В последнее столетие Средневековья европейская аристократия, состав которой был весьма подвижным, разделилась, по существу, на три слоя: тонкая верхняя «корочка», состоявшая из крупных местных феодалов, которые были наполовину суверенами в своих владениях; более многочисленный слой кастелянов, управлявших их замками; масса рыцарей и других свободных землевладельцев, которые получали со своих участков доход, достаточный для поддержания аристократического образа жизни. В Англии эти три слоя сократились до двух – баронов, являвшихся главными вассалами короля, а также рыцарей и джентри. Граница между ними в том, что касалось собственности, оставалась проницаемой; некоторые рыцари накапливали состояния более значительные, чем у баронов. А скатиться на нижний уровень было проще простого. Экономические условия, сложившиеся после «черной смерти», могли ускорять процессы, благодаря которым семьи успешных крестьян и торговцев постепенно возвышались до нижнего аристократического уровня за счет приобретения собственности, удачных браков либо службы королю или крупному феодалу как на войне, так и в мирное время.

Одной из семей, в начале XV века выбившихся наверх из рядов процветающего норфолкского крестьянства, были Пастоны¹. Подробный рассказ о происхождении рода, написанный неким враждебно настроенным современником, называет их предком некоего Климента Пастона, «хорошего простого муж[чину]», который жил в Норфолке, в деревне Пастон, пахал свою землю, сам отвозил зерно на мельницу «на голой спине лошади», доставлял обратно муку, на телеге отправлял свои товары на рынок в городок Уинтертон и продавал там, владел «ста или ста двадцатью акрами земли» в Пастоне, «с маленькой убогой водяной мельницей, работавшей там на берегу узенькой речки». Очевидно, Климент был зажиточным свободным крестьянином и владел значительным земельным участком в Пастоне, где его семья жила по меньшей мере два столетия. Позже Пастонам пришлось доказывать королевскому совету, что их предки не были вилланами ни по одной из ветвей семьи, чтобы обосновать свои претензии на поместья, и им удалось добиться удовлетворения своего прошения².

Климент женился на Беатрис, сестре Джеффри из Сомертона, сумевшего пробиться в законники. Климент взял деньги в долг, чтобы отправить своего сына Уильяма (р. в 1378 г.) учиться, и с помощью шурина Джеффри послал его в Лондон изучать право в Судебных иннах. Уильям оказался способным юристом, и в 1415 году бы назначен управляющим при епископе Норфолка, в 1421-м – чиновником Суда общих тяжб, а в 1429-м – судьей.

Между тем он купил достаточное количество земли в Пастоне, чтобы стать держателем самого большого в деревне участка, и в 1420 году женился на Агнес Берри, которая была не просто дочерью рыцаря, а еще и его наследницей. В качестве приданого Агнес принесла Уильяму одно поместье и должна была унаследовать еще три; взамен Уильям выделял ей в качестве вдовьей доли недавно приобретенное имение в Оксниде. У супругов родилось девять детей, и к моменту смерти Уильяма в 1444 году владения семьи были весьма обширными³.

Старший сын Уильяма Джон, появившийся на свет в 1421 году, слушал лекции в Кембридже, изучал право в Лондоне и женился на богатой наследнице Маргарет Мотби, благодаря чему приобрел еще больше собственности⁴. Вскоре ему пришлось упорно защищать свои владения. Начались политические волнения, вызванные поражением Англии в Столетней войне, местные феодалы нанимали вооруженные отряды для участия в междоусобицах, наподобие тех, что издавна раздирали итальянскую знать. В то же время суды наживались на тяжбах, в ходе которых широко применялись подкуп и другие виды коррупции. Джону и Маргарет вскоре пришлось сражаться на двух фронтах. В Лондоне Джон предъявил законные права на земли в Оксниде, принадлежавшие его матери в качестве вдовьей доли. Маргарет в их поместье Грэшем осадила вооруженная банда, собранная неким лордом Молинсом. Враги проломили стену и выставили Маргарет из дома, но в конце концов Пастоны вернули Грэшем и оставили Окснид за собой⁵.

Некоторое время удача к ним благоволила, что, однако, не устранило всех проблем окончательно. Сэр Джон Фастольф, бывший военачальник и рыцарь ордена Подвязки, вернулся с войны в родной Норфолк, сильно разбогатев благодаря полученным наградам, трофеям и мудрым вложениям денег. Хотя вследствие военного поражения он лишился своих обширных владений во Франции, английские поместья приносили ему более тысячи фунтов в год, что позволило сэру Джону построить для себя замок в Кайстере, на месте поместья, где он родился⁶.

Архитектура Кайстера была данью военному прошлому хозяина – замок с башней высотой 98 футов окружали рвы, но, по сути, все там предназначалось в первую очередь для комфорта, внешний вид был вторичен. Фасад облицевали камнем, привезенным из Франции, материал для внутренних деревянных конструкций и отделки доставили из Саффолка. На стене главного зала вырезали герб Фастольфа⁷.

Выйдя в отставку, Фастольф доказал, что он достойный сын своего века, склочник и сутяга, вечно ссорящийся со своими представителями в поместьях и норфолкскими соседями. Очевидно, старый рыцарь свел знакомство с Джоном Пастоном благодаря отдаленному родству с Маргарет Пастон, и вскоре Джон стал не только его адвокатом, но также близким другом и советником. Жена Фастольфа умерла в 1446 году, вторично рыцарь не женился; единственный ребенок – внебрачный сын, который стал монахом, – умер раньше его, а сына жены от первого брака признавать наследником сэр Джон не пожелал, других родственников не было. В 1459 году старый вояка умер, и Джон Пастон оказался его единственным наследником⁸.

