Современная семья – исторический продукт европейского Средневековья, но начало она берет в более раннем периоде. Римская империя на закате своего существования стала свидетельницей постепенного слияния римской цивилизации с обществом германцев, или варваров, одновременно на этот процесс начал оказывать влияние и дополнительный фактор – христианская религия. Вклад других культур и религий в становление европейской семьи почти целиком был передан через три упомянутые. Вследствие их взаимодействия появились ранняя средневековая семья и институт брака, из которого она произошла, обладая определенными признаками в праве и обычае, а также общепризнанным набором ролей ее членов.

Основную канву этой важной, ранней главы в истории семьи можно различить, бросив беглый взгляд в прошлое – на три вышеупомянутых элемента, которые сталкивались и перемешивались в течение столетий, предшествовавших Средневековью. Начавшееся как аграрная республика (после свержения античной монархии), Римское государство путем завоеваний распространилось сначала на Апеннинский полуостров, а впоследствии – на все Средиземноморье. Ко времени прихода Христа оно превратилось в многонациональную военную империю с основанной на рабском труде экономикой, сложившейся утонченной городской культурой, процветающей торговлей с весьма отдаленными государствами, а также с развитыми технологиями в сфере гражданского строительства. Впечатляющие политические предприятия римлян сопровождались накоплением богатств высшим классом, но едва ли привносили какие-то изменения в повседневную жизнь массы простого населения. Завоевания предоставляли необходимые средства для знаменитой раздачи зерна, которая поддерживала существование и пополняла ряды не занятых никаким трудом или службой городских пролетариев[1], но мало затрагивала селян. Земледелие с помощью ручных орудий, выращивание низкоурожайных зерновых и немногочисленный скот составляли основу работы и жизни. Сады и виноградники дополняли посевные культуры, среди которых основной оставалась пшеница.

Классическая эпоха, которую принято считать собственно «римской», в сфере литературы, в искусстве и обычаях, пришлась на век Августа и «принципата» в политике, переходный период между Республикой и Империей. Так совпало, что это было и время рождения Христа, начало новой эры, согласно западной системе летоисчисления. Это был также период исключительно важных реформ в римском праве и управлении, включая введение законов, которые оказали глубокое воздействие на европейскую семью.

Более чем через две сотни лет после Августа (а он правил с 27 г. до н. э. по 14 г. н. э.) началось Великое переселение народов, которое во время длительного периода постепенного упадка Империи привело в Западную и Южную Европу германские народы. Несмотря на смятение, царившее в этих краях в период нашествия варваров (хотя не все проблемы были вызваны им), большинство германцев осели в Галлии, Италии и Испании, мирно сосуществуя с местными жителями и постепенно вливаясь в новое социальное, культурное и политическое окружение.

Помимо скудных археологических свидетельств, наши основные источники информации о варварах относятся ко времени до и после Великого переселения. В более ранний период двое римлян – Юлий Цезарь (ок. 100 – 44 г. до н. э.) и Тацит (ок. 56 – ок. 120 г. н. э.) оставили описания, основанные на собственных наблюдениях; содержащиеся в труде Тацита кодексы законов франков, бургундов, ломбардов и других народов рисуют картину общества земледельцев-воинов, сходную с ранним Римом.

Одновременно с Великим переселением происходило возвышение Христианской церкви от безвестной, преследуемой секты отщепенцев до государственной религии Римской империи. У варваров христианство пользовалось исключительным успехом. Римские пролетарии постепенно переходили в новую веру, элита делала это медленно и неохотно, а вот пришлые германцы принимали христианство с наивным энтузиазмом, несмотря на то что некоторые его доктрины предвещали серьезный конфликт как с варварским обычаем, так и с римским правом.

Римская семья

Как и греки, римляне дали название не объединению, состоящему из родителей и детей, а более крупной группе, существовавшей в рамках домохозяйства (лат. familia, гр. – oikos). Бедная семья могла состоять из родителей, детей и других родственников, таких как вдова брата или бабушка. Домохозяйство среднего достатка могло также включать в себя троих или четверых слуг, свободных или рабов. В богатом доме насчитывалось множество людей, в основном рабов; в очень богатом – сотни. Во времена Республики преобладали мелкие земледельческие хозяйства, система намеренно поощряла их появление, награждая покидающих службу воинов землей, на которой те обычно и селились вместе с женами и детьми. В эпоху Империи постепенно увеличивалось количество крупных хозяйств, или латифундий, росли их размеры.

Изначально римская familia, как и ее аналоги в других цивилизациях, была фундаментальной экономической, социальной, правовой, воспитательной и религиозной единицей общества. Экономическая роль выходила на первый план, поскольку функция семьи как главного производящего объединения являлась основанием для всех прочих ее ролей, естественным образом вытекавших из первой. Собственностью владела семья в целом. Отдельные ее члены, связанные кровными узами или нет, свободные или рабы, могли назвать своим весьма немногое и имели мало прав как отдельные личности. За преступления наказывали внутри семьи или урегулировали распрю соглашением между семьями, публичное правосудие вмешивалось в такие дела редко, только когда под угрозой оказывались безопасность государства или общественный порядок¹.

Религиозное поклонение настолько сосредоточивалось на доме и очаге, что один современный писатель охарактеризовал религию древних римлян как «едва ли выходящую за пределы спиритуализации семейной жизни»². «Высшие боги» Олимпийского пантеона являлись скорее символами, чем объектами поклонения. Римские храмы занимались по большей части тем, что по просьбам людей испрашивали для них у богов особые милости. При этом в каждом доме имелся свой жертвенник, священный огонь в котором непрерывно поддерживали набожные женщины. У него собирались все члены домохозяйства, чтобы поклониться ларам или пенатам, миниатюрному пантеону из связанных с предками фигурок, которые изображали «человеческие души, обожествленные смертью»³. В древности статуи ларов использовали в качестве вех, которыми отмечали границы между принадлежавшими семьям участками, позже на перекрестках дорог стали возводить их святилища, совсем в духе придорожных крестов на трех ступенях, которые позднее появились в Европе. Когда Сенат обожествил Августа, этот апофеоз символизировало добавление изображения императора к ларам на домашних алтарях римлян.

Хотя familia и обладала высочайшей важностью, она была не единственным родственным объединением. Предки, так заметно выделявшиеся в религиозной обрядности, покровительствовали не только домохозяйству, или семье, но и клану, или роду – gens, крупной группе родственников, состоящей из всех потомков предка-основателя, реального или мифического⁴. На этом основывалась характерная для Древнего Рима система именования. Гай Юлий Цезарь принадлежал к роду Юлиев, его отца звали Цезарь, а его личным именем (praenomen) было Гай. Женщины в качестве личного имени носили имя рода: так, сестру Цезаря звали Юлия, а младшую сестру назвали бы Юлия Минор (меньшая, малая)⁵.

