«Черная смерть» и сопровождавшие ее потрясения более мелкого масштаба замедлили, но не остановили экономическое возрождение Европы, которое набирало силу в XV столетии. Впечатляющий рост торговли, особенно привозимыми издалека предметами роскоши, значительно повлиял на формирование настоящего купеческого сословия со своими семейными обычаями, представлениями о жизни и идеологией. Особенно заметным этот общественный слой был в Италии, передовой европейской стране, и нигде он не выделялся так, как во Флоренции, а она, кроме всего прочего, является одним из средневековых городов, жизнь которых наиболее полно отображена в различных документах. Недавно появился новый кладезь сведений, после того как был подвергнут систематическому изучению catasto – налоговый список за 1427 год. Интернациональная команда ученых под руководством Дэвида Херлихи и Кристианы Капиш-Зубер произвела компьютерный анализ этого обширного архива, его результаты были представлены в ряде научных трудов, особенно примечательна среди них написанная двумя главными участниками исследования книга «Тосканцы и их семьи».

В добавление к catasto Флоренция дает много других источников информации, один из ценнейших среди них – это «книга событий [делового] дома», их вели главы многих купеческих семей. Такую книгу составил Лапо ди Джованни Никколини деи Сиригатти, преуспевающий торговец шерстью. Его рассказ, охватывающий период с 1379 по 1421 год, освещает семейную жизнь богатых горожан того времени, его дополняют сведения из catasto и других источников.

Труднопроизносимое именование Лапо происходит от имени его отца Джованни Никколини деи Сиригатти: сам он – Лапо ди Джованни, то есть «Лапо [сын] Джованни». То, как он называет себя во введении к своей книге, на самом деле – настоящая генеалогия по мужской линии: «Это книга Лапо ди Джованни ди Лапо ди Никколино де Руцца д’Ариго, ди Лучезе, ди Бонавиа, ди Лучезе де’Сиригатти»¹. Его отцом был Джованни, а дедом – Лапо. Его прадед Никколино, торговец шелком, основал ветвь семьи, носившую его имя и отделившуюся от более старого рода Сиригатти при переезде во Флоренцию из окрестностей Пасиньяно в начале XIV века. От Никколино Лапо прослеживает свою родословную до Лучезе де’Сиригатти, предка, жившего в XIII веке и самого отдаленного во времени из всех, ему известных².

Богатые флорентийцы, для которых были столь важны родственные связи, издавна использовали фамилии. Среди массы городского и сельского населения здесь, как и в Англии, этот обычай распространялся медленно. К моменту создания catasto 37 процентов налогоплательщиков Флоренции названы в списках по «известному семейному имени». В Прато таких только 19 процентов, а в Монтепульчиано – лишь 7. Остальных сборщики податей определяли только посредством прибавления имени отца, а иногда деда или прадеда. Как и повсюду, дополнительными средствами идентификации служили профессиональные занятия, места проживания или происхождения, а также прозвища.

Сыновей, особенно первенцев, обычно называли в честь деда или другого предка, и этот обычай получил название «воспроизведение имени». Если первый ребенок умирал во младенчестве, то же имя часто давали родившемуся позднее. Иногда, даже если первый ребенок оставался в живых, тем же именем нарекали второго (этот обычай существовал не только в Тоскане, как свидетельствует перечень имен в семье Пастонов)³.

Отец Лапо, Джованни, на момент смерти в 1381 году возглавлял семью, состоявшую из жены, двоих неженатых сыновей и одного женатого (старшего) с его женой и детьми⁴. Домохозяйство, включавшее в себя представителей трех поколений, не было необычным явлением среди богачей. В 1727 году такой состав имела одна из восьми семей во Флоренции, а в стране этот показатель доходил почти до одной из трех⁵. Флорентийский обычай, по которому глава семьи сохранял верховенство до смерти, определенно способствовал появлению таких домохозяйств, а ранний возраст вступления в брак мужчин из сельской местности еще увеличивал эту пропорцию.

К моменту смерти отца две сестры Лапо были замужем и жили где-то в других местах, а третья уже овдовела. По расселению, а также по размеру и структуре семья была типичной для высшего класса Флоренции. После смерти Джованни, когда имущество было разделено, двое младших сыновей, Лапо и Филиппо, остались с матерью в главном доме на Виа дель Паладжио дель Подеста, в районе Санто-Спирито, а старший сын, Никколайо, получил дом по соседству. В 1348 году оба младших сына женились, Лапо остался в главном доме, тогда как Филиппо нашел себе другой, без сомнения тоже где-то рядом⁶. Такое положение вещей было обычным. Хотя во Флоренции имущество семьи долями наследовали мужчины, большинство наследников достигали соглашения, по которому один из них в конце концов вместе со своей семьей получал во владение дом предков⁷. Дом этот в книге Лапо не описан, но он наверняка соответствовал общему типу патрицианских жилищ, которые строили в XIV веке: высокий, квадратный, с узким фасадом, выходившим на улицу, вероятно, украшенным фресками религиозного содержания. На нижнем этаже находились лоджия (крытая веранда) или гостиная, кухня, возможно, комната для гостей и служебные кабинеты. На втором, вероятно, располагались «большая комната», или зал, в примыкавшей к фасаду части, а также спальни хозяина и других членов семьи. На верхнем этаже находились комнаты для слуг и, возможно, летняя лоджия или навес на крыше, где можно было прохлаждаться в жару. В каждой значительной комнате имелся очаг. Освещался дом сальными свечами, фонарями с роговыми пластинами и медными масляными лампами. Меблировка состояла из столов на козлах, деревянных стульев и скамей, кроватей со шторами и сундуков, вполне в духе удобств, имевшихся в замке Кайстер. Украшал ли Лапо свой дом картинами и скульптурами, он не сообщает, но искусство эпохи Ренессанса уже начинало выходить за пределы церквей и соборов, перемещаясь в частные резиденции. На задворках дома, вероятно, имелся огород, где росли овощи и пряные травы, а также цветник⁸.