Другие разъяренные претенденты сразу ополчились на адвоката и заставили его приложить все свои умения к защите обширных новых владений: замка Кайстер, девяноста четырех поместий, домов в Ярмуте, Норвиче и Саутуарке, а также состояния в деньгах, драгоценностях, посуде и мебели. Остаток дней Джон Пастон провел в ожесточенных судебных тяжбах, чередующихся с незаконными задержаниями, нападениями наемных бандитов и даже тремя короткими сроками заключения в лондонской тюрьме Флит. В 1446 году он умер в Лондоне, совершенно измотанный; ему было сорок пять лет⁹.

Условия супружеской жизни Джона и Маргарет Пастон не отличались от тех, в которых находились тогда другие пары, равные им по положению в обществе, и одно из них, известное нам благодаря сохранившейся обширной переписке Пастонов, – то, что значительную часть времени они проводили порознь. Пока Джон ради процветания семьи вел баталии в лондонских судах, Маргарет оставалась в деревне, управляла поместьями и защищала их, реализовывала произведенные продукты, собирала ренту, распоряжалась поставками из Норвича и Ярмута, вела домашнее хозяйство и одновременно с этим вынашивала детей, коих было неопределенное, но явно немалое количество; семь или, может быть, восемь пережили детские годы и стали взрослыми¹⁰.

Хотя в своих письмах Джон и Маргарет беспрестанно обсуждают различные серьезные дела, они успевают выражать и сильную взаимную привязанность, со стороны Маргарет окрашенную почтительностью. Узнав о болезни супруга, она пишет: «Клянусь вам, никогда у меня не было такого тяжелого времени, какое выдалось, когда я узнала о вашем недуге и пока не получила известий, что вы поправляетесь, и все же мое сердце не вполне успокоено и не успокоится, пока я не узнаю, что вы совсем выздоровели… и я молю вас всем сердцем, чтобы вы соблаговолили прислать мне письмо, как только сможете, если писание не доставит вам неудобств. Будь на то моя воля, я была бы с вами до этого самого времени… Да хранит вас Всемогущий Господь и да пошлет он вам здоровье»¹¹.

Супруг задержался с ответом, и Маргарет забеспокоилась: «Если бы я знала, что вы не вернетесь домой к этому моменту, то послала бы к вам кого-нибудь, потому что, думаю, пройдет еще много времени, прежде чем я получу от вас добрые вести»¹². И еще: «Благодарю вас сердечно за ваше письмо, для меня было большим утешением получить от вас весточку»¹³; «Не удерживайтесь от того, чтобы писать мне письма между этим и вашим прибытием домой. Если б могла, я бы получала их от вас каждый день»¹⁴. Однажды, когда муж разозлился на нее, она написала ему из Норвича: «Достопочтенный супруг мой, обращаюсь к вам и умоляю не сердиться на меня, хотя мое недомыслие и вызвало ваше неудовольствие… Уверяю вас, я не желала ни делать, ни говорить чего-либо такого, что могло бы вас расстроить; и если я что-то такое совершила, то сожалею об этом и постараюсь все исправить. А потому молю вас простить меня и не носить в сердце никакой обиды, ибо ваше недовольство слишком тяжело, чтобы я могла его вынести»¹⁵. В свою очередь Джон беспокоился о здоровье Маргарет: «Джон Хоббс сказал, что вы больны, и мне горько было это слышать. От всего сердца молю вас, делайте все, что может принести вам облегчение, и ничего не жалейте; в любом случае не задумывайтесь слишком и не прилагайте чересчур много усилий к этим делам и не принимайте их близко к сердцу, чтобы вам не стало от этого хуже»¹⁶.

Какое образование получили два старших сына Пастонов – обоих звали Джонами, что вносит путаницу, – в документах не отражено. Старший в девятнадцать лет был причислен к королевскому дому и в двадцать один год посвящен в рыцари (хотя его отец в свое время уплатил штраф, чтобы откупиться от этой ресурсозатратной и обременительной чести). Очевидно, недостаточно напористый, чтобы произвести впечатление при дворе, молодой человек завязал несколько полезных знакомств и вернулся домой¹⁷. Его брат, Джон II, подобно старшему Джону, отправился ко двору герцога Норфолка, остался у него на службе и обзавелся ценными друзьями¹⁸. Трое младших сыновей, Уолтер, Эдмунд и Уильям, так же как их отец и дядя, получили образование в университете. Учебные заведения высшего уровня теперь обслуживали не только Церковь, но и дворянство, и джентри. Формы духовного образования, включая «первую тонзуру»[29], сохранились, но больше не обязывали студентов становиться священниками. Выпускники университетов XV века могли претендовать на должности секретарей или других служителей в крупных домохозяйствах, а могли просто щеголять своим лоском при дворе или дома, в собственных поместьях¹⁹.

Дисциплина в школах оставалась строгой, с полного одобрения родителей. Агнес, мать Климента, брата Джона Пастона-старшего, написала письмо, когда ее сын учился в Кембридже, в котором интересовалась его успехами и предлагала наставнику десять марок за то, чтобы тот уделял ее мальчику особое внимание, ставя условие: «Если он не успевает и не исправляется, велите [наставнику], чтоб порол его, пока не исправится. Так же поступал и его последний учитель в Кембридже, лучший из всех, какие у него были»²⁰. Учение, которое с такой добросовестностью вбивали в юные умы, оставалось латинским: чтение, письмо, разговорная речь. Бойкость, с какой новая аристократия вплетала в беседы слова Овидия и Цицерона, поразила бы их неграмотных предков.

