К концу XV века завершение Реконкисты создало новую политическую силу в королевстве Испания, сформировавшуюся в результате объединения Кастилии и Арагона, правители которых стали спонсорами путешествия одного предприимчивого моряка из Генуи, города деловых людей, случайно завершившегося открытием Нового Света. Начало эры исследования европейцами неизведанных земель и их колонизации, ставшей венцом технической революции, связанной с изобретением книгопечатания и огнестрельного оружия, за которой вскоре последовала протестантская Реформация, снабдило историков позднейшего времени удобной вехой, отмечающей окончание Средних веков.

Реформация позволила по-новому взглянуть на вопросы, имеющие касательство к браку и семье, а новые экономические условия оказали на эти общественные институты глубокое и долговременное воздействие. Если окинуть мысленным взором всю тысячу лет Средневековья, брак и семья в некоторых отношениях покажутся почти статичными на фоне перемен, которые формировали и сотрясали их с тех пор. Тем не менее Средние века принесли значительную трансформацию, существенно важную для подготовки к появлению современной семьи. И римляне, и варвары обнаружили бы, что семья и брак в 1500 году радикально отличаются от известных им.

Наиболее важное изменение, произошедшее в европейской семье со времен Рима до Реформации, – это сокращение ее функций. Религия теперь перешла в ведение Церкви, правосудие – в руки светских или церковных судов. Феодальные обычаи, ремесленные гильдии, национальные правительства и вооруженные силы, школы и университеты тоже посягали на экономическую, социальную и образовательную роль семьи.

Тем не менее место семьи-домохозяйства как основного строительного блока общества осталось неизменным и в одном отношении даже упрочилось. Крупные родственные группы – клан или род – утратили свою относительную важность. Произошедшее не являлось, как считалось раньше, «прогрессивной нуклеаризацией» семьи, но представляло собой процесс более сложный. Он включал в себя такие драматические проявления нового пришествия сверхсемьи, как распространение патрилинейности у земельной аристократии в XI–XII веках и возвышение примерно в то же время крупных патриархальных кланов или родов в итальянских городах. Власть кланов, или родственных групп, возрастала и убывала вместе с властью государства; когда правительство было слабым, сверхсемья усиливалась; по мере того как правительство обретало долгосрочную жизнеспособность, клан увядал. Вертикально ориентированным группам родственников Средние века, напротив, обеспечили постоянное значение посредством присвоения фамилий. История переворачивает порядок, согласно которому человек приобретает в жизни именования, получая сперва личное имя, а затем фамилию.

На протяжении тысячи лет Средневековья домохозяйства претерпели все пермутации в размере и форме, какие только можно себе вообразить, но при этом их прогрессивного развития не произошло. В конце периода, как и в начале, наблюдались различия между типами семей: крестьянские отличались от аристократических, бедные – от богатых (не в пример современным семьям, богатые имели больше детей), городские – от сельских (хотя бы в том, что деньги было легче разделить между детьми, чем землю). В конце, как и в начале, в каждый отдельный момент времени большинство семей были «несовершенны», то есть демонстрировали недостаток или превышение численности членов образцовой супружеской семьи, состоящей из родителей и детей, а иногда то и другое одновременно.

В конце периода, как и в начале, бывало так, что люди лишь непродолжительное время жили в предпочтительном для них семейном окружении. Гипотеза Ричарда Рича относительно крестьян Фарфы IX века, сведения о которых сохранили полиптики, может быть применена и к другим сообществам. Если жители Фарфы стремились к безопасности и хотели жить в кругу близких родственников, едва ли они были одиноки в своих предпочтениях. В XV веке флорентиец Леон Баттиста Альберти писал: «Я хотел бы, чтобы вся моя семья жила под одной крышей, чтобы все грелись у одного очага и сидели за одним столом»¹. Стволовые и объединенные семьи, измысленные Фредериком Ле Пле и отождествленные Джорджем Хомансом с крестьянами «открытой равнины» и «лесного края» соответственно, могут действительно являться естественными идеалами, которые не находили воплощения в жестокой реальности. История семьи в этом, как и в других аспектах, кажется, нуждается в новых психологических и эмоциональных инструментах и подходах.

