подмести в доме и накрыть скамьи покрывалами»⁸³. У богачей еду гостям подавали на золотой и серебряной посуде, хотя некоторые предметы столовой утвари были сделаны из дерева. Принимая Григория на пиру в Орлеане, король Гунтрам хвастал, что у него есть поднос весом в 170 фунтов⁸⁴. Королева Брунгильда послала «из золота и драгоценных каменьев щит удивительной величины» королю Испании, «вместе с двумя деревянными чашами… отделанными тоже золотом и драгоценными каменьями»⁸⁵.

Археологические находки говорят о том, что первые два столетия Средневековья стали свидетелями зарождения европейской деревни. На смену изолированным хозяйствам земледельцев античных времен пришли небольшие скопления жилых строений, которым по-прежнему недоставало самых заметных характерных признаков более позднего средневекового поселения – церкви или замка, вокруг которых формировалось упорядоченное обжитое пространство⁸⁶. Хозяйство земледельца обычно состояло из нескольких зданий. Дома были разные – от больших домов-коровников, где под одной крышей помещались люди и скот, до строений поменьше, только для людей. В полуземлянках содержали животных – или использовали их как кладовые⁸⁷.

Таким образом, в первые два столетия Средневековья произошла революция в устройстве сельской жизни, незаметная и не зафиксированная в документах, семья и Sippe продолжали доминировать в обществе, Церковь и государство пока лишь покушались на их авторитет. Земля долями распределялась по наследству между мужчинами, а женщины оставались под опекой и руководством своих отцов и мужей. Тем не менее родство по женской линии играло важную роль, а братья и сестры поддерживали прочные связи.

Церковная доктрина экзогамии еще пребывала в стадии становления. К VII веку Церковь наложила запрет на супружеские союзы с родственниками по браку и предприняла некоторые шаги для искоренения многоженства, но ее основная доктрина о нерасторжимом моногамном браке еще далеко не была принята новой европейской элитой.