Принадлежавшие к роду семьи делились на два класса: патрициев, или истинных членов рода, и клиентов, из которых формировался особый, невысокий по статусу слой общества⁶. По структуре каждая римская семья была автократической. Глава семьи, будь то отец, дед, дядя или рабовладелец, носил титул paterfamilias и по отношению к другим членам группы занимал положение абсолютного монарха. Слово pater, как и mater, на самом деле не имело отношения к биологическому родству, а просто обозначало человека, который распоряжается всем, стоя во главе домохозяйства. Его власть – patria potestas – простиралась и на решения, касавшиеся вопросов жизни и смерти. Новый член домохозяйства, будь то младенец, невестка, слуга или раб, должен был получить официальное признание от paterfamilias⁷. Новорожденного клали перед главой дома; если тот брал его на руки, ребенка принимали в семью и давали ему имя; если нет, «выставляли», то есть бросали на произвол судьбы, с вероятностью, что кто-нибудь его спасет. В обществе, которое по жизнеобеспечению никогда не уходило далеко от критически низкого уровня, появление нового рта, который придется кормить, могло представлять угрозу для выживания семьи. Сам Ромул, легендарный основатель Рима, был брошен родней вместе с братом-близнецом Ремом и спасен волчицей.

Paterfamilias также возглавлял религиозные обряды, вершил правосудие и руководил проводимыми семьей работами. После его смерти принадлежавшую familia землю делили, равные доли отходили каждому взрослому мужчине, что закладывало основу для создания нового домохозяйства. Эта система долевого наследования стала возможной благодаря двум факторам: доступности земли и высокому уровню смертности, отчего число наследников было невелико. Новые семьи, возникшие из старой, оставались членами одного рода⁸.

На протяжении раннего периода Республики paterfamilias пользовался непререкаемым авторитетом, но с течением времени постепенно возраставшая власть Римского государства начала вторгаться в его полномочия. Значимая перемена в семейных отношениях произошла в связи с войнами, составлявшими примечательную особенность в истории страны. Солдатская военная добыча всегда считалась законной собственностью его familia, находившейся под контролем paterfamilias, однако, по мере того как завоевания римлян ширились и трофеи становились все более богатыми, досада неизбежно росла, пока не вмешалось правительство. Впредь покидавшим службу воинам дозволялось оставлять награбленное добро себе и использовать его для обустройства собственного дома. Так личное право на собственность впервые получило признание в противовес правам семьи или клана⁹.

Кроме того, войны фактически принесли освобождение (до известной степени) римским женщинам, которые вышли из-под бдительного надзора отсутствующих родственников-мужчин и взяли на себя мужские обязанности, такие как управление поместьями или земледельческими хозяйствами. Ко времени Августа греческие наблюдатели уже с изумлением отмечали, какой большой свободой пользуются родовитые римские матроны: если афинянки вели жизнь в уединении, пока их мужья проводили время в кругу приятелей, римлянки вместе со своими супругами участвовали в пирах, совершая таким образом небольшую, но заслуживающую внимания революцию, в результате которой впервые в истории возникало изысканное смешанное общество¹⁰.

Принадлежавшие к высшему классу римляне обзаводились все более просторными жилищами, и это вносило в социальную жизнь еще один новый и до той поры редкий элемент – возможность уединения и до некоторой степени обособленного существования. Богатые римляне строили для себя каменные виллы, часто и в городе, и за городом. Цицерон (106–43 гг. до н. э.), как говорили, владел восемью виллами, помимо небольших домов, которые стояли у главных дорог для его удобства во время путешествий. В среде простонародья перемены были менее заметны. В деревнях родители, дети, родственники, слуги и рабы теснились в домах, которые варьировались от лачуг, где люди жили вместе с животными, до деревянного дома с надворными постройками. В городе жилища семей ремесленников и мелких лавочников были совмещены с мастерскими – пекарней, рыбной лавкой, сыромятней, где трудились все члены семьи¹¹.

* * *

При взгляде назад из современности отличительной чертой римского бракосочетания представляется его частный, семейный характер. Во времена Августа почти все брачные церемонии проходили без посредничества жрецов, и ни в какой момент к этому процессу не были причастны официальные лица государства. Тем не менее римский брак имел весьма важное религиозное и правовое значение. Главная составляющая брака в ранний римский период – выкуп за невесту (coemptio) к историческим временам сократился до символической платы. Одновременно в обиход вошло приданое (dos) – плата в противоположном направлении, вклад со стороны семьи невесты, что, вероятно, подразумевало перемену на брачном рынке с преимущественного спроса на невест в пользу спроса на женихов. Приданое отличается от выкупа за невесту и в другом смысле: если выкуп за девушку получала ее семья или родня, то приданое попадало в руки к жениху для поддержки нового брачного союза¹².

Уплата выкупа за невесту означала переход власти над нею по закону от отца или опекуна к мужу. Женщину не признавали правоспособным лицом, и она находилась под властью (manus – букв. «рука») мужчины – отца, брата, опекуна или мужа. Несмотря на зависимое положение невесты, римский брачный обычай ушел далеко вперед по сравнению со многими другими, существовавшими в то время, так как требовал для обеспечения законности брака согласия обоих главных действующих лиц. Правило это нашло выражение в правовой формуле: «Nuptias con sensus non concubitus facit» – «Брак составляет согласие, а не половые сношения». А в III веке нашей эры появилась новая форма семейного союза, которая ознаменовала решительное изменение, произошедшее в брачной сфере в пользу женщин. Она получила известность как sine manu («без передачи власти») и допускала, что невеста останется членом familia своего отца, несмотря на переезд в дом мужа. При этом женщина сохраняла права наследования как дочь, что обеспечивало ей значительный уровень независимости от мужа. Супруг в браке sine manu получал только приданое невесты, и то на определенных условиях. Во времена Империи брак sine manu стал преобладающей формой. К эпохе Адриана (правил в 117–138 гг. н. э.), как свидетельствует историк той поры, отец «даже не думал принуждать дочь к замужеству или перечить ее выбору»¹³.

В браках богатых римлян, для того чтобы молодая пара могла вынести «бремя супружества», считалось необходимым выделить ей определенную долю приносящей доход собственности. При Республике и в ранние годы Империи приданое невесты оставалось самым важным инструментом передачи собственности между поколениями, однако в период расцвета Империи маятник качнулся в другую сторону. Возник обычай, по которому семья жениха делала существенный свадебный подарок (donatio) невесте, и к III веку н. э. он превзошел по распространенности приданое. В середине V века donatio, обещанный и переданный еще до свадебной церемонии, возрос до таких размеров, что для многих молодых людей стал препятствием к браку, в результате они вынужденно откладывали планы супружества, тогда как молодые женщины (и их семьи) были нацелены на то, чтобы заключить брак как можно раньше¹⁴.

Большинство форм межклассовых браков были запрещены или затруднены – на их пути стояли препятствия правового характера и общественное неодобрение. Даже в тех случаях, когда подобные браки – matrimonium non justum – разрешались, неравный союз заключал в себе еще и тот недостаток, что детям присваивали статус низшего по социальному положению родителя¹⁵. Тем не менее межклассовые браки упорно сохранялись, о чем можно судить по неоднократно принимавшимся постановлениям. Браки между рабами не признавались по закону, что не мешало им жениться и относиться к таким союзам вполне серьезно.