Насколько опасно делать выводы на основе недостаточного количества информации, было продемонстрировано. Распространенные в 1960-х и 1970-х годах гипотезы Филиппа Арьеса, Лоуренса Стоуна и Эдварда Шортера о том, что средневековые семьи вели эмоционально бедную жизнь, не выдержали поверки дальнейшими исследованиями. Свидетельств о чувствах супругов в браке или о родительских переживаниях не слишком много, особенно в ранние столетия Средневековья, которые вообще скудно отображены в документах. Однако было обнаружено достаточно свидетельств, подтверждающих, что внутрисемейная привязанность существовала у римлян, франков, англосаксов, английских крестьян XIII века, итальянских торговцев XV и прочих членов многочисленного сообщества людей Средневековья. По словам Дэвида Херлихи, «средневековая семья никогда не была лишена эмоций; о ней просто мало что известно»². Недавние исследования устранили все противоречия в этом отношении.

Разумеется, условия, в которых существовала семья, были примитивными и зачастую суровыми. Экономическая функция, обеспечивавшая выживание семьи, как правило, брала верх над другими соображениями. Брачных партнеров выбирали для того, чтобы они помогали сохранять имение, крестьянское хозяйство или дело на протяжении как можно более долгого времени; дети являлись составляющими этого предприятия. В некоторых местах (поздний Рим, Фарфа IX века и Тоскана XV столетия – три известных нам региона) отец до последнего вздоха исполнял навязанную ему обществом роль авторитарного главы семьи. В других регионах его место в старости занимал преемник, способный осуществлять эту власть более энергично.

Детей в семье в процессе обучения ремеслу и в школе приучали уважать авторитет. Сильвия Трапп, говоря о лондонском подмастерье, пишет, что он должен был уразуметь, «какова его роль в качестве члена того общественного класса, которым правят и представителей которого нанимают на работу», для него чрезвычайно важно умение «сдерживаться перед подчиненными или начальниками», эта сдержанность давала ему «личное достоинство… подобающее его положению»³. То же относилось и к духовенству. Гвиберт Ножанский обратился за помощью к святому Ансельму, дабы научиться «управлять внутренним „я“» (хотя сам порицал методы, которые использовал для достижения той же цели его учитель). Аристократы и крестьяне сходным образом должны были прибегать к самодисциплине. Соответственно, порицалась чрезмерная снисходительность к детям. «Что может быть чудовищнее этого… полного послаблений воспитания?» – писал Маффео Веджо, критикуя матерей XV века с возмущением, отголоски которого звучали еще долгое время.

Обычаи наследования под внешним давлением были модифицированы или трансформированы таким образом, что отдельным членам семьи стали отдавать предпочтение перед остальными, часто из-за этого старшие сыновья богатели, а младшие нищали, одних дочерей выдавали замуж, а других обрекали на уход в монастырь. Однако на смертном одре в свой последний час бессчетное количество родителей вспоминали о своих детях. Ральф Снют взывал: «Пусть моя жена с нежной, преданной любовью и благоволением растит своих и моих детей, потому что она ответит передо мною и Господом»⁴. Старших детей приучали заботиться о младших; дедушек и бабушек, дядьев и теток навещали.

В семьях крестьян и ремесленников необходимость работать на полях и в мастерских вынуждала детей браться за дело в ранние годы и становилась причиной родительского небрежения, которое иногда вело к трагедиям. Тем не менее люди ощущали по отношению к детям ту же смесь нежности и умиления, как и в наши дни. К образам утирающего слезы Григория Турского, епископа Хью Линкольнского, играющего с младенцем у купели, соседей из книги Альберти, радующихся первым словам ребенка, можно добавить множество других. Еще один пример, который нельзя не привести, – это Козимо Медичи, прерывающий беседу с приехавшими к нему послами, потому что кроха-внук хочет, чтобы тот сделал ему свистульку. Взяв в руку нож, дедушка Козимо сказал гостям: «Господа, знакома ли вам любовь детей и внуков? Ему не нужно даже просить, чтобы я сыграл на ней, я и сам это сделаю!»⁵

То, что верно в отношении родительских чувств, верно и в отношении супружеских. Их наличие Грациан назвал обязательным для того, чтобы брак считался законным. Определение Грациана не осталось пылиться в церковной библиотеке.