Девушкам не давали такого продвинутого образования, как юношам, но их обычно обучали английской грамоте. Многочисленные послания Маргарет Пастон, написанные разными почерками, демонстрируют, что она имела возможность пользоваться услугами писцов, хотя иногда, вероятно в интересах сохранения конфиденциальности, вела корреспонденцию сама. Множество почерков показывает также, что немало людей из ее окружения умели писать²¹. Дочери Пастонов, Марджери и Анна, вероятно, научились грамоте дома; однако нам известно, что Анну на некоторое время отправляли жить к родственникам, сэру Уильяму и леди Колторп, которые в 1470 году писали Маргарет Пастон, что у них временные денежные затруднения и поэтому они вынуждены сократить свое домохозяйство; кроме того, Анна «становится высокой, и пора подыскать ей партию». Маргарет беспокоилась, не вызвала ли Анна чем-то недовольства сэра Уильяма, и попросила Джона переговорить в Лондоне с ее кузеном Робертом Клере и узнать, не согласится ли он взять девушку к себе. В противном случае «мне придется послать за нею, и она будет терять понапрасну со мной свое время». Лондон был лучшим брачным рынком, чем Норфолк²².

Именно в области ухаживаний и брака переписка Пастонов рисует уникальную картину, воссоздавая брачные стратегии людей XV века и противоречия между желаниями родителей и тем, на что были готовы согласиться дети.

Для мужчин одобрение их избранницы членами семьи не представляло проблемы, так как они либо сами организовывали брак, либо просили друзей и родственников подыскать подходящую пару, а могли и вовсе не жениться, как пожелают. Сэр Джон, старший сын, был наследником большей части семейных владений, включая замок Кайстер, однако никаких переговоров о его браке не велось, и в действительности он так и не женился, хотя оставил незаконнорожденного ребенка²³.

В 1468 году 26-летний сэр Джон и его младший брат Джон II отправились во Фландрию в обществе одного своего друга, придворного, лорда Томаса Скейлса, чтобы присутствовать на свадьбе сестры короля Маргариты и герцога Бургундского. В Кале сэр Джон познакомился с родственницей лорда Скейлса, мистресс Анной Хот, которая была также в родстве с королевой. Пара обменялась обязывающими, по их мнению, словами, хотя даже сами главные участники процесса, казалось, не могли с уверенностью сказать, были то «обещания на будущее» или «согласие в настоящем».

Интерес сэра Джона к этой леди был по большей части практическим: он надеялся, что ее влиятельные друзья посодействуют ему в тяжбе по поводу наследства Фастольфа. Вскоре после обмена обетами лорд Скейлс написал герцогу Норфолку, который выкупил иск у одного из душеприказчиков Фастольфа. Скейлс вступается за сэра Джона, объясняя, что «брак между сэром Джоном Пастоном и моей близкой родственницей Хот окончательно заключен». Поскольку они с сэром Джоном породнились, поясняет Скейлс, «характер [таких отношений] вынуждает меня проявлять добрую волю, помогать и благоволить [ему] в том, что касается его наследства»²⁴.

Лорд Скейлс говорил о состоявшемся соглашении как о браке, а Маргарет Пастон считала его помолвкой. Она написала сыну: «Мне мало что известно о вашей помолвке, но если вы обручились, я молю Бога, чтобы он послал вам совместную радость и почет, и полагаю, все это у вас будет, если верно то, что о ней говорят; а для Господа ваша связь с нею так же крепка, как если бы вы были женаты, и поэтому я заклинаю вас… будьте же верны ей, как если бы она была замужем за вами, во всех отношениях…» Однако, напомнила Маргарет сыну, не следует «слишком торопиться с женитьбой, пока вы не обретете большую уверенность в своих доходах», одним словом, пока Джон не будет «более уверен» в том, что получит поместье Фастольфа²⁵. Маргарет доказала, что хорошо разбирается в перипетиях брачного рынка: «уверенность» сэра Джона в обретении имущества росла медленно и его брачный проект не получил развития.

Хотя сэр Джон и мистресс Хот продолжали вращаться в том же придворном кругу, жили они врозь и редко виделись друг с другом, о сватовстве никто не вспоминал²⁶. Через три года после первой встречи сэр Джон уже едва мог добиться разговора с нею. В сентябре 1471 года он оптимистично писал: «Я чуть было не поговорил с мистресс Анной Хот, но не сделал этого; тем не менее в следующем семестре я надеюсь так или иначе пообщаться с нею; она согласилась побеседовать со мною и надеется, по ее словам, сделать мне облегчение»²⁷. В феврале следующего года ему удалось организовать встречу «на досуге», и он сообщил Джону II, что «благодарение Господу, мы продвинулись так далеко, как и прежде… и я пообещал ей, что в следующий раз, когда у меня будет свободное время, снова приеду и увижусь с нею»²⁸.

Медленное развитие отношений в конце концов охладило сэра Джона, и он решил разорвать их. Теперь, несмотря на отсутствие стремления к браку, мистресс Хот забеспокоилась по поводу двойственности своего положения. В брак они окончательно так и не вступили, вместе не жили и даже редко виделись наедине, однако «совесть мистресс Хот» требовала, чтобы аннулирование было получено из Рима²⁹. Сэр Джон посоветовался со своим проктором, церковным чиновником, который имел сношения с курией, и получил ответ: аннулирование можно получить… за тысячу дукатов. Тем не менее другой «римский гонец» заверил его, что это можно сделать за сотню или, самое большее, за две. «Он также написал мне, что папа теперь делает это очень часто»³⁰. Четыре года спустя матушка сэра Джона по-прежнему желала, чтобы он «благополучно избавился от мистресс Хот, и тогда я буду надеяться, что вы составите лучшую партию»³¹, однако лишь в 1477 году, когда сэру Джону было уже тридцать пять, освобождение от обязательств было дано и не состоявшийся брак наконец был полностью аннулирован. Во что обошлось это освобождение сэру Джону, точно неизвестно, но, судя по всему, сумма была ближе к тысяче дукатов, чем к сотне. «Помоги мне Бог, – писал он, – я не знаю, где занять». Все это брачное предприятие длилось девять лет³².

В 1478 году сэру Джону предложили еще один проект женитьбы – на женщине «почти королевской крови». Маргарет Пастон надеялась, что эта партия тоже поможет им с арьергардными боями, которые они продолжали вести за поместье Фастольфа, но сэр Джон умер в 1479 году – до того, как соглашение было заключено³³.