Рядом находился еще один дом, принадлежавший Лапо, где размещались цирюльня и общественная баня. Два цирюльника платили Лапо ренту в шесть золотых флоринов, из которых вычитали с хозяина три флорина и девятнадцать сольдо за бритье его самого, стрижку его и детей, а также мытье в бане всей семьи⁹.

Лапо владел еще несколькими домами в сельской местности на унаследованных или приобретенных участках. Главное его загородное поместье состояло из большого сада и виноградника, домов для «синьоров» и одного арендатора, который обрабатывал землю. Отец Лапо заплатил за эту собственность 775 золотых флоринов, но контракт заключил на 700, «чтобы, – без стеснения поясняет Лапо, – платить меньше налогов»¹⁰.

Владея своими домами, Лапо ощущал, что имеет отношение и ко всем прочим, принадлежавшим семье зданиям. Он писал: «Хотя [некоторые] дома были отданы в распоряжение многим учреждениям, ими пользовались разные люди, а отдельные были выделены в приданое, в конце концов они вернулись к нам, и да будет на то воля Господня, пусть так остается и впредь еще долгое время»¹¹. Однако Лапо не удалось достигнуть одной из поставленных целей – собрать воедино всю городскую собственность и превратить ее в родовую твердыню. Подобное сосредоточение в одном месте связанных друг с другом семей впервые появилось в XII веке в Генуе, стало традицией в городах, а к описываемому периоду в Италии уже немного отдавало архаикой. Особенности таких объединений еще ждут изучения, как и их классификация. Дэвид Николас обнаружил существование схожих родственных группировок (которые он попеременно называет то кланами, то родами) в Генте, где они активно функционировали в XIV веке: распределяли собственность среди наследников, помогали в организации браков, вели кровную вражду и получали компенсации за убийства¹². В XV веке в Генуе такие объединения назывались альберги, они обладали основными характеристиками клана и насчитывали до шестисот членов¹³. Во Флоренции их именовали консортери, это были патрилинейные роды со счетом родства по мужской линии, они занимали доминирующее положение в своей местности, привлекая к себе множество менее многочисленных и влиятельных семей бедных родственников или клиентов, которые объединялись в прочную коалицию благодаря непотизму и благотворительности. Как и в Генуе, во Флоренции крупная родственная группа оставалась инструментом влияния исключительно и только у богатого класса¹⁴.

Лапо ди Джованни Никколини был женат дважды. Первая жена родила ему семерых детей, вторая – шестерых¹⁵. Мать его в восемьдесят лет была еще жива, а сестра Монна, овдовев вторично, воспользовалась традиционным правом tornato (на возвращение) и пришла жить к Лапо со своей дочерью Леной. Некоторое время в доме на Виа дель Паладжио обреталась также двоюродная сестра Лапо Лена Агинетти, монахиня, не затворившаяся в монастыре, ее пребывание в доме считалось благом, как своего рода оберег. Около 1418 года под кровом Лапо нашли пристанище пятнадцать человек, не считая слуг¹⁶.

Новая вспышка чумы в 1417 году лишила Лапо живших в доме сына и дочери, а также замужней дочери и зятя, трех осиротевших дочерей которых он приютил у себя. Никколайо, покойный сын, которого отец упрекал за то, что тот «транжирит слишком много денег, своих и чужих», умер тридцатилетним и неженатым¹⁷. Второй сын, Джованни, женился вскоре после смерти Никколайо и покинул дом. Бьяджио, третий сын Лапо, изучал право в Болонье и сам себя обеспечивал. Четвертый сын дал обеты и стал настоятелем монастыря Сан-Сальви¹⁸. К моменту составления катасто 1427 года домохозяйство сократилось до восьми членов: Лапо, его вторая жена, пятеро их детей и внучатый племянник. Три сироты-внучки, заботу о которых Лапо поручила семья их отца, очевидно, вышли замуж и уехали. Среди слуг была одна женщина-рабыня¹⁹. «Черная смерть» значительно сократила число людей, нанимавшихся в слуги, и вынудила повысить жалованье тем, кто остался, вследствие чего возобновилась работорговля, но на весьма ограниченном уровне. Одно время значительное количество рабов завозили с востока Европы (от Slavs – «славяне» произошло английское slaves – «рабы»), торговля завершилась с обращением живших в этом регионе людей в христианство, Церковь запрещала обращать в рабство братьев и сестер по вере. Те, кого привозили в XIV веке, по большей части женщины, были в основном татарки и черкешенки. В катасто среди примерно 40 000 жителей Флоренции перечислены всего 300 рабов²⁰.

Из сорока шести кровных родственников, упомянутых Лапо в книге, двадцать три в тот или иной период пользовались его гостеприимством на Виа дель Паладжио²¹. Подобную политику открытого дома поддерживали и другие флорентийские богачи, только у них имелись достаточно просторные для ее реализации жилища. Лишь в 4 процентах флорентийских домов в 1427 году проживало более десяти человек, включая слуг, в среднем домохозяйство состояло из 3,8 чел. В сельской местности рядом с Флоренцией – из 4,8 чел. и иногда включало больше одной семьи, «делившей хлеб и вино», по выражению сборщиков налогов. Так жили обычно семьи родственников, особенно братьев, иными словами – по модели «объединенной семьи»²².

Расширенное домохозяйство Лапо тоже строилось исключительно на основах семейственности. Кристиана Клапиш-Зубер отмечает, что на фоне сорока шести кровных родственников и пятидесяти или даже более родственников по браку Лапо упоминает всего горстку друзей²³. Дэвид Херлихи полагает, что в период позднего Средневековья городские семьи психологически страдали от потери своих членов во время эпидемий чумы и в целом по причине высокой смертности, а потому стремились делать упор на свою причастность к более крупной родственной группе²⁴.