Служебник XII века из Каора призывает священника «твердо спрашивать, какие отношения у пары и любят ли они друга… Если… любят [и никаких препятствий не найдено], пусть женятся»⁶. Представители Церкви часто критиковали тот упор, который делался на материальных соображениях. Острый на язык парижский проповедник Жак де Витри саркастически заметил: случается, в церковь ведут не обрученную невесту, а ее деньги или ее коров⁷. Брак считался привилегией, и за него полагалось платить даже тем, кто был свободен от меркета хозяину. Размер ассигнований, вносимых каждой из сторон, варьировался в зависимости от ситуации на брачном рынке. За женихом-германцем, который преподносил своей невесте Morgengabe наутро после заключения брака, столетия спустя последовал флорентиец, спешивший в Monte delle Doti, чтобы забрать ее приданое. Приданому еще предстояло пройти долгий исторический путь, его непреходящее значение подчеркивается тем, что оно часто служило действующей пружиной в механизме заговоров, как в пьесе Шекспира «Мера за меру». Однако значимый сдвиг произошел, когда брачные ассигнования стали передаваться от старшего поколения младшему. Если муж-германец времен Цезаря платил родителям невесты, средневековые родители с одной стороны или с обеих делали вклад в поддержку нового супружеского домохозяйства.

Однако среди всех этих приданых в виде земли и другого имущества, вдовьих долей, утренних подарков и отдарков расцветала любовь, кружились головы от романтических чувств и даже пылали страсти. Бернар Клерг из Монтайю «без ума влюбился» в Раймонду, свою будущую невесту. Фризская жена из «Эксетерского кодекса», с нетерпением ждавшая возвращения своего мужа-моряка, «сымает платье с него просоленное отстирать и несет ему новое», а он на суше «все, что любит, имеет». Хозяин Гина, биограф которого приписал ему (с восхищением) двадцать пять внебрачных детей, тем не менее имел такую привязанность к своей законной супруге, что после ее смерти в родах заболел, слег в постель и запер дверь на засов «до конца дней». «…Я жажду видеть вас, и в этом желании ослабевает дух мой», – писала госпожа Дуода в IX веке, подразумевая мужа и сына, а шестью столетиями позже Марджери Брюс Пастон вторила ей: «Сэр, я прошу вас, буде вы задержитесь в Лондоне, пошлите за мною, если вам будет угодно, потому как я считаю, что давно уже не лежала в ваших объятиях».

Экономические соображения меньше подавляли любовный пыл крестьянской молодежи, хотя для селян, если уж на то пошло, земля и движимое имущество значили больше, чем шелка и украшения для знати. То, что стоявшие перед дверями сельской церкви молодожены испытывали искреннюю привязанность друг к другу, показывают завещания, которые они составляли после прожитых вместе долгих лет. Тайный брак, несмотря на всю его ущербность, сам по себе подразумевал наличие романтических побуждений. Если церковные суды не без оснований смотрели косо на брачные обеты, данные «под ясенем, в постели, в саду, в кузнице, на кухне, в таверне и на королевской дороге», то обстоятельство, что их произносили в подобных местах, свидетельствует о спонтанности таких решений.

Стремление молодых людей самостоятельно выбирать брачного партнера вызывало трения, которые не прекратились с закатом Средневековья. В жалобе, направленной в городской совет Авиньона в 1546 году, утверждалось, что «молодые женщины Авиньона… вступают в брак без одобрения или согласия своих отцов, матерей и других родственников, что есть вещь возмутительно скандальная и разрушительная для общественного благополучия»⁸. Соотнесение родительского одобрения с согласием прочей родни примечательно. Первое всегда отчасти звучало как голос сверхсемьи, тогда как согласие главных действующих лиц было голосом вновь создаваемой супружеской пары. Грациан подчеркивал необходимость согласия жениха и невесты на брак, даже вопреки желанию родителей, что являлось радикальным разрывом с прошлым. Тайный брак как крайнее выражение идеи, что согласие основных участников процесса стоит превыше родительского, подвергся жесткой критике в протестантизме, поскольку такой союз мог быть удобной уловкой для соблазнителей. Постановление Ульриха Цвингли, изданное в Цюрихе в 1525 году, предусматривало наличие двух уважаемых свидетелей на законном бракосочетании⁹, а Тридентский собор Католической церкви в 1563 году отказался признавать утверждения Грациана и вообще покончил с тайными браками. Кроме того, он подкрепил общую тенденцию к публичности бракосочетания, а на деле – к заключению брака в церкви при участии священника, что положило конец сомнениям и спорам о том, состоялся он или нет. На смену неопределенности отношений сэра Джона Пастона и мистресс Хот, которые то ли были помолвлены, то ли женаты, теперь пришли свадебные церемонии, проводившиеся определенным образом в особый момент. Как говорил Филипп Арьес: «Без пяти одиннадцать человек еще не женат, а в пять минут двенадцатого уже женился»¹⁰. Тайный брак навсегда уступил место церковному обряду с участием священника, оглашению имен вступающих в брак, кольцам, клятвам при свидетелях и свадебным пирам.