Еще более строгим, чем запрет на межклассовые браки, являлось предписание против инцеста, или брака «внутри». В раннем Риме было запрещено супружество между троюродными братьями и сестрами, но со временем это требование смягчилось, и вступать в брак позволили даже двоюродным. Когда император Клавдий (41–54 гг. н. э.) выбрал своей четвертой женой племянницу Агриппину, общество было шокировано, однако Сенат послушно пересмотрел законное определение инцеста, и (согласно Светонию) после этого были зафиксированы по крайней мере еще два брака между дядями и племянницами¹⁶. Это был исключительный случай, который, вскрыв гибкую природу правил экзогамии, стал предвестником многих средневековых противоречий.

К помолвке и свадьбе должностные лица государства не привлекались, тем не менее это были вполне публичные события, так как церемония проходила открыто, у всех на виду. Для общества в целом было важно получить информацию. Помимо обмена дарами (dos и donatio), помолвка включала в себя принесение обетов. Жених спрашивал у отца невесты: «Ты обещаешь, что отдашь мне в жены свою дочь?» Тот отвечал: «Да благословят нас боги! Я отдаю ее тебе». Обрученные целовались, и молодой человек надевал на безымянный палец левой руки невесты железное кольцо¹⁷. Убеждение римлян в том, что через этот палец проходит кровеносный сосуд прямо к сердцу, транслировал в Средние века Макробий (ок. 400 г. н. э.), а средневековые молодожены передали традицию в Новое время. Свадебную церемонию проводили через несколько дней, она также сопровождалась символическими атрибутами и действиями, сохранившимися на долгие века: белое свадебное платье и фата невесты, лучший человек (auspex – авгур, жрец-прорицатель), который произносил правовую формулу, дождь не из риса, а из грецких орехов, которым осыпали молодых гости, свадебный пир и перенос невесты через порог покоя новобрачных¹⁸.

Достигнув стадии sine manu, брак римлян мало изменился с течением столетий. Не так обстояло дело с его расторжением, которое претерпело значительную модификацию при Августе, причем модификация эта не во всем совпала с намерениями правительства.

Прекращение брака всегда было возможным и даже довольно простым делом для римских мужей. Это законное выражение подчиненного статуса женщин являлось логическим следствием старого брака по типу cum manu («с передачей власти»). В таком супружеском союзе муж, желавший избавиться от жены, созывал на совет свою семью, к которой жена не принадлежала, и высказывал причины, побудившие его к таким действиям, среди них одобряемыми обычаем были супружеская измена, приготовление яда, пьянство и подделка домашних ключей. Тем не менее, хотя право мужа отказаться от супруги было заложено в самой его законной власти над нею, одобрение семьи, очевидно, являлось вовсе не простой формальностью, а развод при отсутствии убедительных причин общество резко порицало¹⁹.

Только со временем и по мере того, как в Рим после завоевательных войн стекалось все больше богатств, мужья из высшего класса постепенно получили право разводиться по собственной воле. Эту их прерогативу можно рассматривать как замещение институтов полигамии и конкубината (внебрачного сожительства), обе практики были в ходу у представителей элиты того времени. В Риме конкубинат не противоречил законам, однако два правовых принципа лишали его значительной доли потенциальной ценности в глазах римлян: мужчина не мог одновременно иметь жену и сожительницу. Дети последней не могли стать законными наследниками. Таким образом, конкубинат не давал того, что обеспечивал легкий развод²⁰.

Однако не одни только римские мужчины пользовались преимуществами новой свободы. В то самое время, когда они начали практиковать развод по собственному желанию, римские женщины обрели почти такую же возможность через брак sine manu. Жена в таком супружестве оставалась членом семьи своего отца, а потому опекуны-мужчины могли вновь заявить на нее свои права (abducere uxorem), либо даже без их вмешательства она могла сама воспользоваться своим законным правом (sui juris) и вернуть себе свободу²¹.

В конце периода Республики жена могла получить развод даже в браке cum manu в случаях, если муж ее бросил, если его осудили за определенные преступления или он попал в плен во время войны. Прежде всего речь при разводе шла о собственности жены. Муж, отказывавшийся от своей супруги, произносил формулу: «Tuas res tibi agito» – «Забери назад свое». Жена, покидавшая мужа, говорила: «Tuas res tibi habeto» – «Оставь свое себе»²². Таким образом, во времена Августа развод по взаимному согласию или по желанию любой из сторон являлся старым римским обычаем, по крайней мере среди высшего класса. Многократное вступление в брак было обычным делом для обоих полов. Сулла (138–78 гг. до н. э.) подал пример, взяв в качестве пятой супруги молодую разведенную женщину. Юлий Цезарь обогатил язык метафорой, когда отказался от Помпеи, потому что она, хоть и была неповинна в супружеской измене, не осталась «выше подозрений». Катон Утический (95–46 гг. до н. э.), известный своей добродетелью, развелся с супругой, а потом снова взял ее в жены, когда она унаследовала состояние, доставшееся ей от второго мужа. Цицерон развелся с матерью своих детей Теренцией, чтобы жениться на богатой семнадцатилетней подопечной, а сама Теренция дважды снова выходила замуж. Сенека (ок. 4 г. до н. э. – 65 г. н. э.) саркастично заметил, что богатые женщины вспоминают даты не по имени находящегося у власти консула, а по именам своего первого, второго и следующих мужей²³.

Сам Август был разведен, эта деталь не оказала влияния на введенное им законодательство в области домашней жизни, которое имело историческое значение. Помимо проблем морали, связанных с безосновательным разводом, Август усмотрел в нем угрозу государству: перепись населения вскрыла, что мужчины из сенаторского класса и эквиты (всадники), составлявшие римскую аристократию, были преимущественно холостяками. Август рекомендовал Сенату принять серию законов, которыми вводились штрафы для бездетных и неженатых за неимение наследников, срок помолвки ограничивался двумя годами, а от отцов требовалось выделять дочерям приданое. Материнство вознаграждалось: мать троих детей освобождали от мужской опеки.

Одно это, последнее установление было серьезным посягательством на святость жизни дома, где всем заправляли мужчины. В целом Августово законодательство завершило переход от древнего понимания семьи как единого и автономного мини-государства к ее приятию в качестве подчиненной общественной единицы, члены которой, каждый сам по себе, отвечали перед властью подымающейся новой силы в истории – крупного национального государства.

В связи с тем, что повторное вступление в брак разведенных супругов было весьма желательным, возникла необходимость формализовать процесс развода. Тогда появилось требование, чтобы расторжение брака подтвердили семь свидетелей²⁴. В высших классах было принято, чтобы инициатор развода отправлял к супругу с посланием вольноотпущенника. Ювенал (ок. 55 – 127 г. н. э.) изображает несчастную жену по имени Бибула: «Три морщины появятся на челе Бибулы», и слуга ее мужа явится к ней, чтобы «передать распоряжение: „Возьми свои вещи и уходи! Ты мне надоела“»²⁵. Однако жены точно так же могли разорвать союз. Марциалу (ок. 40 – 103 г. н. э.) принадлежит афористичное высказывание: «Замуж идти столько раз – не брак, а блуд по закону»[2]²⁶.