Одновременно со своими матримониальными неурядицами сэр Джон участвовал как сват и посредник в брачных предприятиях своего младшего брата. В переписке Пастонов зафиксированы не менее восьми безуспешных попыток Джона II жениться, большинство их затевались решительно по экономическим мотивам и неожиданно завершились союзом по любви. В одном случае мать молодой аристократки Элис Болейн не одобрила брак. Сэр Джон сообщал брату: я «не смог убедить [эту даму], что вы должны взять замуж ее дочь, несмотря на все тайные средства, которые использовал». У Элис был другой ухажер, некий Кросби, но «брак между ними не заключен», и Джон II все еще имел шанс, поскольку был «представительным». Сэр Джон советовал брату: «Ведите себя с матерью как можно скромнее, но с девицей не слишком робейте, не торопите события и не жалейте горько, если ничего не получится». В конце концов Джон II действительно потерпел неудачу³⁴.

Другая дама, Кэтрин Дадли, «не выразила неудовольствия», когда сэр Джон сделал ей предложение от лица своего брата, но ее осаждали поклонники. Сэр Джон отчитывался: «Она не знает, сколько джентльменов любят ее; она полна любви… Она говорит, что не примет никого из них в ближайшие два года, и я ей верю, потому что, думаю, [эта женщина] довольна своей жизнью, какая она есть»³⁵. Третья юная леди обиделась на поведение Джона II. Сэр Джон говорил брату, что тот «немного чем-то насолил ей, но я не могу сказать, чем именно»³⁶. В четвертом случае потенциальной невестой была дочь лондонского торговца тканями по фамилии Эбертон. Сэр Джон сказал матери девушки, что его брату предлагали заключить брак с женщиной, за которой давали в приданое больше шестисот марок, но страсть его к ее дочери так велика, что он женится на ней и с меньшим приданым. Несмотря на предполагаемое наличие страсти, проект расстроился³⁷. Одновременно с ухаживанием за Элизабет Эбертон Джон II изучал возможность получить богатое приданое за некой вдовой из Блэкфрайерса. Он попросил сэра Джона переговорить с душеприказчиком, исполнявшим завещание ее мужа, аптекарем, и спросить, «чего [она] стоит и как звали ее мужа»³⁸. Далее последовала леди Уолгрейв, которую сэр Джон пытался убедить, чтобы она приняла кольцо от его брата, но она ответила, что намерена держаться отказа, который дала самому искателю ее руки. Сэру Джону эта дама понравилась, и он, со своей стороны, затеял флирт – украл у нее ароматический шарик и отправил брату, а потом рассказал ей о том, что сделал. «Она не рассердилась и не запретила этого, но разрешила вам оставить шарик себе и распорядиться им, как вам будет угодно». Тем не менее кольцо было возвращено отправителю³⁹.

В этот момент Джон II заявил брату, что он в отчаянии и женится на ком угодно с приличным состоянием, даже на «какой-нибудь старой прижимистой шинкарке»⁴⁰. У одного друга Джона II, по фамилии Фицуотер, была сестра брачного возраста, и Джон попросил брата, чтобы тот «уговорил его передать ее в руки мужчины-христианина»⁴¹. В начале 1477 года поступило предложение о браке с некой мистресс Барли, и сэр Джон отправился прояснять вопрос. Он сообщил, что эта затея – «пустое дело. Я посмотрел на нее ради вас. Она малютка; может, в будущем и стала бы женщиной, если бы не была уже взрослой. На вид ей лет тринадцать; люди говорят, что ей полных восемнадцать»⁴².

Пока сэр Джон расспрашивал о мистресс Барли, Джон II начал ухаживать за юной леди по имени Марджери Брюс, о которой узнал от одного своего друга⁴³ и которая, когда они встретились, произвела на него такое сильное впечатление, что он даже позволил себе закрыть глаза на малый размер приданого. За Марджери ее отец, сэр Томас Брюс, давал 100 фунтов, и еще 50 марок (33¹/₃ фунта) готов был добавить в качестве свадебного подарка дед.

Мать Марджери, Элизабет Брюс, восхваляла личные качества дочери: «Я отдаю вам… остроумную, хорошо воспитанную женщину, и, позвольте сказать, добрую и благонравную; так что, если бы мне предлагали за нее деньги, я бы не отдала ее и за тысячу фунтов. Но вам я доверяю настолько, что буду считать за благо препоручение ее вам»⁴⁴. Джон согласился, так как немного позже Элизабет благодарила его в письме за «великую радость, которую вы доставили мне и всем моим близким в последний раз, когда я была в Норвиче… [Марджери] превратилась в такую вашу защитницу, что мне не будет покоя ни днем ни ночью из-за ее плача и беспрестанных просьб о том, чтобы я привела упомянутое дело к завершению»⁴⁵. Элизабет напоминала Джону, что в следующую пятницу будет «День святого Валентина, и каждая пташка выбирает себе пару; и если вы придете вечером в четверг и сможете остаться до понедельника, то, по милости Божьей, поговорите с моим супругом… о том, что нам нужно как-то покончить с этим делом. Ведь „Это просто дуб, его валят с первого удара“[30]»⁴⁶.

И все же проблему с приданым нужно было решить. Полетели письма от Марджери к Джону. Обращаясь к нему как в своему «горячо любимому Валентину», она писала, что ее мать трудится «со всем усердием», стараясь убедить отца, чтобы тот увеличил приданое, но безуспешно, «о чем я очень сожалею. Но если вы меня любите, во что я истинно верю, то не оставите из-за этого; потому что, если бы у вас не было и половины тех средств к существованию, какие у вас имеются… я бы вас не бросила… Но если вы удовлетворитесь этим [приданым] и мною, бедняжкой, я стану самой счастливой девушкой на свете»⁴⁷.