Управление домашним хозяйством находилось в руках жены Лапо, которая, вероятно, с успехом пользовалась советом из замечательного сочинения Леона Баттисты Альберти «Книги о семье» (I Libri della Famiglia). Альберти особо подчеркивал необходимость порядка: следует каждую вещь положить «на свое место, но так, чтобы они не портили друг друга. Их нужно располагать свободно, чтобы каждая лежала отдельно и была готова для употребления, как можно меньше загромождая дом. <…>…сразу разложи все по местам, чтобы в следующий раз, когда что-то понадобится, легко было это найти»²⁵. Все ключи должны находиться у хозяйки, кроме тех, которые ежедневно используются – от буфетной и кладовой, их следует доверить надежному слуге. Покупки пусть совершает муж по составленному женой списку, который должен быть достаточно продуманным, чтобы в результате муж мог купить «самого лучшего товара и как можно дешевле. Ведь если покупаешь что-то в спешке, чаще всего это бывает товар не по сезону, плохого качества, быстро портящийся, слишком дорогой». Бережливость, по мнению Альберти, заключается в том, чтобы всегда покупать качественные товары, будь то пища или одежда²⁶.

Труд Альберти, очень популярный в XV веке и ставший вечной итальянской классикой, как считалось, описывал флорентийское купечество, к которому принадлежал Лапо ди Джованни, «во всей полноте свойственного ему здравомыслия и умеренного бахвальства»²⁷. К заключению браков представители этого сословия стремились с такой же упорной целеустремленностью, как и прежде, однако Альберти не забыл упомянуть про личные качества супруги. Он сделал акцент на «добрых нравах», заметив, что «у невоспитанной, расточительной, неопрятной и пьющей женщины никогда не будет хорошего телосложения и никто не сочтет ее хорошей женой», и заключил: «Поэтому в невесте прежде всего нужно искать душевной красоты, то есть благонравия и добродетели». Альберти считал, что женщина не должна быть ни слишком толстой, ни слишком худой, но «веселой по натуре, свежей, живой». Еще важнее была ее способность к деторождению. «…Приятность, красота и привлекательность» – это прекрасно, но мужчине следует стремиться «получить в дом жену, пригодную для рождения детей, способную рожать крепких и здоровых младенцев. Старинная поговорка гласит: „Каких хочешь иметь детей, такую бери жену“»²⁸.

Важнейшее значение в купеческом браке имело формирование семейных союзов. Отец Лапо выбирал брачных партнеров для своих детей, согласуясь с одним из двух принципов: выдать их замуж или женить вне и выше ближайшего окружения, то есть вступив в альянс с более процветающими семьями, или, наоборот, найти им пару где-то поблизости с целью укрепления местных связей. Одна из сестер Лапо получила в приданое 975 флоринов, что отражало ее движение вверх по социальной лестнице благодаря вступлению в союз с представителем влиятельной семьи крупных землевладельцев. Брат Лапо Никколайо был женат на молодой женщине из рода Барди, величайшего во Флоренции, память о нем запечатлена в названии улицы Виа деи Барди, где были сосредоточены их многочисленные домохозяйства и предприятия. Лапо и его брат Филиппо женились на женщинах из своего квартала Санто-Спирито, взяв в приданое один 700, другой 800 флоринов²⁹.

Второй брак Лапо заключил самостоятельно, его избранницей стала Катерина, женщина из Милана, овдовевшая дочь еще одного торговца шерстью³⁰. Жена принесла ему приданое в 1000 флоринов, что свидетельствует о высоком престиже самого Лапо в тот период его карьеры, когда он достиг существенного успеха в делах и занимал официальную должность в городе. Две его дочери получили в приданое 700 и 1000 флоринов, так выразилась разница в общественном положении семей Альтовито и Альбицци, в которые вступали девушки³¹. Приданое, по мнению мудрого Альберти, «должно быть скорее умеренным, надежным и быть в наличии, чем большим, сомнительным и отсроченным». Он обрисовал сцену, какие случались весьма часто: новоявленная жена со слезами умоляет дать ее родным больше времени для выплаты приданого по причине разных долгов, неудач в делах и прочих утрат. Этот совет вполне сочетается с общим пожеланием к бракам, с которым соглашался Альберти: не вступать в супружество ни с тем, кто находится намного выше, ни с тем, кто стоит значительно ниже тебя по положению в обществе. Вышестоящие родственники по браку могут затмить человека, а те, дело которых находится под угрозой краха, могут утянуть его вниз за собой. «Итак, они должны быть равными тебе… скромными и воспитанными». А в целом, так как нельзя получить всё, лучше иметь хорошую жену, чем большое приданое, а также хороших родственников³².

Обычно при расчете суммы приданого учитывалась и стоимость вещей – разной утвари и одежды. Что касается подарков, даритель и получатель могли не прийти к одинаковым результатам. Грегорио Дати, торговцу шелком и соседу Лапо ди Джованни по кварталу Санто-Спирито, двое кузенов его невесты обещали дать за ней приданое в 900 золотых флоринов. Через четыре дня после свадьбы Дати получил из банка «Джакомино и компания» сумму в 800 золотых флоринов и приданое вещами, которое кузены оценили в 106 флоринов, «в свете чего они удержали с другого счета шесть флоринов, оставив мне эквивалент сотне золотых флоринов вещами. Однако, судя по тому, что я узнал от нее и увидел сам, они переоценили это имущество на тридцать флоринов, а то и больше. Тем не менее я из вежливости ничего не сказал по этому поводу»³³.

Кроме связей со свойственниками, брак создавал и другие социальные и деловые альянсы в форме компари, или отношений с крестными родителями, которыми обычно становились соседи равного или более высокого статуса. Некоторые восприемники детей Лапо шли на это просто так, «per l’amore di Dio» («ради любви к Господу»), тогда как других привлекали подарками. Все они были «хорошие люди… обладающие состоянием и могуществом», как характеризовал их автор этих слов, торговец Джованни Морелли³⁴. Число крестных родителей давно было зафиксировано – их должно быть трое, двое одного пола с ребенком. Близкие родственники исключались, как и потенциальные партнеры по браку, так как восприемничество создавало «духовное родство» и приводило в действие табу на инцест³⁵. Оно также подразумевало ответное одаривание. Приглашенный в крестные отцы Франческо Датини в шутку спрашивал одного своего приятеля: «Сколько стоит сделать ребенка христианином?» Друг отвечал ему в той же манере: «Зависит от того, какую честь вы хотите оказать себе!» Обычно дарили пироги, но Датини, по крайней мере в одном таком случае, сделал подарок в виде трех элей[32] прекрасной материи³⁶.

