В XV веке неожиданно появляются два типа источников, которые проливают свет на перемены, происходившие в деревнях – во внешнем виде и внутреннем устройстве домов, а также в повседневной жизни их обитателей. Первый – расширенные списки имущества, в которых теперь часто перечислялись не только вещи, но и в какой комнате они находились. Второй – новый, распространившийся в разных странах стиль иллюстрирования рукописей, который использовался в часословах (молитвенных книгах) и псалтирях (собраниях псалмов), где изображались замки и аристократы, заказчики рукописей, а также окрестная сельская местность с полями, домами, амбарами и крестьянами, занятыми сезонными работами. Наиболее сильное впечатление производят заметные, судя по упомянутым источникам, улучшения условий жизни.

Деревня теперь выглядит более крупным поселением благодаря увеличению числа хозяйственных построек и размеров многих жилищ. На смену конструкциям из обмазанных известью ивовых плетней пришли более прочные каркасы из бруса и оштукатуренные стены. Дверные проемы теперь иногда обрамляются деревянными коробками с боковыми стойками и поперечной перекладиной, а в фундаментах домов, амбаров и навесов используются каменные блоки. Все чаще в домах появляются две отдельные комнаты и даже два этажа, для подъема на верхний, где размещаются спальни, устроены лестницы. В этих более удобных жилищах вместо открытого очага в центре появляются встроенные в стену напротив входной двери каменные камины, по образцу замковых, дым из них выходит наружу не сквозь отверстие в крыше, а через кирпичный дымоход. Крыши теперь кроют сланцем и черепицей, а мастера получили (в Англии) профессиональные фамилии Слейтер (Slater, от англ. slate – кровельная плитка из сланца) и Тайлер (Tyler, от англ. tile – черепица), тем не менее самым популярным кровельным материалом остается солома. Она имелась в изобилии, весила мало, а значит не требовала особо прочных опор, сложить соломенную крышу не составляло труда, однако и это лучше сделает профессионал, что и породило еще одну фамилию – Тэтчер (Thatcher, от англ. thatch – солома, соломенная крыша, крыть соломой). Чтобы вода лучше стекала, скат соломенной крыши делался крутым, что придавало всему дому характерный силуэт. Солома продолжала выполнять роль напольного покрытия, наряду с тростником и камышом, а также использовалась в качестве набивки для тюфяков и подстилки для животных¹.

На миниатюре в манускрипте 1460-х годов («Книга о сердце, объятом любовью» короля Рене Анжуйского) изображен рыцарь, пригнувший голову, чтобы не удариться о притолоку, входя через высокий порог в добротный сельский дом. То, что его стены оштукатурены, видно по нескольким трещинам. Внутри перед очагом с дымоходом, который возвышается над соломенной крышей, сидит женщина. В стене прорезаны три незастекленных окна – одно большое, два поменьше.

На разных иллюстрациях рядом с типичным крестьянским домом в новом стиле можно видеть коровник, овчарню, конюшню, свинарник, голубятню и печь для обжига керамики или сушильную печь, которую в регионах с влажным климатом использовали для сушки зерна, кудели, сена, солода и бобов. Среди имущества крестьянина могли быть воловья упряжка с ярмом и сбруей, плуг с железным лемехом и сошником, деревянная борона, тележка, топор, лопата, коса, цеп и несколько других инструментов. В интерьере дома появилось больше мебели: стулья, табуреты и лавки, шкафы, кровати с матрасами, которые иногда заменяли топчаны, подушки, шторы для кроватей и даже настенные занавесы («расписные ткани»). Ели по-прежнему за столом на козлах, который можно было легко убрать в сторону². В составленном на английском языке отчете об одном несчастном случае сообщается, какую опасность мог представлять этот универсальный предмет мебели: некий то ли рассерженный, то ли чересчур развеселившийся гость ударил кулаком по столу, отчего незакрепленная столешница подскочила и сильно ударила его по голове³.