Джон II, очевидно, хотел согласиться, но его мать и брат были против. Сэр Джон даже не оставлял мыслей о леди Уолгрейв. «Бикертон говорит, что [Марджери] вас очень любит, – писал он брату, – но все-таки [леди Уолгрейв] так хорошо поет под свою арфу»⁴⁸.

Сэр Томас Брюс увеличил приданое до двух сотен марок и добавил trousseau (приданое в виде вещей) на одну сотню («на ее комнату и одежду») плюс жилье и питание для пары в течение трех лет после брака⁴⁹. 8 марта Джон организовал встречу двух семей в Норвиче, побуждая мать «оказать добрую помощь», потому как «дело складывается довольно удачно», и он надеялся, что все получится. «Я считаю, нет на свете более доброй женщины, чем моя будущая теща, если на то пошло, и нет даже более доброго тестя, чем тот, что у меня будет, хотя он пока и суров со мною»⁵⁰.

Сэр Томас смягчился и сделал еще одно предложение, написав сэру Джону, что одолжит предполагаемому жениху сотню фунтов, которые отложил на брак младшей дочери, и добавит еще двадцать, с тем чтобы все они были возвращены «в те краткие сроки, указанные в контракте, который я вам направляю». Однако ему «очень не хотелось выделять одной дочери так много, чтобы другие ее сестры от этого не пострадали»⁵¹.

Кроме того, сэра Томаса беспокоило, какую вдовью долю получит Марджери. Маргарет Пастон назвала доход от поместья Свейнсторп и десять марок в год от поместья Спархэм. В ответ сэр Томас повторил свое предложение: две сотни марок плюс два или три года бесплатного проживания с питанием или три сотни марок без такового, сумма будет выплачиваться частями, по пятьдесят марок в год. Либо он даст четыре сотни марок, которые будут перечислены получателям ежегодными выплатами, если Маргарет передаст Марджери и Джону все доходы с обоих поместий пожизненно⁵².

Маргарет, очевидно, предложение понравилось, но сэр Джон засомневался. «Я обрадовался бы, как любой человек… что он получит ее… учитывая, какова она сама, ее юность и семью, из которой она происходит, обоюдную их любовь, нежное благоволение к ней отца и матери», а также несомненную привязанность ее родителей к Джону и покладистые характеры, «а это позволяет надеяться, что девушка будет добродетельна и хороша». Но поместье Спархэм – не отчуждаемое имущество семьи; что, если у них родятся одни дочери, Марджери умрет, а Джон женится вторично и произведет на свет сына от второй жены? «Этот сын не получит земель, хотя и будет наследником отца». Сэр Джон слышал о таком случае в Кенте, где шла тяжба между одним джентльменом и его сестрой. По этой и «другим причинам» сэр Джон не мог «одобрить, выделить или подтвердить упомянутое дарение в пользу брата»⁵³.

Дело замерло. Намеченная на июнь встреча двух семей была отменена из-за болезни Элизабет Брюс. По просьбе Джона II Маргарет Пастон написала Элизабет и сообщила ей, что сэр Джон не одобрил передачу Спархэма. «Мадам, он – мой сын, и мне не по душе изо дня в день обращаться к нему в роли просительницы… Мадам, вы тоже мать, как и я, а посему я молю вас, не принимайте это за дурное, но я не могу сделать для Джона Пастона то, к чему вы меня понуждаете; ведь, мадам… мне нужно обеспечить и других своих детей, помимо него, некоторые из них уже достаточно взрослые и могут сказать мне, что я обхожусь с ними нечестно, давая Джону Пастону так много, а им так мало»⁵⁴.

Именно в тот момент, когда переговоры почти зашли в тупик, соглашение было достигнуто. Подробности, к сожалению, не отражены в письмах, но 7 августа сэр Джон написал Маргарет, что он «дал [Джону II] столько, сколько мог», намекая на выставленные в последний момент условия⁵⁵. В конце августа свадьба состоялась, брак оказался счастливым и долгим. В декабре Марджери писала Джону II, находившемуся по делам в Лондоне: «Прошу вас, носите перстень с образом святой Маргариты, который я прислала вам на память, пока не приедете домой; вы оставили по себе такую память, что я думаю о вас день и ночь, когда надо спать»⁵⁶. Четыре года спустя ее чувства не изменились и получили более вольное выражение: «Сэр, я прошу вас, буде вы задержитесь в Лондоне, пошлите за мною, если вам будет угодно, потому как я считаю, что давно уже не лежала в ваших объятиях»⁵⁷.

Другие братья Пастоны прошли такие же испытания, сопряженные со схожими ошибками. В 1478 году, год спустя после собственной женитьбы, Джон II подыскивал жену для Эдмунда. Матери он писал из Свейнсторпа: «Пока был в Лондоне, я узнал про одну славную молодую женщину, подходящую для женитьбы, она – дочь некоего Сеффа, торговца, и должна получить £200 деньгами на свадьбу и двадцать марок в год с земли после кончины своей мачехи, которой около пятидесяти лет; прежде чем покинуть Лондон, я переговорил с несколькими подругами девушки и заручился их благоволением к ее замужеству с моим братом Эдмундом»⁵⁸. Этот план провалился, но в 1479 году Эдмунд вел переговоры с родными Кэтрин, вдовы Уильяма Клиппесби, на которой женился в следующем году и переехал жить в ее дом в Оби⁵⁹.