Было ли это изменением к лучшему? Во многих отношениях оно действительно являлось таковым, однако Джеймс А. Брандейдж делает оговорку: «Непоколебимая жесткость тридентского закона о браке привела к бесконечным трагедиям. Возможно, это была слишком высокая цена за обретение иллюзорной определенности». Правило, согласно которому пара «либо состоит в браке, либо нет», не допускало «никакого юридически приемлемого промежуточного состояния»¹¹. Таким образом, появление в конце XX века неформальных супружеских союзов в качестве прелюдии к браку или его замены исторически можно рассматривать как запоздалое решение проблемы, возникшей в результате Реформации и Контрреформации.

В XVI веке вследствие жесткой однозначности определения брака маятник качнулся в сторону усиления влияния родителей. Снижение значимости дохода, получаемого с земли, в долгосрочной перспективе привело к взрывному увеличению числа людей, свободно выбиравших для себя брачных партнеров. Хуан де Торквемада в своем воззвании 1457 года высказался велеречиво, как истинный пророк: «Брак… символизирует соединение Христа и Церкви, совершаемое через свободу любви. Следовательно, он не может быть заключен по принуждению»¹².

Заключение брака вызывало затруднения в нижних слоях светского общества и в церковных судах. На высшем уровне проблемы, погружавшие в глубокие раздумья епископов и пап, создавало скорее его расторжение. Вольнолюбивых королей и аристократов из новых варварских государств угрозами и уговорами принуждали бросать своих «избыточных» жен и хотя бы отчасти скрывать любовниц, но при этом они цеплялись за старый обычай одностороннего развода, приводя в качестве обоснования, одобряемого общественным мнением, необходимость иметь наследников. Героические битвы, которые вели Гинкмар Реймсский, а также другие епископы и папы, помогали королевам и другим женщинам, с которыми мужья считали себя в праве развестись, однако оставили грядущим авторитетам для разрешения несколько новых запутанных вопросов. Короли и королевы хватались за церковный запрет на кровосмешение, чтобы добиться аннулирования браков (на языке Средних веков это было синонимом развода), несмотря на то что жили вместе много лет и производили на свет детей, как в случае с Людовиком VII и Элеонорой Аквитанской. Даже после того, как Четвертый Латеранский собор урезал эту возможность, отменив запрет на вступление в брак до седьмой степени родства, желающие получить развод (или разорвать помолвку, как сэр Джон Пастон) пользовались существовавшей в Ватикане коррупцией и способствовали ее процветанию, давая протестантам повод наносить по папству двойной удар, критикуя злоупотребления и выступая за узаконенное право на развод. Лютер и Кальвин, по-новому интерпретируя апостола Павла, находили измену жены достаточным основанием для развода, хотя прошло еще некоторое время, прежде чем измену мужа стали признавать таковым даже протестанты, которые в конце концов добавили к списку оправданий для расторжения брака оставление супруга и жестокость любого из них по отношению к другому.

Сформулированная в ситуации мужского доминирования, позиция средневековой Церкви в отношении развода скорее давала бо́льшую свободу, чем ограничивала ее. К тому же она никогда не была настолько негибкой, как порой изображают. На протяжении Средних веков церковные суды, светские правители или те и другие вместе разлучали супружеские пары на разных условиях. В нотариальных актах, составленных в Авиньоне, зафиксировано множество случаев разделения супругов по обоюдному согласию, что «служило заменой развода»¹³. Городской совет Гента постоянно имел дело с распадающимися браками и пытался по возможности примирить супругов: в 1377 году Кателине Гант было приказано воссоединиться с Яном Гантом, но Ян должен исправиться; если он «будет играть в азартные игры, или неумеренно пить, или заберет… из дома драгоценности, или испортит какую-нибудь собственность», он должен будет явиться в епископальный суд в Турне и за свой счет организовать «официальное разделение с супругой, о каковом прежде было достигнуто согласие»¹⁴.