На иллюстрации из «Великолепного часослова герцога Беррийского» запечатлены крестьяне, греющиеся у очага в высокой комнате без потолка, наверху видны стропила кровли, на заднем плане – большая кровать с синим покрывалом и вешалка с сохнущей одеждой. В другом часослове, принадлежавшем Екатерине Клевской, Святое семейство изображено как типичная семья XV века: Мария у ткацкого станка, плотник Иосиф строгает что-то рубанком, малыш Иисус играет в ходунках. У дома каменные стены (редкие в Англии, но становившиеся все более обычными во Франции, Нидерландах и Италии), в окнах – деревянные рамы, внутри есть потолок и каменный очаг с крюком для подвешивания котелка. Другая иллюстрация из той же книги показывает Марию, кормящую Иисуса, Иосиф сидит на стуле из бочки; рядом с ним – жаровня, большие ножницы, мехи и шкафчик.

Документальные источники подтверждают увеличение благосостояния людей. Один скотовод из Йорка в 1451 году составил список своего имущества: в его погребе находились, помимо прочего, ткани, соль, серебряные ложки и другие вещи; в спальне имелись кровати, одеяла, простыни, сундуки, ларец и одежда; на кухне – оловянная посуда, таган и другая утварь; и еще где-то в доме – ювелирные и серебряные изделия⁴.

Р. Х. Хилтон, проанализировав ряд исследований, посвященных отдельным регионам в период позднего Средневековья, пришел к выводу, что в редких сельских домохозяйствах имелись слуги, при этом во многих общинах наличествовало немало свободных работников. В деревнях Восточной Англии от 50 до 70 процентов мужчин являлись слугами или батраками; только в одном из восьми домохозяйств восьмидесяти деревень Котсуолда трудились слуги, при этом на каждые семнадцать домохозяйств, владевших землями, приходилось семь безземельных работников. Исследования, проведенные в других регионах, дали аналогичные результаты. Удивительно, но значительное число работников составляли незамужние женщины; также примечательно, что значительная часть безземельных крестьян обоего пола была достаточно хорошо обеспечена, чтобы платить налоги по максимальной ставке, то есть одну двадцатую часть движимого имущества – столько же, сколько брали с нанимавших их на работу крестьян, которые имели землю, что свидетельствует об изменении статуса труда со времен «черной смерти»⁵.

В Лестершире женщины помогали с заготовкой сена, прополкой, косьбой, перевозкой зерна, пахали плугами на волах и даже дробили камни для ремонта дорог. В одном судебном протоколе по делу об ограблении в Омберсли в 1420 году сообщается, что преступление было совершено, пока «Кристина бороновала». Торольд Роджерс, эксперт по заработкам в Средние века, утверждает, что в XV веке занятым на уборке урожая женщинам платили больше, чем мужчинам. Известно, что в конце XIV века женщины-жницы и вязальщицы снопов в Минчинхэмптоне, в Глостере, получали равную с мужчинами заработную плату, как и женщины, крывшие кровли соломой, в соседнем Авенинге. Однако женщинам, находившимся в услужении в поместьях, платили меньше, чем мужчинам⁶.

Новые возможности получить оплачиваемую работу позволяли даже малообеспеченным крестьянам брать дополнительные участки, часто путем объединения в группы для совместной аренды полос земли из хозяйского владения. И все же легче продвигались наверх семьи, уже достаточно обеспеченные. Дж. А. Рафтис так пишет об изменениях в деревне Апвуд: «Наибольшего прироста благосостояния достигали арендаторы, которые и без того уже не бедствовали»⁷. Приобретениям способствовали возросшее богатство и возможность зарабатывать, а также доминирующее положение в манориальном управлении. В Апвуде, как и везде, самые зажиточные селяне проявляли «готовность отправлять официальные должности за вознаграждение», то есть освобождение от арендной платы и отработок в пользу хозяина поместья, а также за возможность покупать или брать в аренду помещичьи земли⁸. Чосеровский мажордом (рив), который «был богаче своего милорда», имел такого прототипа из реальной жизни, как рив поместья епископа Уорчестера Уолтер Шейл, обрабатывавший второй ярдленд земли, который относился к хозяйским владениям⁹.