Любимый сын Маргарет Пастон, Уолтер, в 1772 году отправился в Оксфорд. «Мне не хотелось терять его, – писала мать, – потому что я надеялась, он принесет больше радости, чем старшие»⁶⁰. Однако молодой человек умер вскоре после получения диплома. Младший сын Пастонов, Уильям, пока учился в Итоне, побывав на свадьбе одного своего товарища по учебе, влюбился в сестру невесты. Девушке, Маргарет Олбороу, было «восемнадцать или, самое большее, девятнадцать лет», отец ее умер, и, кроме сестры, только что вышедшей замуж, других детей в семье не было. «Мать велела ей хорошенько развлечь меня, что она и сделала весьма старательно». По возвращении в Лондон Эдмунд упросил Джона II навестить семью и узнать, каково их состояние. Приданое – «деньги и посуда», писал он, «готово, когда бы она ни вышла замуж», но доход девушка будет получать только после смерти матери. «А что до красоты, судите об этом сами, когда увидите ее, если возьмете на себя такой труд, особенно присмотритесь к ее рукам, потому что, если все так, как мне говорили, то она склонна к полноте». Под влиянием этих соображений или нет, но про мистресс Олбороу больше ничего не было слышно⁶¹.

Два года спустя Эдмунд предложил Уильяму другой вариант – «шерстяную вдову, которая была супругой некого Болта, торговца шерстью, и [он] имел 1000 фунтов, дал своей жене 100 марок деньгами, домашней утвари и посуды на 100 марок и на 10 фунтов в год [доходов] с земли… Ее называют прекрасной дамой… Ей… около 30 лет, и у нее всего двое детей»⁶². Эта затея также окончилась ничем, и женился ли в конце концов Уильям – неизвестно.

Роль женщин семьи Пастон в организации собственных браков была пассивной, а их свобода ограниченной. История Элизабет, сестры Джона Пастона-старшего, иллюстрирует более неприглядные стороны брачных игр. Элизабет предложили в мужья Стефана Скроупа, пасынка сэра Джона Фастольфа, богатого, но уже пятидесятилетнего, когда ей было всего двадцать, но лицо ее изуродовала оспа. Элизабет отказалась, однако Агнес Пастон, ее властная мать, продолжила переговоры. Один кузен предложил в женихи Элизабет некого «доброго человека» из Иннер-Темпла[31] в Лондоне, отец которого только что умер, но предупредил, что Джону следует «дать Скроупу благоприятный ответ… пока не будет уверенности в наличии лучшего [варианта]».

Элизабет не сдавалась, Агнес заперла ее в комнате и для убедительности колотила раз или два в неделю, «иногда дважды в день, ее голова была проломлена в двух или трех местах». После таких аргументов Элизабет наконец сдалась, только поставила условием, что «ее дети и она сама могут наследовать, и она получит достойную вдовью долю»⁶³. Но теперь уже сэр Джон Фастольф решил отказаться от этого проекта.

Зато пышным цветом расцвели другие. В 1453 году Маргарет Пастон писала мужу: «Найвет, наследник, готов жениться; его жена и ребенок умерли». Джону следовало поинтересоваться, «каковы его доходы»⁶⁴. Начались переговоры с сэром Уильямом Олдхоллом⁶⁵, затем с сельским сквайром по имени Джон Клоптон, который, очевидно, оказался недостаточно богатым⁶⁶. Затем лорд Грей из Гастингса написал Джону о том, что он знает «одного джентльмена с доходом в 400 марок, а это истинный прирожденный джентльмен хороших кровей»⁶⁷. «Истинным джентльменом» оказался находившийся под опекой у самого лорда Грея Гарри Грей, которого опекуну не терпелось женить, чтобы прибрать к рукам приданое Элизабет. Когда юный Гарри заявил, что «сам будет распоряжаться своими брачными деньгами», его жадный дядюшка бросил переговоры о женитьбе⁶⁸.

В 1457 году Элизабет отправили в Лондон жить с леди Поул, а в следующем она по собственному выбору вышла замуж за Роберта Пойнингса, второго сына лорда Пойнингса. После свадьбы она сообщала матери, что «господин мой, мой горячо любимый, как вы его называете, и как мне теперь следует его называть, ведь у меня нет причин поступать иначе, и, полагаюсь на Иисуса, мне не придется… очень добр ко мне и неустанно занимается тем, чтобы обеспечить мне вдовью долю», для чего в действительности он дал долговую расписку на тысячу фунтов матери и братьям Элизабет. Новобрачная упрашивала мать показать, что та ценит его усилия в связи с вдовьей долей, и поскорее выплатить положенные сто марок приданого «в начале этого полугодия» вместе с «оставшимися деньгами по завещанию отца», чтобы ее муж мог расквитаться с залогом по долговому обязательству. Кроме того, Элизабет просила свою «нежную и добрую матушку» возместить леди Поул «все те траты, [которые повлекло] мое пребывание у нее до брака»⁶⁹.

Дочери Джона и Маргарет доставили своим родителям еще больше беспокойства. Младшая, Анна, встревожила их, влюбившись в домашнего слугу по имени Джон Пэмпинг. Пока они искали ей подходящего мужа, Джон II писал: «Помимо всего прочего, я прошу вас, будьте бдительны, чтобы былая любовь к Пэмпингу не возобновилась»⁷⁰. В качестве кандидата был предложен Уильям Йелвертон, сын судьи, бывшего одним из душеприказчиков Фастольфа, и Джон II сообщал: «Он сказал, но поздно, что взял бы ее в жены, если она получит свои деньги, а иначе нет; отчего я думаю, что они не вполне уверены»⁷¹. Тремя годами позже в женихи был предложен «сын Скипвича и наследник Линкольншира, человек с пятью или шестью марками в год»⁷². Наконец летом 1477 года Анну обвенчали с Йелвертоном.