Лютер ополчился и на ограничения браков по причине кровного родства, сохранявшиеся после Четвертого Латеранского собора, особенно на те, которые касались «духовных» родственников, так как некоторые церковники превратили выдачу таким лицам разрешений на супружество в доходное дело. «Берите в супруги кого хотите, будь то крестный отец или мать, крестник или крестница, дочь или сестра восприемника, – наставлял своих последователей Лютер, – и не обращайте внимания на эти искусственные, введенные ради денег препятствия»¹⁵. Оказалось, что легче критиковать существующие правила, чем сформулировать их по-новому. Сам Лютер считал, что глава 18-я из Книги Левит запрещает браки только с двенадцатью типами родственников, однако его последователь Андреас Озиандер полагал, что имеются в виду и некоторые другие, а закон Моисея и прочие соображения еще больше увеличивают круг запрещенных для заключения брака и сексуальных отношений лиц. Озиандера также беспокоили некоторые жители его родного Нюрнберга, которые злоупотребляли новой свободой, вступая в инцестуозные отношения¹⁶. В конце концов христианский мир, католический и протестантский, выработал довольно стабильный, хотя и не вполне последовательный набор правил избегания близкого родства в браке, но основные положения табу на инцест еще никто не подвергал сомнению. Антропология, история и психология так же озадачены этим вопросом, как и теология. Общество в целом было склонно следовать примеру крестьян из Монтайю, которые умеряли предрассудки здравым смыслом и полагали, что спать с сестрой, матерью или кузиной скорее стыдно, чем греховно, а троюродной можно «задать жару».

Реформация вступила в спор со средневековой Церковью и по вопросу предпочтительности целомудрия перед браком. Лютер заявил, что семейная жизнь превыше целибата; брак делает здоровыми тело и ум, оберегает собственность и честь. Он заложил основы семьи, создавшей ценности, которые доминируют в обществе¹⁷. Многие достоинства, которые Лютер приписывал браку, могли быть позаимствованы у Гинкмара Реймсского, а он семью веками раньше отмечал значение брака для упорядочения социальных отношений. Как и Лютер, Гинкмар ценил супружество, однако, как апостол Павел, целомудрие ставил выше.

В распространенных представлениях о Средних веках всегда имеет место секс благодаря Боккаччо, стихотворным новеллам фаблио, трубадурам и Андрею Капеллану[35]. Тем не менее в литературе, как правило, речь идет об интимных отношениях вне брака. Современные исследования подтверждают их наличие, но, кроме того, проливают свет на сексуальную жизнь супругов, и в Средние века, как заметил один из допрошенных жителей Монтайю, «чаще всего люди занимаются любовью именно в браке». То, что Церковь никогда не оставалась глухой и слепой к половым нуждам людей, ясно из ее первых осторожных заявлений о «супружеском долге», который есть у мужа и жены друг перед другом. Секс как тема размышлений был более важен для Церкви, нежели для мирян, которые не вникали в проблему столь глубоко. Из содержания пенитенциалов ясно, что Церковь держалась строгих взглядов относительно того, что прилично в спальне, и с удвоенной энергией выступала против практик, имевших целью предотвращение беременности. «Супруги не одни в своей брачной постели, – говорит Жан-Луи Ландрен, – над их забавами витает тень исповедника»¹⁸. В действительности духовники узнавали о том, какие практики почитались греховными, из церковных руководств, но то, что святым отцам удавалось эффективно пресекать их, вызывает сомнения, судя по благоразумному предостережению, которое им было дано: расспрашивая своих прихожан на исповеди, не стоит слишком вдаваться в детали, чтобы не подсказать невзначай новые идеи.

Средневековые теологи в целом следовали скорее святому Иерониму, чем святому Августину, порицая секс только ради удовольствия. Тем не менее обнаружить такой грех было нелегко, и, вероятно, сами «грешники» не вполне четко могли определить его. Испанский теолог XVI века Фома Санчес был первым из почитаемых авторитетов, кто дошел до одобрения секса в браке без намерения произвести на свет потомство, если продолжению рода не пытались препятствовать¹⁹. Тем не менее, учитывая средневековые представления о деторождении, либерализм Санчеса, вероятно, был не особенно актуален. Многие люди верили, что в момент оргазма женщина извергает собственное семя, которого, по крайней мере согласно Галену, достаточно для зачатия. Поэтому в кругах теологов был поднят вопрос: следует ли мужу продолжать половой акт до тех пор, пока жена не испытает оргазм? Антоний Гвайнерий, профессор медицины в Университете Павии в начале XV века, в своем «Трактате об утробе» (Tractatus de matricibus) дошел до утверждения, что на зачатие положительно влияет получаемое обоими партнерами удовольствие. Поэтому Гвайнерий составил подробные инструкции для мужа, как ему поцелуями и ласками возбуждать свою жену до состояния полной готовности, пока глаза у нее не засияют и она не начнет говорить отрывистыми словами. Гвайнерий рекомендовал определенные составы для повышения удовольствия дамы и добавлял определенные детали относительно оптимальной позы на спине²⁰.