Среди флорентийской элиты вновь возродившийся обычай давать за дочерьми приданое давно уже превратился в весьма обременительную для родителей дань. Данте в «Божественной комедии» (1315–1321 гг.) обращался ко временам своего прародителя, когда «Еще отцов не приводило в страх, / Рожденье дщерей: были всем знакомы / Размер приданых, должный срок в годах»³⁷. В семье, где рождались несколько дочерей, самых непривлекательных внешне в целях экономии предназначали в монастырь. В 1425 году городские власти Флоренции, стремясь к быстрому получению доходов, обратили внимание на проблему приданого и учредили «Monte delle Doti»[33] – сберегательный фонд, в который отец мог вложить деньги для обеспечения будущего дочери. Спустя непродолжительное время, после ряда экспериментов с условиями вкладов и процентными ставками, «Monte delle Doti» стал чрезвычайно популярным³⁸. Деньги выплачивались мужу после окончательного заключения брака. Как правило, супруг очень спешил получить их. Соответственно, часто случалось, что за несколько дней или даже недель до того, как девушка должна была перебраться в свое новое жилище, в доме невесты совершался акт [плотского совокупления], чтобы жених мог наутро первым делом явиться в «Monte delle Doti».

Если траты на брак угнетали отца невесты, то и на семью жениха они ложились бременем. Старый donatio propter nuptias (дар невесте) флорентийскими законами был ограничен суммой в пять лир, однако от мужа, обладавшего высоким статусом, ждали, что он осыплет свою любимую дождем драгоценностей, завалит мехами, одеждой, обставит мебелью покой, где они будут почивать. К XV веку это «ответное приданое» стало столь экстравагантным, что возникло целое сообщество профессиональных поставщиков, которые одалживали вещи для такого одаривания.

Экономика брака способствовала тому, что традиционная для Флоренции разница в возрасте между супругами сохранялась. Чума уменьшила брачный возраст в сравнении с предыдущим столетием, когда трое предков Лапо женились лишь после того, как переступили порог сорокалетия³⁹. Однако в 1427 году в среднем мужчины всех слоев общества по-прежнему не вступали в первый брак раньше тридцати лет. Молодые крестьяне на селе, которым жены нужны были как помощницы в ведении хозяйства, обычно заводили семью в двадцать пять, но флорентийские деловые люди чаще делали это примерно в тридцать пять. Невесту выбирали вполовину младше себя; девушкам из любого слоя общества при вступлении в супружество было лет восемнадцать, и представительницы богатых семей выходили замуж в более юном возрасте, чем бедные⁴⁰. Ситуация могла иметь характер самоисполняющегося пророчества. Во Флоренции, где, как и в Генуе, преобладало частичное наследование по мужской линии, молодые люди получали свою долю – деньгами, домами, движимым имуществом – по достижении совершеннолетия, обычно непосредственно перед свадьбой, которая была связана с немалыми затратами. Семьи, над которыми тяготела необходимость выделить приданое дочерям, могли откладывать объявление сыновей совершеннолетними. Лапо ди Джованни описал, как он признал совершеннолетним своего сына Джованни:

«9 ноября 1418 года я заключил соглашение со своим сыном Джованни… Причиной для этого послужило то, что ему было уже почти двадцать шесть лет, и я хотел дать ему жену. Семья у меня очень большая, и я решил отделиться от него и выделить ему полагающуюся долю моей собственности и более того. Я сделал это потому, что он был старшим из моих выживших сыновей. Документ составил сер Антонио, флорентийский нотариус»⁴¹. Лапо уже объявил совершеннолетними других своих сыновей от первого брака. Сыновья от второго к моменту его смерти еще не стали взрослыми.

Немногие отцы могли позволить себе такую щедрость, как Лапо. Улицы Флоренции полнились холостяками из хороших семей, золотой молодежью, склонной к беспутству и насилию, толпами Тибальтов и Меркуццио[34]. Между тем девушки победнее, которые уступали в состязании приданых, в долгосрочной перспективе обходили своих богатых сестриц: работая служанками, они накапливали сбережения, которых хватало на скромное приданое вещами и деньгами, и оно могло привлечь какого-нибудь подмастерья медника или сына торговца рыбой.

У богатых флорентийцев брачное предприятие тщательно обдумывалось, занимало много времени и сопровождалось пышными церемониями, что резко отличало его от тайных браков у крестьян, которые давали друг другу обеты между делом, чем часто вызывали раздражение у церковных судов. Когда две флорентийские купеческие семьи заключали союз, не могло быть никаких сомнений в том, что брак действительно состоялся. По образному выражению Кристианы Клапиш-Зубер, мероприятие представляло собой триптих, predella, или основанием, которого была торжественная встреча двух сторон, обычно инициируемая sensale, брачным посредником, либо другом обеих семей. После достижения договоренности по основным пунктам – желательности союза и размеру приданого – родители жениха и невесты в сопровождении близких родственников, но не самих будущих супругов, встречались еще раз, чтобы оформить соглашение в письменном виде и скрепить его обменом рукопожатиями, impalmamento. Теперь жених и невеста могли встретиться, молодой человек приходил к своей нареченной с подарками в виде колец или драгоценностей и обычно получал приглашение остаться на обед⁴².