Как и во все времена, получавшие широкую известность брачные приключения знаменитостей не были правдивым отражением поведения общества в целом. Большинство римских пар не разводились, и верность в браке высоко ценилась. Популярной героиней была Турия, благородная женщина, которая спасла жизнь мужу во время гражданской войны Мария и Суллы, а после многих лет бездетности предложила уступить свое место более молодой жене, обещав быть для ее детей второй матерью. Супруг Турии с возмущением отказался, произнеся слова, отраженные в посвященной ей эпитафии: «Могла ли потребность в детях быть столь сильна?»²⁷ Многие другие памятные надписи подразумевают схожую супружескую верность: «Она была мне дороже жизни…»; «Из любви к ней я дал клятву никогда не жениться вновь…»; «Никогда не знал я от нее никаких бед, кроме ее смерти». Такие же чувства выражали и вдовы²⁸.

Несмотря на мнение супруга Турии, детей почти всегда и везде считали самыми важными плодами брака. В ранние времена культ поклонения предкам придавал деторождению мистическое значение, что, однако, не отменяло абортов, на которые общество взирало с осуждением, а имперское правительство тщетно пыталось запретить уже во II веке н. э. Первоначально избавление от нежелательных детей считалось преступным только в том случае, если происходило без разрешения paterfamilias. Широко практиковались различные методы предотвращения беременности, хотя эффективность их была невысока. Различные средства, которые вводили во влагалище, чтобы заблокировать проникновение внутрь семенной жидкости или нейтрализовать семя, появились задолго до римских времен, так же как и естественный метод контрацепции, основанный на периодах менструального цикла. Гиппократ, в клятве которого содержится открытое осуждение абортов, но не контрацепции, ошибочно полагал, что наилучший период для зачатия – это дни, которые следуют непосредственно за менструацией. Обилие откровенно шарлатанских снадобий и основанных на суевериях методов предотвращения беременности свидетельствует как об интересе к контрацепции, так и об отсутствии надежных ее способов²⁹.

За процессом родов следили повитухи, которых часто считали весьма искусными. В семьях высших классов за повитухами следовали кормилицы, по поводу выбора которых в трактате по гинекологии, написанном во II веке н. э., дается такой совет: «Кормилицу нужно выбирать… крепкого сложения, с крупной костью и хорошим цветом кожи. Груди у нее должны быть среднего размера, податливые, мягкие и неморщинистые, соски не слишком большие, но и не маленькие, не чересчур плотные, но и не сверх меры пористые… Она должна быть сдержанной, отзывчивой, не капризной, гречанкой и к тому же чистой»³⁰.

Несмотря на такую заботу о том, чтобы дети рождались во множестве, инфантицид оставался приемлемой практикой, широко распространенной среди бедняков, но иногда встречавшейся и в более высоких слоях общества. Римское право также одобряло древний обычай продажи лишних детей, ограничив его (II в. до н. э.) совсем малолетними, которых родители не могли содержать. Во II и III столетиях нашей эры императоры еще больше урезали власть отцов, запретив продажу детей, за исключением случаев крайней бедности³¹. В 318 году Константин, действуя под гуманизирующим влиянием Христианской церкви, а также вследствие тревоги по поводу сокращения численности населения, отнес детоубийство к тяжким преступлениям.

Вопреки существованию инфантицида и продажи детей, латинская литература изобилует примерами родительской преданности своим чадам. «Дороги нам родители, дороги дети», – писал Цицерон, – поскольку природа внушает человеку «особенную любовь к потомству»³². Лукреций (98–53 гг. до н. э.) сокрушался о смерти, когда «ни твой радостный дом, ни жена дорогая / Больше не примут тебя, не сбегутся и милые дети / Наперерыв целовать и наполнить отрадою сердце»³³. Тибулл (ок. 54–19 г. до н. э.) описал ребенка, который хватает своего отца за уши, чтобы поцеловать его, и старого деда, который всегда охотно беседует с лепечущим малышом³⁴. В типичном римском доме детей хорошо кормили и прилично одевали (в миниатюрные копии костюмов взрослых – туники, накидки, тоги и столы)[3]. В хозяйствах землепашцев детям волей-неволей приходилось браться за работу, как только они подрастали достаточно, чтобы приносить пользу. В семьях высшего и среднего классов детей систематически обучали, готовя к будущим (определяемым полом) ролям взрослых. Ко временам Августа образование для детей римлян высшего класса, особенно мальчиков, вышло за пределы дома, они ходили в школы на Форуме, где их готовили к государственной службе.

Римский обычай и общественное мнение всегда были более чем терпимы к сексуальной активности мужчин. На протяжении всей языческой истории Рима супружеская измена считалась преступлением только для женщин. Во времена Республики муж имел право убить жену-прелюбодейку, если ту застали с вольноотпущенником или рабом. Законодательство Августа предусматривало более гуманное и житейское наказание в виде штрафа, размер которого зависел от приданого женщины. Закон также касался поведения мужей. Немного позднее жене, если она оказывалась потерпевшей стороной, было дано право получить назад свое приданое, но лишь через три столетия Константин признал супружескую измену равным по тяжести преступлением для обоих полов. Августа в действительности по большей части заботила честь мужей, и его закон был нацелен на то, чтобы принудить их к разводу. Сенсационным вторжением в традиционно закрытую частную жизнь людей стало появление целой армии платных осведомителей, которым поручалось предоставлять свидетельства против заблудших жен, изменяющих своим снисходительным мужьям³⁵.

Ни обычай, ни закон, ни сонм доносчиков не мешали женам заводить любовников, что подтверждается повторным введением сходных законов позднейшими императорами и обилием сатирической литературы. «Чиста лишь та, которой не ищут, – писал Овидий. – Подлинно тот простоват, кто измен не выносит подруги»³⁶. Ювенал живописует, как по-разному относятся женщины к морским путешествиям, когда совершают их с мужьями и с любовниками: «Если прикажет супруг на корабль взойти, тяжело ей: / Трюм противен, вонюч, в глазах все ужасно кружится. / Если с развратником едет, она здорова желудком, / Эту при муже рвет, а та, с моряками поевши, / Бродит себе по корме и охотно хватает канаты»³⁷.

Гомосексуальность, особенно мужская, очевидно, была широко распространена, по крайне мере в среде римских высших классов. Мальчики и девочки – рабы вынуждены были удовлетворять прихоти своих хозяев (а иногда еще и их любовниц, которым, по законам Константина, за такой блуд грозила смертная казнь)³⁸.

Необычайно редко как в римской истории, так и в латинской литературе встречаются упоминания о незаконнорожденности – очевидно, вследствие того, что такое происхождение не считалось позорным. Вместо этого унизительные обвинения со стороны политических противников или личных врагов основывались на низком статусе родителей или предков. Загадкой остается и малое количество старых дев. Монастырей в качестве альтернативы браку еще не существовало, и о незамужних женщинах почти нет упоминаний ни в литературе, ни в законах.

Смерть приходила к римлянам без фанфар. Медицина не знала болеутоляющих средств, языческая религия не давала утешения. Умирали римляне дома, обычно в одиночестве, как сухо заметил Сенека: «Никто не сидит рядом с умирающим другом»³⁹.

Погребение проходило в частном порядке: смерть оставалась одним из редких событий жизни, которых не коснулось римское государство, вторгшееся в столь многие другие – брак, развод, сексуальное поведение – всегда в собственных, предполагаемых высших интересах, но с далеко идущим и весьма долгосрочным влиянием на семью и общество.