После 1400 года, когда широкое распространение получила замена ренты натуральными продуктами и отработок денежными выплатами, деревенские служащие начали получать жалованье. Исследование Эдвина де Виндта, посвященное Холиуэллу в 1252–1457 годах, показывает, что людей выбирали на посты, принимая во внимание их возраст и экономический статус¹⁰. Семьи, как правило, проходили в этом отношении определенные циклы, случались периоды, когда ни один из членов семейства не был достаточно зрелым для занятия какого-либо поста. Некоторые семьи в определенный временной промежуток «демонстрировали замечательную способность производить должностных лиц», но эти мелкие сельские аристократы, как и их двойники из благородного сословия, были подвержены вымиранию по причине отсутствия наследников мужского пола¹¹. Единственный свободный арендатор и богатейший человек в деревне Каксхэм в начале 1300-х годов – Джон ате Грене после «черной смерти» расширил свои владения, получив права на два участка размером в полвиграта каждый и два дома с хозяйственными постройками, которые принадлежали двум вымершим семьям. В конце XIV века его потомок Джон Грене переехал в город Хенли и не оставил наследника мужского пола. Его дочь Джоана в 1415 году продала собственность в Каксхэме, тем самым оборвав связь Грене с деревней и их семейную историю¹².

Некоторые крестьянские роды демонстрировали большую жизнестойкость и успевали даже дотянуть до того, что выбивались из своего сословия. В деревне Вигстон в Мидлендсе одна крестьянская семья впервые упомянута в документах около 1200 года, когда «Раннульф-писарь» получил в дар два виграта земли, которые разделил между двумя своими сыновьями – Джоном и Хелиасом. Джон выкупил долю своего брата, и его потомки занимали участок более двух столетий, добавив к нему еще два виграта с хозяйственными постройками, часть этих земель перешла к ним от жертв «черной смерти». Джон Рендалл умер в 1430 году, и его сын Ричард переехал в Лестер, где стал бакалейщиком – довольно состоятельным мелким дельцом – и сдал свою собственность в Вигстоне в аренду. На нем мужская линия семьи прервалась, однако Ричард сумел хорошо обеспечить свою дочь Элизабет, которая, очевидно, удачно вышла замуж; нам известно, что ее сын, Томас Кент, продал земли в Вигстоне торговцу шерстью, который пожертвовал их госпиталю. А Ричарда незадолго до смерти один его кузен упомянул в завещании, назвав «Ричард Рандольфф, джентльмен»¹³.

На протяжении XV века обеспеченные крестьянские семьи освобождались от обременительных пережитков крепостничества, занимая официальные должности или просто не выполняя отработки и платя денежные штрафы. Для описания нового статуса таких преуспевающих крестьян в английском языке появилось слово «йомен». Йомен по-прежнему был связан определенными обязательствами с хозяином поместья и вдобавок платил налоги государству, но, как правило, у него оставалось достаточно денег, чтобы потратиться на свадебный пир, подарки по случаю крестин и заупокойные мессы. Часто он находил дополнительные источники дохода, помимо продажи урожая и животных: мог сдавать в аренду свое имущество – плуг, телегу, волов, – иногда с приложением собственного труда или труда своих сыновей, а иногда без такового; его жена или кто-то другой из членов семьи могли варить эль. Йомен мог пускать постояльцев – странствующих лудильщиков и плотников или паломников, поскольку гостиницы имелись только в самых крупных городах¹⁴.

Семьи среднего достатка, как и преуспевающие, улучшали свое положение. Помимо приобретения земли, они могли отремонтировать дом, купить дополнительных животных и другое движимое имущество, выгодно женить сыновей и выдать замуж дочерей. Спрос на наследниц в этих слоях общества был почти так же высок, как у аристократов, а передача имущества непрямым наследникам при отсутствии прямых играла у крестьян ту же роль, что и у баронов. Еще долгое время после первого чумного поветрия в протоколах манориальных судов продолжали появляться записи, подобные той, что содержится в документах из Хейлсоуэна о некой Агнес, вдове Филиппа Хипкиса, который умер в 1385 году, оставив усадьбу и другие владения. После уплаты посмертной подати (два вола стоимостью в шестнадцать шиллингов) «появился Джон ле Вард, ближайший наследник… а именно сын ее [Агнес] сестры по крови, и заявил права на наследство»¹⁵.