Механизм помолвки, очевидно, препятствовал возможности выбора для невесты, и тем не менее у нас нет оснований утверждать с полной уверенностью, что все флорентийские девушки покорно принимали то, что им предлагалось. Популярный проповедник Бернардин Сиенский призывал давать девицам больше свободы, приводя в пример историю «одного коротышки», который, придя на встречу со своей суженой, увидел «красивую высокую молодую женщину». На вопрос брата: «Ну что, понравилась она тебе?» – он ответил: «Еще бы!» Однако девушка, окинув взглядом его маленькую фигурку, воскликнула: «Но ты не понравился мне!» К чему проповедник с удовлетворением добавлял: «И поделом ему!»⁴³

Первая часть триптиха была торжественным публичным собранием друзей и родственников молодых, только мужчин, обычно происходившим в церкви. Жених присутствовал на нем, невеста нет; вместо нее обещание о вступлении в брак с будущим мужем давал ее отец или другой мужчина, имевший над нею власть. Жених, в свою очередь, обещал принять свою невесту в указанный срок и на оговоренных условиях. Нотариус фиксировал их в документе (sponsalia), который не предполагал принуждения к его исполнению по закону, но был в высшей степени обязывающим для обеих сторон, так как в случае разрыва соглашения одной из них вполне могла возникнуть непримиримая вражда между семьями⁴⁴.

На второй створке триптиха женщины и подруги семьи присоединялись к мужчинам, и в доме невесты устраивали «день колец»⁴⁵. Нотариус официально задавал предписанные Церковью вопросы, дабы выяснить, действительно ли молодые соглашаются вступить в брак по доброй воле, затем он подносил правую руку невесты к жениху, и тот надевал ей на палец обручальное кольцо. (В других местах священник благословлял кольцо и подавал его жениху.) Жених, его родные и друзья преподносили подарки, сторона невесты предлагала угощение, пока нотариус завершал составление своего instrumentum matrimonii⁴⁶.

Невеста не переезжала тут же в свой новый дом, сначала туда с помпой и на глазах у всего народа перевозили ее приданое. Ответные дары мужа преподносились на протяжении долгого времени и позже могли быть возвращены с согласия невесты родственникам или профессиональным займодавцам, которые их предоставили. Исключительно на время попадали к невестам кольца, которые, по флорентийскому обычаю, брали у женщин, родственниц жениха, таким образом приглашая невесту войти в новый дом, а она, в свою очередь, впоследствии отдавала их невесткам. Повторялось и подношение гостинцев к свадебному столу, поскольку в дальнейшем жена вместе с родственницами семьи мужа готовила сласти для других свадеб.

Третьей сценой в триптихе была nozze: чтобы брак был совершенным (perfetto), то есть главным образом с целью широко оповестить о нем общество, невеста ехала в дом мужа в короне и пышном наряде, при свете факелов, на белой кобыле и в сопровождении свиты, состоявшей из его друзей. В Риме частью nozze являлась остановка у церкви, где пара присутствовала на мессе и получала благословение; во Флоренции церковная служба не считалась обязательной⁴⁷.

Если брак еще не был осуществлен физически, время для этого наступало теперь, среди пиров и увеселений, которые могли продолжаться несколько дней. Описанная выше последовательность была вариативной, две панели триптиха могли вполне соединиться в одну. У менее влиятельных людей в череду сопровождавших свадьбу действий чаще включался религиозный элемент, который за пределами Италии теперь присутствовал почти повсеместно, хотя бы только в форме произнесения обетов у дверей церкви.

Финальный ритуал, своего рода общественное завершение всех формальностей, очень популярный по всей Европе, во Франции и Англии был известен под названием charivari, в Италии – mattinata. Во Франции гуляки в масках пели серенады молодоженам, сопровождая это игрой на шумных импровизированных музыкальных инструментах. В Италии масок не использовали, зато музыка была еще более неистовой, этот rumore (шум) вызвал принятие многочисленных ограничительных постановлений и осуждение со стороны Церкви. Для вдов и вдовцов, вступающих в повторный брак, устраивали особенно шумные шаривари, которые часто заканчивались драками. В Авиньоне взимаемые с участников таких бурных торжеств штрафы использовали для финансирования уборки улиц. В Модене маттината постепенно превратилась в цивилизованное мероприятие, буянов подкупали взятками, которых хватало для того, чтобы устроить праздник в гостинице, а исполнять серенады супружеской паре отправляли настоящих музыкантов⁴⁸.

Разница в возрасте между мужем и женой часто приводила к раннему вдовству и, соответственно, повторным бракам, в которых этот разрыв в летах, парадоксально, но был нередко еще больше, мужчины постарше, вдовцы или нет, отдавали явное предпочтение женщинам помоложе. Вдовам в возрасте, вероятно, как сестре Лапо Монне, дважды терявшей мужей, приходилось возвращаться домой к своей родной семье, где их могли встретить без особого энтузиазма, особенно если они приводили с собой маленьких детей. Иногда вдову принуждали покинуть дом мужа, потому что там жили один или больше его братьев, с которыми ей было запрещено вступать в брак или иметь интимные отношения, поскольку это считалось инцестом. Если вдовая женщина оставалась одна, то подвергалась другому риску – потерять репутацию. Считалось, что радости секса, однажды испытанные, вызывают опасную зависимость. Духовные лица, особенно члены нищенствующих орденов, которых Боккаччо называл «милосердным[и], утешителям[и] вдов»⁴⁹, были подозрительными компаньонами. Бернардин Сиенский, у которого на каждый случай имелась своя история, предостерегал вдов из своей общины, чтобы те «проявляли осторожность», излагая историю о священнике, который спас женщину из борделя. Чтобы удержаться от искушения, она попросила затворить ее в «уединенной хижине», где было только небольшое отверстие, через которое она могла говорить. Однако, пока они общались через эту дыру, «каждому приходили в голову мысли, какие иногда посещают людей», женщина пригласила священника войти и, «не будем затягивать наш рассказ надолго, вскоре забеременела. Отчего все это произошло? От недостатка осторожности»⁵⁰.

Флорентийская вдова XV века обычно была весьма состоятельной, потому что к ней возвращалось приданое. Хотя при жизни супруг распоряжался им по своему усмотрению, оно не переставало быть собственностью жены, и для защиты ее интересов закон ставил ее права выше прав кредиторов мужа и даже самого супруга, если он проявлял расточительность или плохо управлял имуществом, так что мог промотать его⁵¹.