Варварская семья

Второй значимый источник, из которого произошла средневековая семья, – это варвары. Несмотря на появившийся впоследствии уничижительный оттенок значения, современные историки по-прежнему считают слово «варвар» и его производные удобными для обозначения германских новопоселенцев, которые в общем смысле отставали от римлян в цивилизационном строительстве, но с готовностью восприняли многие римские технологии и принесли некоторые умения и навыки.

Великое переселение народов, начавшееся приблизительно в середине III века н. э., совпало с наступлением в Западной Римской империи экономического упадка, сопровождавшегося возникновением различных социально-политических проблем, и косвенно повлияло на эти процессы. Однако знакомство римлян с германцами произошло намного раньше – во время вторжения кимвров и тевтонов в конце II века до н. э. Два эти воинственных племени проникли на север Италии и в Римскую Галлию (Прованс) и были изгнаны оттуда только после нескольких тяжелых военных кампаний. С тех пор «варвары» накрепко внедрились в сознание римлян. Цезарь включил в свои воспоминания описание германцев, которых видел во время двух кратких походов за Рейн (в 55 и 53 гг. до н. э.), а Тацит посвятил им книгу «Германия» (98 г. до н. э.). Во времена Тацита варвары не представляли угрозы, но в глазах историка являли скорее пример простоты и добронравия, который, по его мнению, мог послужить целительным образцом для римской аристократии: «Ибо пороки там ни для кого не смешны, и развращать и быть развращаемым не называется у них – идти в ногу с веком»⁴⁰.

В течение следующего столетия германцы топтались на границах Римского мира, совершали набеги, торговали, время от времени грозили вторжением. Затем, вынужденные покинуть насиженные места каким-то катаклизмом, который до сих пор окутан покровом тайны, они двинулись на запад и на юг несколькими последовательными волнами, пик которых пришелся на V и VI столетия. Помимо давления извне – голода, засухи, гуннов, – германцев как магнитом влекло в Римскую империю, экономически и технически более развитый регион с его городами и виллами, виноградниками и складами, лавками, инструментами, монетами и украшениями, это была своего рода «золотая лихорадка» (по выражению одного современного историка)⁴¹. Колонны из тысяч или десятков тысяч готов, гепидов, алеманов и других народов с севера и востока, мужчин, женщин, детей и животных, просачивались или текли потоком сквозь римские пограничные кордоны, иногда мирно и с разрешения, иногда прорывались силой или пользовались моментом, когда легионы отсутствовали, пытаясь посадить своих военачальников на императорский престол.

Сами легионы варваризировались из-за того, что в них во множестве вступали иноземцы; действительно, немало германцев дослужились до высоких постов. На более поздней стадии переселения в Галлию и Италию на правах foederati, или союзников, вступили несколько многочисленных племен – бургунды, остготы, вестготы, франки; по условиям соглашения семьи варваров селились на годных для обработки землях, так же как в прежние времена делали римские ветераны. Этот эпизод в процессе Великого переселения, очевидно, не вызвал серьезных трений между вновь прибывающими и старожилами[4].

Наполовину солдаты удачи, наполовину мигранты, пастухи и земледельцы, которым недоставало лоска римского общества и виртуозности римских технологий, варвары представлялись историкам XIX века каким-то неизбывным бедствием, их появление возвестило начало «темных веков», из которых Западная Европа выходила к свету очень медленно. Современная наука благодаря археологии внесла в это видение коррективы. Хотя у варваров не было письменности, а потому не существовало ни историографии, ни литературы, и они не были математиками и организаторами, что позволило бы им строить мосты, акведуки, дороги, храмы, арки, арены и общественные бани, которыми римляне усыпали средиземноморское побережье, переселенцы принесли с собой собственные достижения и новшества. К европейскому костюму они добавили штаны. Стальное оружие варваров не уступало лучшим римским образцам, если не превосходило их. Хотя германцы предпочитали сражаться в пешем строю, они были искусными наездниками и внесли по меньшей мере два улучшения в упряжь – седло и (позднее) стремя. Недавние археологические открытия свидетельствуют об экономических и культурных связях между германцами до переселения и кельтами Северной и Западной Европы⁴².

Общество варваров не так сильно отличалось от римского, как считалось раньше. Скорее, оно напоминало римское на более ранней стадии. У германцев, как и у римлян в эпоху ранней Республики, семья являлась основным объединением людей – экономическим, социальным, правовым и религиозным. Семьи составляли родственные группы, которые назывались у германцев Sippe. Структура этих общественных объединений, их особенности и функции были предметом жарких споров среди современных историков, которые выдвигали на этот счет всевозможные гипотезы. Одно время «дружина» – добровольный военный отряд, хранивший верность избранному вождю, – считалась синонимом Sippe, но теперь это кажется сомнительным. Sippe представляется сплоченной группой, вероятно основанной каким-либо выдающимся человеком, которая существовала на протяжении нескольких поколений, после чего распадалась. До Великого переселения каждая Sippe, как полагают исследователи, занимала собственную территорию с признанными границами и обладала феодальными правами на земли входивших в объединение семей, между которыми распределяла участки, разрешала споры и исполняла некоторые иные надсемейные функции, такие как организация охоты или переезд в другую местность. По мнению Дэвида Херлихи («Средневековое домохозяйство»), Sippe германцев редко объединяла больше пятидесяти семей⁴³.

Цезарь, писавший в I веке до н. э., отмечал, что германцы обрабатывали землю сообща, хотя упоминал и о существовании у них обособленных домов с наделами. Тацит, полтора столетия спустя контактировавший с германцами в качестве провинциального чиновника, сообщал о наличии у них частного (отдельной семьи) владения пахотной землей наряду с общественной (очевидно, Sippe) собственностью на пастбища. К периоду Великого переселения семья германцев, как правило, выращивала пшеницу или ячмень, иногда лен, горох и бобы, а также имела несколько овец или коров. В своих новых домах на территории Римской империи переселенцы быстро восприняли более совершенные технологии римлян. В своде законов лангобардов, записанном в VI столетии, но во многом отражающем более раннюю ситуацию, упоминаются виноградники, изгороди, мельницы, пастбища, фруктовые и оливковые деревья, одомашненная птица, пчеловодство, свиньи и свинопасы⁴⁴.

Вдобавок к земледелию германцы занялись ремеслом и торговлей. Металлообработка, включая изготовление оружия, была мужским занятием, производство керамической посуды как на гончарном круге, так и вручную – преимущественно женским. Среди товаров, которые издавна импортировали в Римскую империю из германских земель, расположенных за ее пределами, были рабы, меха, кожи и янтарь. В период Переселения бродячие шайки часто сочетали грабеж с торговлей⁴⁵.