Молодые крестьяне, в отличие от юношей из благородных семей, не перепоручали родителям приготовления к свадьбе. Они активно ухаживали за своими избранницами и в некоторых местах даже устраивали особые деревенские ритуалы. В Кроскомбе (Сомерсет) молодые люди объединились в Гильдию юношей, девушки – в Гильдию дев. В определенный день девы перегораживали улицы в деревне и позволяли парням пройти только при уплате штрафа. На следующий день юноши делали то же самое. В обоих случаях деньги передавали на нужды приходской церкви. В Майский день выбирали короля и королеву, устраивали игры и танцы¹⁶.

Мораль больше волновала проповедников, чем паству, и целомудрие больше ценилось первыми, чем второй. Добрачная беременность обычно являлась прелюдией к браку и даже необходимым для него предварительным условием, так как мужчина желал иметь уверенность в том, что жена произведет на свет детей, которые будут помогать ему в работе на земле. Секс, любовь и материальная заинтересованность перемешивались уже знакомым нам образом. Некая Джоана Сьюстер в 1376 году поклялась, что они с Томасом Барбо поженились на ярмарке в Стаурбридже в воскресенье после праздника Воздвижения Святого Креста. Томас признал, что обещал быть верным ей, но пояснил, что желал иметь ее любовницей, а не женой. Суд вынес соломоново решение. Томасу было велено сказать Джоане: «Я беру тебя в жены, если отныне и впредь буду иметь с тобой плотскую близость». Джоана сразу же согласилась: «Я беру тебя в мужья, если отныне и впредь ты будешь иметь со мной плотскую близость». Через двадцать пять месяцев суд постановил, что эти двое женаты¹⁷.

Какой бы свободой в ухаживании за девушками ни пользовались молодые люди из всех сословий, они не могли игнорировать связанные со сватовством проблемы, которые волновали старших. Немногие юноши и девушки отваживались проявить граничащую с глупостью беспечность и вступить в брак, который не обеспечит их землей или другим имуществом. Старшие родственники, со своей стороны, не упускали из виду нематериальные соображения. В поучительном стихотворении XV века «Как мудрый человек наставлял сына» отец рекомендует своему отпрыску не жениться из-за денег, а лучше «мудро поинтересоваться», «кротка ли, обходительна и умна ли» будущая невеста, поскольку предпочтительнее мирно есть дома простую пищу, чем иметь «сто блюд», которые подают в раздоре¹⁸. Точно так же парное к нему стихотворение «Как добрая жена наставляла свою дочь» дает совет: если за девушкой ухаживает только один мужчина, пусть она «не относится к нему с пренебрежением, кем бы он ни был». Ей следует поговорить с подругами о выборе супруга, а выйдя замуж, поддерживать мир в семье «учтивыми и кроткими речами», вести хозяйство и управлять слугами охотно, держа все в порядке и с твердостью¹⁹.

Традиционной брачной церемонии теперь предшествовало оглашение имен жениха и невесты, как предписывал Четвертый Латеранский собор. В Англии священник зачитывал имена трижды с интервалами в несколько рабочих дней. В назначенную дату родня жениха и невесты собиралась в церкви, объявлялось, что́ дается в приданое и какую вдовью долю получит будущая жена. Меркет хозяину поместья к этому моменту уже должен быть уплачен (стороной невесты), но часто этого не происходило. Пара, вероятно, уже насладилась интимной близостью и, может быть, уже даже имела ребенка, которого обычно признавали законным, если он был зачат между «обручением» и браком²⁰.

Стоя перед церковными воротами (наиболее публичное место в деревне), пара произносила обеты, которые мало изменились с течением столетий: «Я беру тебя, Агнес, в венчанные жены, чтобы жить с тобой и поддерживать тебя с этого дня и впредь в радости и горе, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас (till death us depart), если так определит Святая Церковь, и в этом я даю тебе слово». Глагол depart (переведенный как «разлучаться смертью», то есть «умирать») имел значение «разделять», в следующие века оно изменилось на «расставаться». Священник благословлял кольца, молодые обменивались ими со словами: «Этим кольцом я венчаюсь с тобой и своим телом воздам тебе почести». По желанию молодоженов церемония продолжалась внутри церкви, и священник служил мессу, однако сельские духовные пастыри часто жаловались, что крестьяне предпочитают экономить на этом. Представитель землевладельца мог присутствовать на свадебной церемонии для демонстрации того, что хозяину небезразлично происходящее²¹.