Молодые вдовы, повторно вступающие в брак (или девушки, выходящие за вдовцов), часто сталкивались с другой проблемой – приемными детьми. Бернардин Сиенский утверждал, что юная невеста мужчины, который значительно старше ее, въезжая в свой новый дом, могла обнаружить там «пасынков и так мало их любила, что жалела для них даже пищи… или, если там оказывалась невестка… мир сохранялся недолго. И – ой-ой-ой – если там была свекровь, я больше ничего говорить не стану: вы сами все знаете. Короткое перемирие, и очень скоро счастливые времена завершаются»⁵². Пасынки и падчерицы иногда преследовали по суду своих приемных родителей из-за собственности, хотя, судя по завещаниям, часто всех детей родители наделяли одинаково.

Помимо отношений с приемными детьми, в тех случаях, когда невеста была намного младше жениха, вступив в семью женой, она занимала двусмысленное положение: будучи впервые замужем, молодая женщина к тому же оказывалась по возрасту примерно посредине между отцом и его детьми. Воспитанием детей занималась в основном она, и по большей части одна, так как муж средних лет едва ли доживал до того момента, когда его дети становились взрослыми. Моралисты подозревали, что к буйствам флорентийского юношества приводит по преимуществу материнское воспитание. По словам поэта Маффео Веджо, «матери ни в чем не отказывают [детям]. Они позволяют им добиваться своего; встают на их сторону, когда те жалуются, что кто-то из товарищей по играм поранился или получил взбучку от учителя, так, будто это они сами пострадали. Наконец, они разрешают детям все, чего бы те ни захотели… Что может быть чудовищнее этого легкомысленного и полного послаблений воспитания, которому особенно склонны следовать матери?» Отцы тоже должны нести ответственность за воспитание детей⁵³.

Одной из важных обязанностей, которые обычно исполнял отец, был поиск кормилицы (balia). Широко распространенная в позднем Средневековье среди аристократии практика передачи ребенка кормилице во Флоренции к этому периоду времени прижилась и среди представителей среднего класса. Как пели о себе в одной карнавальной песне кормилицы: «Мы молодые замужние женщины, весьма искусные в нашем ремесле, и можем спеленать младенца вмиг»⁵⁴. Некоторые жены флорентийских ремесленников кормили младенцев купцов и банкиров, а своих детей отдавали крестьянкам за более низкую плату; от вознаграждения, которое выплачивала некормящая богатая женщина, выгадывали обе кормящие.

Кормилица иногда переезжала в дом, где жил новорожденный, но гораздо чаще (в четырех случаях из пяти, согласно одному исследованию) она забирала младенца в свой дом, нередко расположенный на некотором расстоянии от города. Таких малышей увозили из родительского дома в корзинах, на ослах, которых вели в поводу слуги, и они были совершенно изолированы от своих родных полтора года и более⁵⁵. На эту практику с неодобрением взирали проповедники, они порицали ее не только по причинам духовного характера, но и исходя из вполне практических соображений. «Вы отдаете своего ребенка, чтобы его кормила сосцами чушка, – говорил своей пастве Бернардин Сиенский, – и он набирается привычек от своей няньки… А когда возвращается домой, вы восклицаете: „Я не знаю, на кого он похож; это не наш сын!“»⁵⁶ Что касается молока животных – коз, овец, коров, – его в лучшем случае считали годным к использованию лишь в очень малых количествах. Ребенок, «взращенный на молоке животных, не обладает совершенным умом», – писал Паоло да Чертальдо в книге полезных советов. Все соглашались, что ребенок похож на растение, которому нужна для питания соответствующая почва. Микеланджело, которого в 1475 году отдали кормилице, жене каменотеса, в шутку говорил, что с молоком кормилицы впитал в себя «молоток и зубило, которые использую для своих статуй»⁵⁷. Отцы тратили много усилий на поиск здоровых физически и чистых нравственно кормилиц, и в контрактах оговаривали особо, что у них должно быть «хорошее и здоровое молоко»⁵⁸.

Возвращение младенца из дома кормилицы, очевидно, было поводом для празднества и давало отцу возможность продемонстрировать свою привязанность, часто таким способом, который был освящен временем. Альберти усиленно критикует родительский обычай подкидывать своих отпрысков в воздух. С маленькими детьми, по мнению Альберти, следует обращаться очень нежно и на самом деле лучше отдать их полностью в руки матерей. «Возраст, который наступает после младенчества, несет с собой много радости» и для родителей, и для малышей, которые начинают ходить, они «вызывают смех у окружающих и уже начинают лепетать и высказывать свои желания. Все домашние прислушиваются к их речам, все соседи передают их, обсуждают как праздничные события… В это время, как весной, зарождаются многочисленные добрые надежды, слова и поведение ребенка демонстрируют признаки тончайшего ума и глубочайшей памяти, поэтому все согласны в том, что дети в этом возрасте служат утехой и забавой для отцов и стариков»⁵⁹.

Образование, с точки зрения Альберти, незаменимо для любого человека, который «правит и управляет делами», такое отношение, без сомнения, разделяла флорентийская элита. По свидетельству хрониста XIV века Джованни Виллани, 60 процентов флорентийских детей даже в то далекое время посещали школу⁶⁰. Обучение начиналось еще до того, как они формально приступали к школьным занятиям. В 1479 году в письме к своему отцу Лоренцо восьмилетний Пьеро де’Медичи сообщает: «Мы все здоровы и учимся. Джованни начинает произносить слова по буквам. Лукреция шьет, поет и читает… Люсия уже говорит несколько слов. Контессина шумит на весь дом». В XV веке большинство детей представителей среднего класса и богачей начинали формальное обучение примерно в семилетнем возрасте в школах, которые содержали общины. Образование состояло из трех уровней: первый – чтение и письмо; второй – овладение счетом с использованием арабских цифр, которые распространил в Европе Леонардо Фибоначчи; третий – поступление учениками в банк или торговый дом⁶¹.