У варваров существовал эквивалент римской власти отца – patria potestas, иногда именуемой mundium: глава германского семейства обладал очень похожими правами, за одним важным исключением: сын по достижении совершеннолетия (срок которого отличался у разных народов) обретал независимость⁴⁶. Семейное единство рассматривалось как основа закона и порядка, тяжесть преступления соизмерялась с причиненным вредом, а семья и клан коллективно наказывали за личные обиды, причиненные своим членам. Пострадавший просил поддержки у семьи, а семья противника бралась защищать своего собрата или должным образом возмещала ущерб. Для содействия этому процессу германцы изобрели оригинальный правовой инструмент – вергельд, или «стоимость человека», то есть его ценность в соответствии с полом, возрастом и статусом. Размер компенсации за совершенное против кого-либо преступление был равен доле или числу, кратному вергельду жертвы. Так, за изнасилование в соответствии с «Бургундской правдой» взимали девятикратный вергельд. Тацит сообщал о компенсациях натурой – рогатым скотом, овцами или движимым имуществом, однако, когда варвары оказались в условиях денежной экономики Римской империи, «натуру» заменили золотые солиды и серебряные динарии⁴⁷.

При заключении брака у варваров семья и мужчины играли еще большую роль, чем у римлян. (Тацит с одобрением писал: «…ни одна сторона их нравов не заслуживает такой похвалы, как эта»⁴⁸.) О помолвке договаривались мужчины, родственники невесты, согласия которой не спрашивали. Невеста и жених, вероятно, были немного старше, чем в Риме. Помолвка состояла из обещания заключить брак и соглашения о его условиях. За ней следовал совместный пир обеих семей, в ходе которого происходила реальная уплата стороной жениха выкупа за невесту; согласно Тациту, завершался брачный обряд тем, что молодая одаривала вновь обретенного мужа оружием, но ясно, что бо́льшая часть дарений шла со стороны жениха. Значительную разницу между обычаем варваров и римлян составляло направление вложений: варвар платил за жену, римлянин вносил плату за дочь.

Это косвенно указывает на недостаток женщин у германцев, предположение подкрепляется широким распространением у них практики похищения девушек. Причины такого положения вещей ученые связывали с практикой детоубийства, обусловленного предпочтениями относительно пола младенца, а также с принятой в обществе полигамией и конкубинатом среди элиты, однако при отсутствии ясных свидетельств никакое объяснение нельзя назвать в достаточной степени убедительным⁴⁹.

Расторжение брака у варваров, как и в ранний период у римлян, было невозможным для жены и простым для мужа, который был обязан всего лишь возместить ущерб семье, куда вынужденно возвращалась отвергнутая жена⁵⁰. Если верить Тациту, супружеские измены среди германских женщин случались крайне редко, а наказывал за такой проступок муж прямо на месте: «обрезав изменнице волосы и раздев донага, муж в присутствии родственников выбрасывает ее из своего дома и, настегивая бичом, гонит по всей деревне». Опозоренная таким образом, жена уже не могла вернуться. «…И сколь бы красивой, молодой и богатой она ни была, ей больше не найти нового мужа»⁵¹. По закону муж имел право убить неверную жену и лишить жизни ее любовника либо потребовать от него компенсацию, согласно «Салической правде», размер такой компенсации составлял две сотни солидов. Закон лангобардов давал обвиняемому в прелюбодеянии право просить об испытании поединком, если он не был рабом и его не застали на месте преступления⁵².

Двойственность стандартов еще более очевидна у германцев, чем у римлян. Тацит оправдывал многоженство среди знати необходимостью матримониальных союзов, но беспощадно порицал столь же распространенную практику конкубината. С другой стороны, обычная проституция у германцев встречалась гораздо реже, чем в Риме. В плане свободы нравов мужчины-германцы были, если можно так выразиться, менее демократичны, чем римляне.

Несмотря на подчиненный статус, женщин у варваров ценили, и не только ради удовлетворения потребностей плоти и продолжения рода. Они обладали особыми навыками, которые матери передавали своим дочерям: кроме изготовления керамики, умело пряли и ткали, что подтверждают обнаруженные археологами в торфяниках образцы одежды. Женщины также делали запасы продовольствия и готовили пищу, занимались знахарством, варили пиво, которое уже в то время было основным напитком германцев. Тексты законов открывают нам, чем еще были ценны женщины, – родословие обычно велось по женской линии, и причина этого вполне объяснима: происхождение от женщины определяется более точно, чем от мужчины⁵³.

Воспитание детей у германцев Тацит представляет в том же розовом свете, что и брак. «В любом доме растут они голые и грязные, а вырастают с таким телосложением и таким станом, которые приводят нас в изумление. Мать сама выкармливает грудью рожденных ею детей, и их не отдают на попечение служанкам и кормилицам. Господа воспитываются в такой же простоте, как рабы, и долгие годы в этом отношении между ними нет никакого различия: они живут среди тех же домашних животных, на той же земле, пока возраст не отделит свободнорожденных, пока их доблесть не получит признания»⁵⁴.

Приведенный в восторг римлянин доходит до утверждения, что «ограничивать число детей или умерщвлять кого-либо из родившихся… считается среди них постыдным», и полагает, что мораль германцев в этом отношении имеет большую силу, чем законы римлян⁵⁵. Тацит ошибался. Детоубийство оставалось обычной практикой и у германцев тоже, вплоть до периода Средневековья. Младенца клали перед отцом сразу после рождения; если тот брал ребенка на руки, окроплял его водой и нарекал именем, нового члена принимали в семью и оставляли в живых. Обычай этот не претерпевал изменений до VII столетия, да и позже изменился лишь в тех регионах, где во всеуслышание зазвучал мощный голос Христианской церкви.

Тем не менее доля справедливости в отзыве Тацита о германцах имелась, и здесь римский историк напоминает европейских писателей XVIII века, которые, описывая американских индейцев, изображали «благородного дикаря». В обычной ситуации семья варваров вела размеренную сельскую жизнь. Ее члены обрабатывали свой участок, разводили скот, пряли и ткали, шили одежду, которая, вдобавок к революционным штанам, включала в себя короткую шерстяную тунику или накидку, а в холодное время – шкуру, обычно какого-нибудь домашнего животного, но иногда волка, оленя или даже медведя⁵⁶. Добытая на охоте дичь и рыба дополняли преимущественно зерновой рацион⁵⁷.

Семьи обычно жили в домах одного из двух типов. «Длинный дом», или «дом с боковыми помещениями», представлял собой вытянутое прямоугольное строение, разделенное двумя параллельными рядами деревянных столбов на три части: центральную и две боковые. В одном торце помещение было дополнительно разгорожено на стойла для коров и другого скота, обращенные внутрь дома, к подставке с кормушками. Расположенная на другом конце одна просторная комната служила жилищем для всей семьи. Фундаменты обнаруженных при раскопках длинных домов имеют примерно от восьми до тридцати метров в длину. Самый старый датируется бронзовым веком (ок. 3000–1000 гг. до н. э.), но подобные дома строили во множестве и в течение долгого времени после Переселения⁵⁸.

Второй тип жилища варваров – полуземлянка, или Gruberhaus: установленная над небольшим, вырытым в земле углублением простая деревянная конструкция с двускатной кровлей, которая состоит из наклонных шестов, прикрепленных к коньковой доске, поддерживаемой двумя – шестью столбами, либо из веток, покато спускающихся к краю углубления. Стены складывали из брусьев либо оплетали деревянные опоры ивовыми или дубовыми прутьями и обмазывали смесью глины или известки с соломой. Плотницкое дело было на высоте, работы выполнялись с помощью различных инструментов, включая токарный станок⁵⁹.