Бо́льшая часть крестьянских браков не нашла отражения в списках дел, рассмотренных церковными судами. Однако тайные супружеские союзы, заключенные без оглашения в церкви и публичной церемонии, неохотно благословленные Грацианом, Петром Ломбардским и Александром III, по-прежнему были в ходу. Сравнение церковных книг показывает, что в конце XIV века в Англии таких браков было больше, чем во Франции, где церковные суды разбирали дела о тайных супружествах сурово и наказывали штрафами, приказывали пожениться официально или отлучали виновников от Церкви. В Англии суды, как правило, разбирали подобные дела в рамках гражданского процесса, истицей обычно выступала женщина²².

И дел таких было великое множество. Исследование Майкла М. Шихана, который проанализировал регистрационную книгу церковного суда Эли за XIV век, показало, что более четырех пятых связанных с браками дел касались союзов, заключенных тайно²³. В других документах английских судов зафиксированы обмены взаимными обетами в самых разных местах: под ясенем, в постели, в саду, в кузнице, на кухне, в таверне и на королевской дороге. Обычно женщина утверждала, что брак был заключен, мужчина отрицал это, и главный вред, как считалось, состоял в том, что подобный способ вступления в супружество служил прикрытием для соблазнения²⁴. Перелагая историю о Дидоне и Энее, Данте и Чосер, в отличие от Вергилия, встали на сторону женщины, в которой видели жертву непризнанного, тайного брака²⁵. Однако многие такие брачные союзы заключались в присутствии свидетелей, которые могли публично подтвердить, что событие имело место. Их слова рассматривались как своего рода замена оглашению и принимались во внимание церковными судами (publica vox et fama). Если брак состоялся, но противоречил какому-либо предыдущему соглашению или судебное расследование выявляло наличие некоего не освященного Церковью сожительства, супругам приказывали разойтись или, в подходящих случаях, пожениться. Иногда слушание заканчивалось тем, что брачную церемонию совершали прямо на месте²⁶.

В сфере практического применения доктрина Петра Ломбардского о «настоящем (наличном) согласии» привнесла тонкое смысловое разграничение в формулировки. Разделительная линия пролегла между «я возьму тебя в жены», что требовало согласия в будущем (не связывающего), и «ты будешь моей женой», для чего необходимо настоящее (твердое) согласие. Другую правовую загвоздку представляло условное согласие: «Я возьму тебя, если мой отец не будет возражать» – или при выполнении какого-либо иного условия. Прежде всего, когда такое условие может быть выдвинуто? Джон Шарп и Джоан Броук в 1442 году в Рочестере заключили брачное соглашение «на неком поле рядом с разрушенной башней», церковный суд признал их обещания словами, выражавшими наличное согласие. Потом Джон и его друзья стали не спеша удаляться, а Джоана крикнула им вслед: «Слушайте, если мой хозяин и друзья одобрят, я выполню этот договор». Джон и его приятели отозвались: «Ты опоздала», имея в виду, что контракт уже заключен. Однако суд поддержал Джоану как выставившую условие достаточно быстро, чтобы его следовало учесть²⁷.

Знатоки канонического права в качестве руководства для судов кропотливо определяли и каталогизировали разнообразные будущие условия: если одна сторона сделает оговорку «при согласии отца», такое условие «действенно» и должно быть учтено. А вот оговорку «если ты избежишь потомства» они расценили как «противоречащую сути супружества», и брак, заключенный при таком условии, считался несостоятельным. В случае, когда одна из сторон выдвигала «невозможные условия», то есть откровенно несерьезные, к примеру «если ты коснешься пальцем неба», судам рекомендовалось оставлять их без внимания²⁸.