«Если есть такая вещь, которая способна украсить благородство, придать великую приятность человеческой жизни, – писал Альберти, – обеспечить семье уважение, любовь и славу, то это, разумеется, науки… Итак, пусть родители постараются, чтобы дети предавались изучению наук со всем усердием, пусть наставляют их в правильном чтении и письме… Пусть затем обучатся счету… геометрии… Потом пусть обратятся к знакомству с поэтами, ораторами, философами, а главное, нужно постараться найти заботливых учителей, которые наставят детей как в науках, так и в добронравии». Современные учебники на «варварской» латыни вызывали презрение у Альберти, который ратовал за чистую латынь Цицерона, Ливия и Саллюстия⁶².

Хотя флорентийские девушки иногда посещали школу, требования к их образованию были более мягкими по сравнению с теми, что предъявлялись к мальчикам. Их могли отправлять в религиозные учреждения, где они оставались до замужества или навсегда, но не обязательно обучали там грамоте. Маргерита Датини, жена Франческо Датини из Прато, научилась грамоте, только уже будучи взрослой женщиной, для того, чтобы вести личную переписку с часто отсутствовавшим супругом⁶³. Даже для аристократок приобретение навыков домоводства имело более важное значение, чем книжная ученость. Бернардин Сиенский призывал родителей, чтобы они научили дочерей «шить, кроить, прясть, подметать, готовить, мыть голову себе и своим братьям, стирать домашние вещи и прислуживать за столом. Пусть они не будут похожи на девушку, которая, придя в дом к мужу, не умела сварить яйцо!»⁶⁴

Поддержанием дисциплины преимущественно занимался отец, который, по мнению Альберти, должен был блюсти ее, вводя умеренные ограничения и проявляя безграничную бдительность: «Удел отца семейства не только, как принято выражаться, наполнять домашние закрома и детскую; еще больше глава семьи должен быть предусмотрителен, должен следить и оберегать от дурных знакомств, наблюдать за поведением членов семьи внутри дома и вне его, и поправлять все их ошибки не столько сердитыми, сколько рассудительными речами, опираясь на свой авторитет, а не на родительские права»⁶⁵.

В особенной строгости следовало держать молодых мужчин, проживавших в доме. Хороший отец должен «завладеть умами молодежи… и не терпеть безрассудных и безумных затей, предпринимаемых ради мести или по юношескому легкомыслию»⁶⁶. «Пусть отцы, – заключает Альберти, – всегда остаются в глазах детей отцами и не будут ненавистными, оставаясь суровыми; не будут слишком фамильярными, оставаясь человечными. Пусть всякий отец и начальник помнит, что государство, управляемое с помощью насилия, всегда менее прочно, чем господство, покоящееся на любви. Никакой страх не вечен, любовь же весьма устойчива»⁶⁷.

Гуманистический рационализм Альберти звучал как голос из будущего. Однако были слышны и голоса из прошлого. Брат Джованни Доменичи советовал выстраивать отношения между родителями и детьми согласно со взглядами римских paterfamilias: «по крайней мере дважды в день» детей следует принуждать к тому, чтобы они, «почтительно встав на колени у ног отца и матери, просили у них благословения… а поднявшись, склоняли головы и целовали руку отца… Пусть не осмеливаются говорить в присутствии отца и матери, даже когда станут бородатыми мужчинами, но только слушают и отвечают»⁶⁸. И вот еще: «Сын принадлежит отцу и матери, и поэтому может быть бит ими, сколько они пожелают». Овдовевшая мать должна взять на себя роль отца, пусть раздает «пощечины и порет розгами». Для научения справедливости и терпению принуждать к дисциплине следует даже двадцатипятилетнего сына⁶⁹.

За девушками нужно следить с особой бдительностью, против этого не возражал никто. «Не своди глаз со [своей дочери], – предупреждал Бернардин Сиенский. – Если она, вместо того чтобы спокойно прясть и ткать, сидя в доме, при каждом звуке подбегает к окну, а ты в таком случае не накажешь ее, она тебя опозорит… Остерегайтесь разрешать [юным девушкам] отправляться на пиры или свадьбы… Пусть не якшаются со слугами. Пусть не болтают слишком много даже с родственниками; потому как, если вы потом обнаружите, что они беременны, не спрашивайте, как такое случилось. Не ослабляйте бдительности и в домах своих родственников… И никогда, никогда, никогда не позволяйте им спать со своими братьями, только они начнут подрастать; ведь дьявол коварен… Не доверяйте [вашу дочь] даже ее отцу…»⁷⁰ Несмотря на такую непрестанную озабоченность проповедников грехом кровосмешения, сохранившиеся документы показывают, что таких случаев в действительности происходило крайне мало. А вот в том, что касалось вопросов обычного целомудрия, предостережения Бернардина, адресованные родителям, выглядят вполне обоснованными. Популярная книга об этикете и одежде давала советы невестам, как выглядеть девственницей, не являясь таковой⁷¹.

Незаконнорожденные дети впервые были признаны социальной проблемой, требующей внимания правительства. В 1420-е годы во Флоренции был основан первый в истории приют для подкидышей, знаменитый Оспедале дельи Инноченти («Приют невинных»), революционный проект здания которого, выполненный архитектором Брунеллески, считается провозвестником архитектуры Ренессанса⁷². Впоследствии такие учреждения появились во всех странах, но им едва удавалось справиться с проблемой даже при том, что в дополнение к ним существовали многочисленные сиротские дома для детей, у которых не осталось родственников, готовых принять их в семью. Исследование документов из Флоренции, проведенное Кристианой Клапиш-Зубер, показывает, каким печальным было детство маленьких бродяг и попрошаек, детей постарше, которые поддерживали младших братьев и сестер, девочек, которых продавали их родители, оставленных у дверей церкви младенцев. Усыновление – достаточно эффективное решение проблемы в более поздние времена и хорошо известное в Древнем Риме – мало практиковалось в Средние века⁷³.