Известная нам мебель варваров – это столы, скамьи, кровати и стулья, но, поскольку единственные сохранившиеся образцы обнаружены в местах захоронения знати (а Тацит по этому поводу молчит), чем обставляли свои дома простые люди, мы можем только гадать. Мебель в них наверняка была самая простая. Керамика и металл сохраняются лучше дерева, поэтому мы больше знаем о домашней утвари обычных семей, которая состояла из ведер, тарелок, блюд, сит, горшков и сковород. Некоторые инструменты германцев были железными или имели наконечники из железа, хотя плугами с железным лемехом вряд ли пользовались до Великого переселения⁶⁰.

Таким образом, в параллельных мирах римлян и варваров институты брака и семьи во многом сходны, но имеют и отличия. Основной единицей общества у тех и других являлась семья. Более крупное объединение родственников (сверхсемья), сильно ослабленное в Риме властью государства, у варваров сохраняло свои позиции. В обоих мирах основным правовым и социально значимым элементом брака являлась передача собственности. И у варваров, и в Риме развод был легким для мужей; в Риме жены, особенно из богатых семей, тоже имели возможность расторгнуть брак. Практиковалось детоубийство, в основном среди бедных слоев общества; вероятно, оно имело целью избавление от младенцев женского пола. Аборты и контрацепция тоже были в ходу, методы последней по большей части не отличались эффективностью. В основе обучения детей лежали половые различия, что проистекало из соответствующего разделения ролей взрослых мужчин и женщин. Мужчина, глава дома, обладал всей полнотой власти, однако в Риме часть ее отняло государство. Рабство бытовало в обоих обществах, а в Риме даже являлось главным движителем экономики. Рабы подвергались жестокой дискриминации как в отношении половых сношений и брака, так и в других сферах жизни, тогда как находящаяся на вершине общественной пирамиды элита пользовалась обширными привилегиями, у варваров к их числу относились полигамия и конкубинат.

Влияние христианства

В IV веке, когда Великое переселение, набрав силу, устремилось к высшей точке, а военно-административный аппарат Римской империи под его давлением перенапрягся и треснул, на бурной европейской сцене появилась новая сила. Пережив три столетия преследований и безвестности, христианская религия окрепла, облеклась статусом, авторитетом и обратила в бегство богов пантеона и ларов с домашних алтарей. В Риме христианство завоевывало сердца в городах быстрее, чем в сельской местности, где очаги язычества и остатки языческих практик сохранялись в течение столетий или так и не перевелись, что не помешало победному шествию новой веры по всей Европе. Сначала она заручилась терпимым отношением со стороны властей (313 г.), потом возвысилась до статуса государственной религии (380 г.), одновременно с этим и еще более драматическим образом захватила буквально целиком всю массу варваров, пересекавших границы Империи. Первый великий интеллектуал из среды варваров Ульфила (ок. 311–383 г.) создал готский алфавит, чтобы перевести на родной язык Библию.

По мере того как варварские племена и народы, населявшие Римскую империю, а также управлявшие их жизнью институты сталкивались, перемешивались и адаптировались друг к другу, внутри распадающейся на части Империи христианская община превращалась в первую в истории церковную организацию. Перед ней неизбежно встала классическая проблема революционного успеха – отклонения от изначальной доктрины. Для борьбы с разнообразными ересями – гностицизмом, манихейством, арианством – «ортодоксальные» церковные интеллектуалы формулировали основные положения учения, стремясь разрешить эзотерические теологические проблемы и выработать правила поведения для повседневной жизни христианина. И тут святой Августин (354–430 гг.) и другие Отцы Церкви сразу столкнулись с брачными и семейными обычаями римлян и варваров. В некоторых существенных отношениях первоучителя внесли новое видение, в других христианское учение оказалось близким по духу уже существовавшим обычаям и правовым нормам, а в каких-то Церковь поддерживала в продолжавшихся спорах ту или иную сторону. Во всех случаях христианская доктрина, истолкованная святыми отцами, особенно Августином, была весьма определенна и категорична. Даже если верующие не во всем следовали ей, она оказывала на них глубокое влияние.

Исследуя Ветхий и Новый Завет в поисках руководства, святой Августин обнаружил ряд повторяющихся принципов, но не абсолютно стройное и непротиворечивое учение. В Ветхом Завете брак представлялся нормальным состоянием, в котором мужчина и женщина плотски связаны⁶¹. Однако Новый Завет, подтверждая, что супружество есть благо, свидетельствовал о высочайшей ценности целомудрия⁶². Ветхий Завет объявлял плодовитость благословением и даже необходимостью; Новый повторял наказ плодиться и размножаться лишь вскользь. В Песни песней плотская любовь провозглашается самоценной, тогда как в псалмах чувственное влечение ассоциируется с грехом. Новый Завет велеречиво воспевает любовь, не раскрывая, что это такое, и ссылаясь лишь на пример Христа. Ветхий Завет формально запрещал супружескую измену и инцест, тем не менее некоторые его персонажи имели любовниц и нескольких жен. Развод, согласно Ветхому Завету, мог получить только мужчина, тогда как Новый не просто предписывал моногамию, но объявлял брак нерасторжимым, за одним исключением: «…кто разведётся с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует» (Мф. 19: 9). В противоположность Ветхому Завету Новый содержал намеки на равенство полов: Иисус и апостол Павел в равной мере осуждали нарушение долга обоими супругами (Мк. 10: 11, 12; 1 Кор. 7: 11).

Помимо Священного Писания и христианских авторов, на Августина и Отцов Церкви влияли современные им воззрения язычников и иудейская мысль. Был сформулирован идеал стоиков – подчинение плотской любви разуму, включая утверждения Плиния Младшего (ок. 61 – 113 г. н. э.) и других мыслителей, что половые сношения даже в браке морально приемлемы, только если их цель – продолжение рода (таким образом, они косвенно отвергали контрацепцию). Филон Александрийский, философ, иудей по происхождению, живший на рубеже старой и новой эры, осуждал половое влечение и мужей, которые обманывают своих жен⁶³.

Изучая труды своих предшественников в правовом контексте и нравственной атмосфере Римской империи, где прелюбодеяния, проституция и секс на любой вкус имели широкое распространение и не порицались, Августин жестко воспротивился этой общей тенденции и решительно осуждал преобладавшую в обществе аморальность. С позиций теологии сделать это было нетрудно. Гораздо сложнее дело обстояло с отношением к плотской любви в браке. Книга Бытия однозначно повелевала: «Плодитесь и размножайтесь». Но с тех пор времена изменились, автор этой книги видел мысленным взором юный, только что созданный мир, ожидающий заселения. Августин в V веке нашей эры прозревал мир старый, умирающий, стоящий на пороге Страшного суда, и заключал: «Нет больше той нужды в деторождении, какая была раньше»⁶⁴.

Однако Августин не стал соглашаться с манихеями, которые категорически отрицали, что продолжение рода является достойной целью супружества, и тем самым, как он полагал, «превращали комнату новобрачных в бордель»⁶⁵. Более привлекательным был подход умеренных во всем философов-стоиков, который нашел отражение в словах апостола Павла: «Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена. Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим» (1 Кор. 7: 4–5). Таким образом, половые сношения в браке получили еще одно оправдание – они отвращали от греха. Если безбрачные или вдовые «не могут воздержаться, – говорит Павел, – пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться» (1 Кор. 7: 9).