В крестьянской среде развод по-прежнему был редкостью. Хотя кровосмешение в рамках запрещенных Церковью степеней родства могло дать повод к расторжению брака у знати, эти правила не работали для крестьян, которые не всегда знали, кто их деды и бабки, не говоря уже о четвероюродных и пятиюродных братьях и сестрах, а даже если знали, то при отсутствии письменных свидетельств никак не могли доказать наличие таких родственных связей. Более того, сама серьезность, с которой запреты на кровосмешение воспринимались и Церковью, и людьми, не позволяла использовать их с цинизмом. Джон Лав присмотрел хороший участок земли, за который требовалось заплатить три фунта стерлингов задатка. Агнес Бентли пообещала внести плату, если Джон женится на ее дочери Элис. Джон был не прочь, но, к несчастью, уже имел плотские отношения с родственницей Элис, а потому был вынужден отказаться от этой затеи²⁹. В другом случае некий Джон Толле решил, что Агнес Смит для него очень желанная партия, и дал ей двадцать четыре шиллинга, чтобы она отказала другим претендентам. Однако упомянутый Джон также согрешил с родственницей своей предполагаемой невесты и обнаружил, что ему ничего другого не остается, кроме как просить Агнес возвратить ему двадцать четыре шиллинга, в чем она ему отказала. В итоге Джон остался и без невесты, и без денег, вероятно став жертвой сговора двух умных и бессовестных женщин³⁰.

По данным одного английского исследования, в редких случаях, когда брак все-таки расторгали, самым обычным основанием для этого, опережая даже кровосмешение или родство по браку, служило двоеженство. Иногда в качестве повода принималась неконсумация брака (то есть не вступление супругов в половые отношения) по прошествии определенного времени, после чего производилось освидетельствование жены, а иногда и мужа³¹. Назначали «семь честных женщин», которые должны были подтвердить, что жена осталась девственницей, и большинство судов отправляли «семерых честных мужчин» проверять, не импотент ли ее супруг. Однако суды Кентербери и Йорка полагали более уместным, чтобы последнее обследование осуществляли семь честных женщин. Сохранился отчет о такой инспекции, имевшей место в Йорке: одна честная женщина «обнажила груди и согретыми у огня руками держала и гладила пенис и тестикулы названного Джона. Она обняла и много раз поцеловала этого Джона и, сколько могла, раззадоривала его, чтобы показать его мужественность и силу, увещевая, что, дабы не опозориться, он должен тут же проявить себя мужчиной. И она утверждает… что все это время… указанный пенис имел едва ли три дюйма в длину… никак не увеличивался и не уменьшался»³².

Если развод был редкостью, то раздельное жительство нет. Неофициально, то есть без судебного решения, проживание порознь иногда встречалось у крестьян и городских ремесленников. Случалось, что церковные суды во избежание развода выносили постановления об официальном разлучении супругов – чтобы они не делили «постель и стол» – по причинам жестокого обращения, супружеской измены, импотенции и даже просто несходства характеров. Во Фландрии в XIV веке жена могла покинуть дом и после этого договариваться о разделе имущества посредством обращения в церковный суд и к светским властям³³.

Но все-таки большинство браков сохранялись и даже оказывались удачными. Крестьянские завещания, которые вдруг в изобилии появились в XV веке, подтверждают наличие привязанности мужей к женам, а также к детям, братьям, сестрам, крестникам и крестницам. Обычно в последней воле крестьянина сперва оговариваются условия похорон, затем перечисляются пожертвования Церкви: традиционный «мортуарий» (взнос на помин души) включал в себя корову или лошадь, а также зерно, которое следовало продать, чтобы вырученные деньги пошли на «поддержание алтарных светильников», воск для свечей, погашение «забытой десятины» и оплату «заупокойной мессы», которую будут служить каждый год в память о завещателе. Далее следовали распоряжения относительно вдовы, которой, как правило, обеспечивалось право жить в доме до конца дней, или – иногда – пока старший сын не достигнет совершеннолетия, или пока она снова не выйдет замуж. Прочие указания касались прав на вдовью долю, возвращения ей приданого, обеспечения отдельным домом, деньгами и движимым имуществом, включая горшки и сковороды, домашнюю живность и одежду³⁴. Отчеты коронеров, которые изучала Барбара Ханаволт, подтверждают, что вдовы крестьян на самом деле устраивались по-разному: пользовались главным домом; размещались в коттедже, полученном в качестве вдовьей доли; удовлетворялись комнатой в главном доме и «местом у очага»; или селились в доме с участком земли, отдельно от семейного жилища³⁵.