Несмотря на большое количество нежеланных детей, Церковь ужесточила свое отношение к контрацепции. Библейская история о грехе Онана приводилась в пример как недвусмысленное порицание широко распространенной техники прерывания полового акта. Другая практика – содомия была осуждена как унизительный грех. Данте упоминал ее, а в следующем столетии Бенвенуто Челлини был обвинен в Париже в сношениях с девушкой «в итальянской манере»⁷⁴. Материальные средства, закупорка вагины, а также разные секретные снадобья, травы и прочие магические и полумагические приемы Пьера Клерга имели широкое хождение, их популярность подтверждает латинская пословица, дошедшая до наших дней: Si non caste, tamen caute – «Если не целомудрие, то осторожность», или «Если не можешь быть праведным, будь осторожным»⁷⁵. Дэвид Херлихи полагает, что в целом методы контрацепции могли оказывать воздействие на демографию, но, без сомнения, более значимы были возраст вступления в брак и другие непредумышленные факторы⁷⁶. Младенцев отдавали кормилицам, и это сокращало интервал между беременностями для матерей, которые не кормили грудью, и увеличивали его для тех, которые это делали. Флорентийская статистика показывает, что из двух категорий женщин, обычно кормивших младенцев грудью, у крестьянок детей было больше, чем у бедных горожанок⁷⁷. Богатые горожанки, которые отдавали своих детей кормилицам, были более фертильными, чем бедные, и имели лучшие возможности для того, чтобы защищать детей от болезней и прочих опасностей. Их дома «полнились молодыми людьми и детьми»⁷⁸.

Старость была сопряжена с трудностями даже у богатых флорентийцев, однако Лапо ди Джованни Никколини мог позволить себе больший материальный комфорт, чем его предки. Он также выгадал от тосканского обычая держать capo di famiglia (главу семьи) на троне до последнего вздоха. Послушание и уважение, которые внушали детям, очевидно, никуда не исчезали и в то время, когда их родители старели, а проповедники предписывали относиться к старикам с добротой и терпением. «Люди не быки, которые с возрастом становятся только крепче, – заметил Бернардин Сиенский. – Если [ваш отец] по-прежнему раздражителен в речах, вспыльчив нравом, усыпьте его путь розами»⁷⁹. Учитывая продолжающуюся власть capo di famiglia, этот призыв звучал столь же благоразумно, сколь и гуманно.

Лапо ди Джованни дожил до 1430 года и занимал несколько публичных должностей. В момент смерти он был управляющим (vicario) замка Вико Пизано⁸⁰. Его сын Паоло описал смерть и похороны отца с благоговением, сквозь которое проглядывает не одно только самодовольство в связи с тем, сколько денег было потрачено на погребение:

Всемогущий Господь призвал к себе благословенную душу Лапо, моего отца, сына Джованни Никколини. Да ниспошлет Бог в своем сострадании и милости истинное прощение его душе, а было то двадцать четвертого декабря 1430 года, в десятом часу… И мы приказали доставить тело упомянутого Лапо из Вико Пизано во Флоренцию в запечатанном гробу двадцать шестого декабря 1430 года, и в тот же день, в час вечерни, мы поставили упомянутый гроб в Сан-Якопо тра ле Фоссе. А потом, двадцать седьмого декабря, вечером, мы похоронили его в церкви Санта-Кроче во Флоренции в могиле Джованни, его отца, у подножия главного алтаря, где покоятся остальные члены нашей семьи, и там находится мраморная плита с именем упомянутого Джованни, начертанным на ней, и наш герб посредине… А затем, четвертого января, мы отслужили панихиду и почтили память упомянутого Лапо, моего отца, поскольку это было нашим долгом и соответствовало нашему желанию, ведь он был очень достойным человеком и пользовался большим уважением во всех главных учреждениях нашей страны как дома, так и за границей. Хотя это было очень нехорошее время войны и эпидемии и хотя мы платили самые высокие налоги, имея совсем небольшое состояние, однако его честь и свою мы ставили выше собственной выгоды, как и подобает достойным сыновьям. Мы потратили очень много, как значится в книге наследников упомянутого Лапо, написанной рукой Бернардо Никколини.

На похоронах использовали знамена, гербы и флаги, которые несли пешие и конные, что символизировало многочисленные заслуги Лапо в деловой жизни и в политике, кроме того, присутствовало много духовных лиц. «…Все это обошлось очень дорого, и мы, четверо младших сыновей, Паоло, Лоренцо, Бернардо и Отто, оплатили все, а также расходы на бдение… За сие хвала и благодарение Господу, потому что я внес свою четвертую часть по доброй воле, как, надеюсь, и остальные трое»⁸¹.

Брак и семья после «черной смерти»

Чума, расползавшаяся по Европе в 1347–1349 годах, во многих местах разоряла регионы, уже страдавшие от экономического и демографического упадка. Несмотря на невиданную доселе смертоносность эпидемии и несколько ее возвращений, средневековая семья демонстрирует замечательную сопротивляемость невзгодам и способность к восстановлению, отчасти восполняя утраты за счет ранних браков и большего количества детей. Оставшиеся без арендаторов участки земли мирно передавали новым пользователям, обычно родственникам, и, хотя некоторое обострение общественных противоречий отмечалось, крупных потрясений в целом удавалось избегать.

Депопуляция оказывала даже позитивный эффект. Заработная плата повысилась, а цены на землю упали, вассальная зависимость уступила место свободной аренде и наемному труду. Дома в XV веке увеличились в размерах, их конструкция и внутреннее убранство улучшились, особенно у городских богачей. Выжившие крестьянские семьи расширили свои наделы и выторговали у землевладельцев лучшие условия. Пользуясь новыми возможностями для получения образования, некоторые из этих семей, такие как Пастоны в Англии, достигли достаточного уровня благосостояния, чтобы из низшего класса перейти в сословие джентри.

Брак оставался экономическим предприятием, приданое увеличилось в размере и стало еще более важной его составляющей, чем раньше. Переговоры о будущем супружеском союзе у богатых семей как в городах, так и в сельской местности велись продуманно и церемонно, при этом стали чаще совершать религиозные обряды. Тем не менее, как показывают письма Пастонов, взаимная симпатия не исключалась и при браках по сговору, а решительные молодые люди женились и выходили замуж даже вопреки желаниям родителей.