Развивая тему умеренности, Отцы Церкви рекомендовали иметь семьи маленькие, а не большие, практиковать воздержание в дни Великого поста и религиозных праздников, а также, насколько возможно, соблюдать целомудрие. Один из Отцов Церкви, святой Иероним, позаимствовал шкалу ценностей из притчи Христа о сеятеле, чтобы оценить девство в 100 баллов, вдовство – в 60 и благочестивое супружество – в 30⁶⁶.

Тем не менее Библия однозначно одобряет брак, и апостол Павел, похоже, идет дальше требования римлян о взаимном согласии, но и видит необходимость в определенном воодушевлении (Еф. 5: 24–33): «Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем», «Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь…», «Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена да боится своего мужа». Такая эмоциональность в противоположность холодному, расчетливому восприятию супружества римлянами и варварами, которые ставили во главу угла удовлетворение половой потребности и обладание собственностью, вводило новый императив – идеалистический, даже мистический. Августин пришел к выводу, что брак христиан должно рассматривать как таинство (sacramentum), вечный союз. В нем заключались три очевидных блага: fides – вера, proles – потомство и sacrament – священная связь не только двоих людей, но всего рода, а это был принцип далеко не чуждый языческим мыслителям, как римским, так и германским⁶⁷. По примеру римлян и германцев, христианское учение через запрет инцеста и правила экзогамии отстаивало необходимость четкого разделения кровного родства и уз брака. Двигаясь в этом направлении, Церковь закрепила закон Моисея (Лев. 18: 6–21, 20: 11–12).

По присвоении браку статуса таинства благословение новобрачных священником стало вполне логичным. Тем не менее участие в обряде духовного лица еще долго оставалось скорее случайным, чем главным элементом обряда и не имело определяющего значения для признания союза законным. У вестготов, в V–VI вв. обосновавшихся в Галлии и Испании, роль священника в свадебной церемонии стала более значимой после введения штрафа в сто солидов или наказания в сто ударов кнутом, однако повсеместно Церковь внедрялась в проведение брачного обряда очень медленно⁶⁸.

Из того, что браку был придан характер таинства, проистекло несколько следствий. Полигамия и конкубинат для мужчины-христианина отныне были непозволительными. Развод в соответствии с Евангелием от Матфея (19: 6): «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает» – стали считать позором. Здесь Церковь вошла в жесткое противоречие с римским правом, которое, будучи зафиксировано в VI веке в Своде гражданских законов Юстиниана (Corpus iuris civilis), долгое время продолжало действовать на большей части территории Империи. Константин и последовавшие за ним императоры-христиане стремились ограничить прежнюю свободу разводов, но не делали попыток упразднить эту практику. Тем не менее на правовую атмосферу влияло отношение Церкви, особенно ее подход к равноправию полов, что явилось для юриспруденции «плодотворным новшеством»⁶⁹.

Августин отверг все основания для развода, принятые на тот момент в светском законодательстве, такие как продолжительное отсутствие или пребывание в плену. Он был тем «мастером, который, – по словам знатока канонического права Адемара Эсмейна, – приложил руку к окончательному формированию теории нерасторжимости брака»⁷⁰, хотя наиболее четко этот взгляд на вещи изложил христианам другой Отец Церкви – святой Амвросий Медиоланский (340–397 гг.): «Не стремитесь к разводу, потому что вам нельзя вступить в брак с другой, пока ваша жена жива… Это преступное прелюбодеяние… И еще хуже думать, что вы можете прикрыть свой грех властью закона»⁷¹. Тем не менее Церковь считала развод грехом простительным, а не смертным. Короче говоря, ни духовенство, ни римское право не нашли удовлетворительного решения проблемы повторного брака для жертвы супружеской измены. Только в законе варваров не оставалось двусмысленностей: даже не упоминая об измене мужа, он предписывал карать неверную жену смертью⁷².

Следующий радикальный разрыв с языческими обычаем и верованиями неизбежно проистек из объявления деторождения единственным оправданием половых сношений супругов. Церковь открыто осуждала как аборты, так и детоубийство и, логически продолжая эту линию, противилась контрацепции, включая естественный метод, основанный на менструальном цикле, который защищали Гиппократ и манихеи.

Церковь защищала не только зародыши и младенцев, которых нельзя было убивать и оставлять на произвол судьбы, но и осуждала жестокое обращение с детьми. Она порицала их продажу и привлекала внимание верующих к библейским примерам родительской любви и доброго отношения отцов и матерей к своим отпрыскам, вспоминая юного Самуила, Даниила, невинно убиенных младенцев и младенца Христа. И если Августин учил, что детям нужна твердая дисциплина, в какой его самого воспитывали в римской школе, Лев Великий (папа в 440–461 гг.) заявлял, что: «Христос любил детей, учитель смирения, пример праведности, образец милосердия»⁷³. Родительская любовь, как и супружеская, была важной частью учения Церкви.

Таким образом, когда политическое единство римского мира распалось, на его место пришло религиозное. Римляне, варвары и христиане одинаково относились к нескольким исходным установкам: первенство семейного объединения, сакральность табу на инцест и необходимость экзогамии. Римляне и варвары сообща признавали превосходство мужчин и власть в семье главы домохозяйства; христиане не слишком активно возражали и против одного, и против другого. Римское право утверждало необходимость согласия на брак обеих сторон; Церковь соглашалась с этим. У римлян и варваров совпадали многие детали помолвки и свадебного ритуала, а также они постепенно двигались от покупки невест к предоставлению им каких-то выгод. Церковь одобряла два важнейших аспекта обряда – его публичный характер и одаривание невесты. К этому она добавила духовный императив, взяв на себя обязанность благословлять таинство.

Римляне и варвары наделяли супруга большой свободой в расторжении брака, однако римляне соглашались наделить ею отчасти и жен. Церковь стойко противилась и тому и другому, настаивая на вечности брачных уз. Римляне придавали большое значение деторождению в интересах роста численности населения; варвары почти не проявляли к этому интереса; Церковь вовсе была равнодушна, но по собственным гуманистическим и теологическим причинам боролась с детоубийством, абортами и контрацепцией. Римляне и варвары давали мужчинам сексуальную свободу; Церковь отказывала им в этом. Женщинам они отказывали в этом сообща.

В учебниках истории XIX века «падение Рима» однозначно датировалось 476 годом н. э., когда последний римский император, правивший на Западе, отрекся от своего непрочно державшегося трона. Современные историки предпочитают округлять эту дату до 500 года – середины тысячелетия, которая считается началом Средневековья. Никакое отдельное событие не имеет решающего значения в переходе от Античности к периоду Средних веков, хотя ассоциируются с ним многие. В отношении брака и семьи это был переход от жизни при римском, варварском и смешанном политическом, экономическом и социальном порядке к новой системе, которая одни старые элементы сохранила, другие отвергла и изобрела некоторые новые. В течение следующей тысячи лет европейское общество эволюционировало в направлении к современному состоянию, человек и семья прошли через несколько стадий в своем историческом развитии, которые мы только начинаем отчетливо различать.