Многие отцы в своих завещаниях стремились обеспечить детей, опеку над которыми поручали вдовам (платившим за это право подать землевладельцу), а каждого ребенка наделяли собственностью. Бартоломью Аткин, умерший в Бедфордшире в 1500 году, хотел, чтобы его старший сын Джон стал священником, но, если этого не случится, он получал в наследство домашнюю ферму и был обязан выделить из этого имущества наследство, определенное для остальных отпрысков. «Если кто-то из детей умрет, его доля отойдет ему [старшему сыну], который тогда будет нуждаться в этом больше всех»³⁶. Обеспеченные крестьяне и середняки считали образование ключом к новым возможностям для своих детей, которые, пройдя обучение, могли стать священниками, поступить на службу к землевладельцу или сделаться законниками. Мужья призывали жен растить детей в любви, а при отсутствии матери о младших детях заботились старшие либо дяди, тетки, деды и бабки³⁷.

Контракты на содержание по-прежнему были в ходу и сохраняли двойственный характер: пенсион в обмен на передачу землевладения. Исследование подобных соглашений на материалах Восточной Англии, проведенное Элейн Кларк, свидетельствует, что от трети до половины договоров о материальном обеспечении при уходе на покой теперь заключались за пределами семьи. Такие соглашения между детьми и родителями, хотя и неформальные, а потому не зафиксированные в документах, без сомнения, были обычным делом. Возрастание числа подобных контрактов с посторонними людьми, вероятно, стало отражением того, какой тяжелый урон нанесла эпидемия чумы младшему поколению. У стареющих родителей могло просто не остаться детей, которые унаследуют их имущество³⁸.

Когда пожилой крестьянин (или крестьянка) уже не мог работать и выполнять трудовую повинность, в ситуацию вмешивался манориальный суд, который действовал в интересах не только землевладельца, но и самого старика. В 1382 году в Хиндолуэстоне, графство Норфолк, присяжные записали, что одна «бедная маленькая женщина» из деревни, вдова с восемнадцатью акрами земли, «ослабела телом и разумом»; хозяин поместья передал землю ее «ближайшему наследнику», приказав ему содержать бедную женщину до конца дней. В другом случае, произошедшем тоже в Норфолке, у одной вдовы не было родных поблизости, хозяин передал ее участок двум жителям деревни с условием, что они будут пахать, сеять и собирать урожай, а женщину обеспечат «всем необходимым»³⁹.

Чаще всего стариков брали на содержание добровольно. Иногда о пенсионе договаривалась третья сторона. В 1407 году Джон Уайтинг из Уимондхэма (Норфолк) на смертном одре передал свое хозяйство и землю Саймону Веллингу при условии, что тот обеспечит вдову Джона едой, питьем и шестнадцатью бушелями солода в год, будет содержать для нее шесть кур, гуся и корову, обрабатывать и засевать для нее акр земли, а также каждую Пасху выдавать ей три шиллинга на одежду и пару башмаков. Кроме того, она должна пользоваться правом «свободно входить» в дом своего покойного мужа, занимать место у камина и иметь постель⁴⁰.

Однако в большинстве случаев о пенсионах в XV веке договаривались сами пенсионеры, и в процессе обсуждения условий становилось очевидным, насколько возросло благосостояние людей. Пенсионеры ставили условием уплату своих долгов, покрытие расходов на похороны, включая заупокойные мессы, а кроме того, особо оговаривали такие затраты на свое содержание, как дополнительная верховая лошадь, чан для варки пива и печь для выпечки хлеба, ножницы для резания ткани, доступ в сад, к колодцу и на кухню, место для хранения зерна, половину плодов с усадьбы, снова и снова повторялось требование на право «греться у огня». После смерти в 1408 году в Саут-Элмхэме крестьянина по имени Генри Пекке его внук и вдова договорились о дальнейшем устройстве жизни: она сохраняла за собой по одной комнате на первом и втором этаже, а также участок земли «с пожизненной возможностью свободно входить и выходить для нее самой и ее друзей», плюс к этому получала годовой запас дров и сумму в размере восемь шиллингов, выплачиваемую равными частями поквартально. Внук был обязан ремонтировать ее комнаты и снабжать ее «такой же пищей и питьем, какие имеет сам». Если питание не будет удовлетворять ее, она получит дополнительно двенадцать пенсов в год «как возмещение за ее неудовольствие»⁴¹.