Марджери Пастон, пятью годами младше Анны, на самом деле совершила проступок, о каком ее сестра только мечтала. В семнадцать лет после нескольких брачных проектов, которые не задались, она вдруг объявила, что дала слово управляющему имением Пастонов Ричарду Калле. Семья пришла в ужас. Одно дело – вдова богатого торговца, но слуга, даже занимавший важную должность, – это нечто совершенно иное. Мать и бабушка бушевали, грозили и держали Марджери взаперти. Калле удалось тайком передать ей письмо, в котором он обращался к ней «с опечаленным сердцем… ведь жизнь, которую мы ведем теперь, не радует ни Господа, ни весь свет, если учесть великую супружескую связь, объединившую нас, как и великую любовь, которая была и, я надеюсь, есть между нами и с моей стороны никогда не была сильнее… Мне кажется, я не говорил с вами уже тысячу лет. Больше всего на свете я хотел бы быть с вами…. Я понимаю, леди, что вы испытали из-за меня столько горя, как ни одна благородная женщина в мире… Жизнь наша – сплошная мука». Он призывал Марджери открыть своей семье правду, ведь если бы ее родные знали, что они с Марджери дали друг другу обеты верности, а значит, «связаны по закону Божьему», то «не стали бы из-за нас обрекать свои души на вечное проклятье». В заключение он советовал ей сжечь письмо, «ибо не хотел, чтобы его увидел хоть один человек»⁷³.

Три года эта ситуация никак не разрешалась, после чего Калле или его друзья потребовали вмешательства епископа Норвича. Епископ принял твердое, разумное и действенное решение, которое было исполнено вопреки протестам Маргарет Пастон, как она сообщала в злобном послании к сэру Джону. «Под страхом проклятия» епископ приказал ей завтра же привести к нему Марджери. «Я ясно сказала, что не приведу ее и не пришлю; тогда он ответил, что сам отправит за нею, и велел, чтобы ей дали свободно прийти».

На следующий день он начал беседу с Марджери, напомнив ей, «кто она по рождению, какие у нее родственники и друзья, и [что она] получит больше, если будет слушаться их, и каким позором, стыдом и уроном это обернется для нее в противном случае». Затем епископ поинтересовался, какие слова Марджери сказала Калле. «Она повторила сказанное, и… если эти слова недостаточно убедительны, смело заявила, что подтвердит их, прежде чем уйдет отсюда, ибо по совести считает себя помолвленной, какими бы ни были произнесенные слова. Эти бесстыдные речи огорчили меня и ее бабушку так же сильно, как и всех остальных», – написала Маргарет. Калле допросили отдельно, дабы убедиться, что его показания совпадают с рассказом Марджери. Затем епископ объявил, что вынесет решение в среду или в четверг после Михайлова дня (29 сентября).

Маргарет сообщала: «Узнав о том, как вела себя [Марджери], я приказала слугам не принимать ее в моем доме». Угроза была исполнена. Когда Марджери привезли обратно в норвичский дом Пастонов, домашний священник встретил ее у дверей и не пустил внутрь.

Свой длинный отчет перед сэром Джоном Маргарет завершила так: «Я молю вас, чтобы вы не огорчались, так как знаю, что это ранит ваше сердце, как и мое, и остальных; но помните, и я тоже не забуду, что мы потеряли в ней всего лишь brethel [никчемного человека], и не принимайте это близко к сердцу, потому что, если бы она была хорошей, как бы там ни было, ничего этого не случилось бы, ибо, даже если бы [Калле] теперь умер, она бы уже не заняла в моем сердце прежнего места».

В ответ на упоминание сэром Джоном возможности получить развод Маргарет добавила увещевание: «Не делайте этого и не поручайте другим того, что оскорбит Господа и вашу совесть, ибо, если вы это сделаете сами или поспособствуете этому, Господь совершит возмездие, и вы подвергнете себя и других опасности, ведь я прекрасно знаю, что впоследствии она будет горько раскаиваться в своем беспутстве, и молю Бога, чтобы так оно и было»⁷⁴.

Епископ вынес решение в пользу молодой пары, и Марджери с Калле официально поженились в следующем году. Довольно странно, но Калле сохранил свою должность управляющего имением и продолжил осуществлять надзор за семейной собственностью, но для Пастонов Марджери как будто умерла, а их деловая переписка с Калле оставалась холодно-безличной, и обычные термины признанного родства по браку в ней не употреблялись. Маргарет умерла в 1484 году, она оставила всего двадцать фунтов старшему ребенку Марджери, такую же сумму получил от нее внебрачный сын сэра Джона. Это было единственным упоминанием семьи Калле в завещании Маргарет Пастон⁷⁵.

Все эти бесконечные брачные проекты, переговоры, осечки, разочарования, успехи и катастрофы разыгрывались на фоне не прекращающейся борьбы, юридической и физической, за огромное наследство Фастольфа. В 1469 году в разгар ссоры из-за Ричарда Калле герцог Норфолка отправил вооруженный отряд осаждать замок Кайстер. Джон II, командовавший немногочисленным гарнизоном, был принужден сдаться, к досаде Маргарет Пастон, считавшей, что сэр Джон недостаточно поддерживал брата поставками всего необходимого⁷⁶. Потеря зависевших от замка поместий нанесла серьезный урон доходам Пастонов, но когда Маргарет написала сэру Джону в Лондон и предложила ему урезать расходы и жить скромнее, тот ответил встречным предложением – улучшить сбор ренты, продать некоторые поместья и заложить серебро⁷⁷. В итоге малодушие и бесхозяйственность сэра Джона были вознаграждены. Пережив герцога Норфолка и пользуясь пассивностью вдовствующей герцогини, он мирно и по закону снова занял замок Кайстер⁷⁸. Так завершилась многолетняя война Пастонов за наследство.