Гвайнерий соглашался с Церковью в том, что продолжение рода является целью брака. Контрацепция и аборты в Средние века не были вопросами, которые вызывали серьезные противоречия; в разделяющие общество спорные темы они превратились уже в современный период. А вот детоубийство перестало быть предметом дискуссий: приемлемый способ контроля за численностью населения в Древнем мире был запрещен неустанными стараниями Христианской церкви. Принятие гуманистической идеологии Церкви, к несчастью, не решило проблему. Р. Х. Гельмгольц, который изучал документы конца XV века из Кентербери, обнаружил «верные свидетельства» того, что инфантицид все еще существовал и, не приводя списка таких происшествий, высказал предположение, что он был «довольно обычным»²¹. То обстоятельство, что в последующие столетия детоубийство стало считаться преступлением не только против духовных, но и против светских законов, оказало столь малое влияние на решение проблемы, что, по мнению Дизраэли, в Викторианскую эпоху детоубийство едва ли было меньше распространено в Англии, чем в печально известной этим Индии. Трудно спорить с заключением Уильяма Л. Лангера, что только методы контрацепции, развившиеся в XX веке, и легализация абортов вопреки протестам Церкви «устранили все убедительные оправдания нежелательной беременности или детоубийства»²².

Физические условия жизни семьи заметно улучшились, особенно в позднем Средневековье. К XV веку у людей, пребывавших на обоих концах социальной шкалы, повысился уровень комфорта, а жизненное пространство расширилось и давало больше возможностей для уединения. Крестьянские хижины, где все жили в одном помещении, превратились в дома с тремя комнатами; здесь формировался деревенский средний класс. Земельная аристократия сменила унылые холодные донжоны XII века на более уютные замки, наподобие Кайстера. Но самым заметным явлением стало возвышение городской торговой и банковской аристократии, величественными резиденциями которой, где под одной крышей располагались жилые помещения и конторы, были застроены патрицианские кварталы от Фландрии до Сицилии. Комфорт здесь увеличился не только за счет роскоши, но и благодаря эстетике. Эти две концепции соотносились друг с другом и с третьей – семейной гордостью. Генуэзский делец Франческо Сасетти, погрязший в долгах, надеялся спасти свое палаццо, потому как благодаря ему «наша семья прославилась» и его «превозносили в Италии и повсюду за то, что он так красив и обошелся в такую уйму денег»²³.

По мере того как укрепленные анклавы – города внутри городов со сторожевыми башнями – утрачивали свою функцию вместе с упадком сверхсемьи, их место, сначала во Флоренции и Венеции, занимали просторные палаццо эпохи Ренессанса. Выстроенные в три этажа, с размахом, они иногда достигали высоты современного семиэтажного дома и обеспечивали новый уровень приватности и роскоши. За фасадами, украшенными фресками, резьбой, лепниной, гербами, карнизами и пилястрами, скрывались сводчатые лестничные проемы, дворы с аркадами и укромные сады. Для того чтобы выглянуть наружу, обитателям такого дома нужно было подняться по ступенькам к огромному окну в нише, а заглянуть внутрь с улицы вообще было невозможно. Работы Учелло, Фра Анджелико и других мастеров свидетельствовали о вкусах и притязаниях владельцев резиденций²⁴. Беноццо Гоццоли украсил стены часовни дворца Медичи великолепной фреской «Шествие волхвов», в образе которых изображены несколько членов семьи Козимо Медичи²⁵.

На протяжении Средних веков моногамный брак одержал победу над полигамным и мужским правом на развод, фокус внимания при его заключении постепенно сместился с интересов родителей и родни на выгоды отдельной супружеской пары. Семья, которую основывали молодожены, несмотря на уступку важных функций Церкви, государству и социуму, утвердила свои позиции как основная ячейка западного общества. Древний клан утратил свою власть и исчез. Семейное домохозяйство, постоянно меняя состав в течение жизненного цикла, тем не менее доминировало в социальном ландшафте на всех уровнях, по мере того как Средневековье незаметно пересекало порог Нового времени.