Бедные обитатели коттеджей были вынуждены вступать в концессионные соглашения. Одна старая супружеская пара из Уимондхэма отдала не только свою ферму с акром земли, но также постельные принадлежности, ковры, салфетки, посуду и мебель, за исключением двух горшков, двух мисок и двух деревянных сундуков. В другом случае пожилая пара из Хиндолуэстона согласилась работать на своих новых арендаторов, пока у них хватит сил, получив за это право жить в своем прежнем доме и получать пищу и питье, какие обычно дают слугам⁴².

Хотя даже бедным людям иногда удавалось заключать контракты на содержание, а церкви, монастыри и частные благотворительные учреждения пытались помогать старым и обездоленным, в основном позволяя им просить милостыню у церковных дверей. Многие крестьяне не имели ничего, что они могли бы предложить тем, кто станет заботиться о них на склоне лет, а потому зачастую записи о гибели таких стариков появлялись в отчетах коронеров, сообщавших, что смерть произошла в результате переохлаждения или несчастного случая⁴³.

Для бедняков старость была, по словам проповедника XIII века Гумберта Романского, «горше, чем зима со всею ее стужей»⁴⁴.

В классическом рассказе «Разорванная попона» сын, которому отец на склоне лет отдал все свое имущество, хочет выгнать старика из дома; тогда его собственный маленький сын замечает, что поступит так же, когда придет время. Один священник в XV веке изложил своей пастве схожую историю в качестве exempla (поучительного примера), которыми сопровождались в то время проповеди:

Давным-давно жил один богач, и вот когда он устал от мира, состарился и утратил силу, то выдал свою прекрасную дочь за одного молодого человека. И вместе с дочерью отдал ему свое имущество – дом и земли взамен на содержание до конца дней. Первый год зять кормил его такой же пищей, какую ел сам, и одевал в такое же платье, какое носил сам. На второй год он сажал тестя в дальнем конце стола, мяса ему доставалось чуть меньше, чем зятю, платье тоже стало попроще. На третий год зять усадил старика с детьми на полу у края очага и велел ему покинуть свою спальню, потому что там будет лежать после родов его супруга. Под этим предлогом зять выставил старика из его комнаты и отправил спать в маленький домик у самых дальних ворот поместья.

И когда тот богач увидел, до чего его довели, то вздохнул печально и стал искать надежное средство, как улучшить свое положение. Однажды старик пришел в дом и взял там корзину объемом в бушель. Принес ее в свой домишко, крепко запер дверь и стал греметь корзиной, насыпав в нее металлических фишек, как будто считает деньги. Один ребенок проследил за стариком, любопытствуя узнать, для чего тому понадобилась корзина. Стоя за дверью, мальчик услышал звон и подумал, что старик пересыпал в нее свое золото и серебро, пошел и рассказал обо всем отцу.

Узнав об этом, тот отправился к тестю и сказал: «Отец, вы уже стары, и, если есть у вас золото или серебро, будет хорошо доверить его какому-нибудь честному человеку, который сохранит их ради вашей души». Старик ответил: «У меня есть тут немного денег в сундучке, часть их я завещаю ради своей души. И я хочу, чтобы ты распорядился ими, когда я умру». Возвращая корзину, он оставил внутри, в щелке между прутьями, [серебряный] пенни, чтобы его нашли.

Когда родственники увидели монетку, они привели старика обратно в его комнату, посадили за стол, одели богато, и он стал жить, как прежде. Наконец старик умер, его родные заглянули в сундучок и не нашли в нем ничего, кроме маленькой колотушки (какие используют, чтобы разбивать комья земли при вспашке), на которой было написано, что ею стоит хорошенько поучить всякого глупца, который последует примеру написавшего эти слова:

Ведь хорошо известно всем:

Кто отдает другим все нажитое,

Тот по миру идет с протянутой рукою⁴⁵.