Несмотря на все превратности судьбы, Пастоны по примеру прочих аристократов как из высшего слоя, так и из низшего ухитрялись жить с комфортом. По мнению Кеннета Макфарлейна, «львиную долю доходов [позднесредневековая] знать тратила на достижение более высокого стандарта роскоши»⁷⁹. Сэр Джон Пастон проводил последние годы жизни в замке Кайстер в покоях, которые согревал пылающий огонь, каменные стены смягчали тканые ковры. Кровати с пологами и занавесками были снабжены матрасами, пуховыми перинами и шелковыми покрывалами. Кроме скамей и табуретов, теперь дополненных подушками, в комнатах находилось несколько стульев. В сундуках лежали дорогая одежда и тонкое постельное белье. Джон Пастон II просил свою мать прислать ему документы из запертого на ключ ларца, спрятанного в железном сундуке в его спальне. В других письмах упоминаются ящички с деньгами, книги, одежда и гроссбухи. Кухня в замке Кайстер была обеспечена множеством медных кастрюль, прочей утварью, вертелами и ножами; в кладовой стояли бутыли, пивные кружки и серебряные блюда, солонки и миски. В буфетной особняка в Хеллесдоне Пастоны держали серебряные ложки, ножи, скатерти, полотенца, салфетки, подсвечники и бочонки с уксусом⁸⁰.

Помимо комфорта и роскоши, жилища богачей теперь предоставляли хозяевам значительные возможности для уединения. Если в крепости владельца Гина в XII веке (как и во многих замках XIII века) имелись покой хозяина с хозяйкой и общие спальни для остальных, теперь личные комнаты для сна стали правилом. Хотя у сэра Джона не было детей, в замке Кайстер имелось двадцать шесть спален. Если раньше все домашние принимали пищу и проводили свободное время в главном зале, теперь члены семьи спали, ели и отдыхали в парадных апартаментах, отдельно от слуг, временных жильцов и других нижестоящих домочадцев. Жизнь стала более приватной, и это привело к разделению между хозяевами и зависимыми от них людьми на новом уровне, увеличению дистанции между богатыми и бедными. В поэме «Видение о Петре Пахаре» Уильям Ленгленд выразил сожаление: «Теперь каждый богатый человек ест в одиночестве / В отдельной гостиной, чтобы избавиться от бедняков… и покидает главный зал»⁸¹.

Как и другие представители новой аристократии, сэр Джон Пастон имел вкус к литературе. Технологии, изобретенные Гутенбергом, еще не заменили переписчиков, и он нанимал на работу профессиональных писцов и миниатюристов, которые копировали для него разные сочинения. Переписчик получал от одного до двух пенсов за страницу, что делало книги дорогими, но оставляло самого исполнителя работы в нужде. Один писарь, требуя от своего покровителя оплатить просроченный счет, в то же время умолял его прислать какие-нибудь старые платья и пояснял: «Я очень нуждаюсь… Господь, коего я умоляю беречь вас от всяческих невзгод, знает, что я хорошо знаком с ними»⁸². Среди рукописей, которые этот переписчик скопировал для сэра Джона, были небольшой медицинский трактат и «Великая книга», составленная из нескольких различных трудов: 26-страничный трактат об обязанностях рыцаря, 120-страничный трактат о войне в четырех книгах, 86-страничное сочинение о мудрости, 28-страничные «Правила рыцарства» и, наконец, 90 страниц с текстом «Падения властителей» поэта Джона Лидгейта. В других томах тоже содержались подборки произведений разных авторов. Некоторые рукописи остались без переплета или были вшиты в бумажные обложки⁸³.

Новой знати нравилось демонстрировать свое богатство. Ливрейные свиты крупных феодалов в основном служили именно этой цели, как и зачастую весьма многочисленный клир в церквах. Среди аристократии более мелкой поводом для найма показательно большого числа людей являлись похороны. После смерти Джона Пастона в 1466 году его тело из Лондона в Норфолк сопровождали «двенадцать бедняков» с факелами, по шесть с каждой стороны похоронных дрог. В норвичской церкви Сент-Питер-Хангейт заупокойную мессу служили монахи, священники, мальчики в стихарях и дьячки, а также монахини из Нормандского госпиталя, число присутствующих умножали наемные звонари и зрители. Поминальная трапеза состояла из птицы, рыбы, яиц и хлеба, все это было запито восемнадцатью бочонками пива⁸⁴.

Семья Пастонов процветала при Тюдорах и Стюартах, во время Гражданской войны временно утратила свое влияние, а при Реставрации достигла новых высот в статусе графов Ярмута. В этот поздний период Пастоны, подражая своим благородным предшественникам XII века, записали генеалогию рода. Точно так же, как и составители генеалогий в XII веке, автор родословной Пастонов проследил ее до легендарного искателя приключений Вульстана де Пастона, которого он, ничтоже сумняшеся, представил как одного из нормандских завоевателей. С течением времени ничего не менялось⁸⁵.

Сэр Джон Фастольф возвысился до благородного сословия на военной службе. Джон Пастон достиг того же, обучившись праву. Сэр Джон Пастон довольствовался тем, что унаследовал дворянство и использовал его для потакания своему тщеславию и прочим слабостям. Таким образом, замок Кайстер стал свидетелем произошедшей на протяжении трех поколений революции, которая вполне корректно отражала процессы общие, с разными вариациями, для Англии и Европы в целом. Теперь семья аристократов, независимо от ее знатности, вела жизнь в материальном отношении более обеспеченную, чем в прежние времена, давала своим детям лучшее образование и даже начала воспитывать в них литературные и художественные вкусы (шпалеры, окна, архитектура) в ущерб былой воинственности. Переговоры о браках она по-прежнему вела, делая основной акцент на деньгах и статусе (но члены ее то и дело влюблялись), а также продолжала ревностно охранять и агрессивно преследовать свои собственнические интересы – в основном, но не всегда – посредством судебных исков и подкупа, которые пришли на смену набегам и осадам. Примогенитура прочно установилась, в Англии ее поддерживал интейл (наследование неотчуждаемой собственности). Жены оставались покорны мужьям и в некоторых отношениях даже переживали понижение статуса. С другой стороны, они получали защиту в виде вдовьей доли и, как и раньше, несли основную ответственность за дела в поместьях и ведение домашнего хозяйства.