У детей нежная кожа, гибкие и пластичные тела, они проворны и подвижны, их легко обучать. Они живут, ни о чем не думая и не заботясь… Их легко разозлить и просто утешить, они легко прощают обиды…

Дети часто имеют вредные привычки и думают только о настоящем, игнорируя будущее. Они любят игры и пустые занятия, пренебрегая тем, что приносит выгоду и пользу. Они считают важные дела незначительными, а незначительные – важными. Они стремятся к тому, что им не позволено и вредно, и ценят примеры детей больше, чем примеры взрослых. Они горше плачут из-за потери яблока, чем из-за утраты наследства. Они забывают о том хорошем, что для них сделано. Они хотят получить все, что попадается им на глаза, кричат и тянутся к этому.

Они любят разговаривать с другими детьми и избегают общества стариков. Они не хранят секреты, а повторяют всё, что видят и слышат. Ни с того ни с сего смеются, ни с того ни с сего плачут и постоянно орут, трещат языками и хохочут. А молчат, разве что когда спят. Стоит их искупать, как они снова запачкаются. Когда матери моют их или расчесывают им волосы, они брыкаются, извиваются, дергают ногами и руками и всячески сопротивляются. Они думают только о своих желудках, всегда хотят есть и пить. Едва встанут с постели, сразу просят еду¹.

Так в XIII веке францисканский монах Бартоломей Английский излагал в энциклопедии «О свойствах вещей» средневековые представления о детях. Он включил туда же рассуждения о росте и развитии: «Верхняя часть тела ребенка больше и тяжелее остальных частей. Поэтому младенец сперва ходит на четвереньках; затем постепенно поднимает свое тело вверх, потому что передняя часть замедляет [рост], и в результате становится легче, тогда как нижняя часть увеличивается и тяжелеет»².

В разделах средневековых энциклопедий, посвященных медицине, дети описывались отдельно от взрослых, как нуждающиеся в особом уходе. Средневековые законы, феодальные, римские, церковные или обычные, тоже выделяли детей в особую категорию, наделенную личными и имущественными правами, которые необходимо защищать в период до совершеннолетия. Сама идея несовершеннолетия предполагала уязвимость и нужду в особом покровительстве.

Выдвинутая Филиппом Арьесом в 1960 году теория о том, что к средневековым детям относились как к маленьким взрослым, проистекала отчасти из наблюдения, что на средневековых изображениях дети одеты как взрослые. Но даже это не вполне верно. В иллюстрациях к рукописям детские костюмы проще и короче, чем платья взрослых. Мальчики в рубашках, чулках и куртках, девочки – в платьях и туниках. Однако нас больше интересует то, что миниатюры изображают детей, которые бросают мяч, качаются на качелях, стреляют из лука, играют с куклами, смотрят кукольные представления, то есть предаются типичным для детей всех времен развлечениям. В своей «Истории правителей Гина» Ламберт Ардрский рассказывает нам, что юная жена графа, которой было, наверное, лет четырнадцать, все еще любила играть в куклы³. Хронист Гиральд Уэльский вспоминает, что его братья строили песочные замки (в то время как он, будущий монах, возводил из песка монастыри и церкви)⁴.

«Правило для монахинь» XIII века сравнивает печаль монахини, переживающей, что Бог как будто оставил ее, с радостным чувством ребенка, играющего в прятки с матерью: «Она убегает от малыша и прячется, оставляя его одного, а он озирается вокруг, ищет и зовет ее: „Мама! Мама!“ – и пускает слезу, а потом она быстро подбегает к нему, раскинув руки, обнимает его, целует и утирает ему слезы». Так же и когда монахине кажется, что Господь отвернулся от нее, она должна «взывать и плакать о нем, как маленький ребенок плачет о своей матери», и Бог утешит ее⁵.

В сообщении о жизни Лондона, составленном в 1180 году, Уильям Фицстивен описывает занятия лондонских юношей во вторник на Масленой неделе: они «шли на поле играть в популярную игру футбол». У каждой школы был свой мяч, так же как и у групп подмастерьев из разных гильдий. Жители Лондона, включая отцов мальчиков, приезжали верхом на лошадях смотреть игру и таким образом «возвращали себе юность с молодыми». Зимой мальчики играли на замерзшем болоте Смитфилд. Одни разбегались, а потом, «расставив ноги и повернувшись», скользили по льду; другие садились на большие льдины, а товарищи толкали их, «если в какой-то момент они соскальзывали… все вместе падали». Третьи, используя сделанные из костей коньки, отталкивались шестами с металлическими наконечниками и «неслись со скоростью летящей птицы или пущенной из арбалета стрелы». Иногда конькобежцы набрасывались друг на друга и бились своими палками. Обычно один или оба падали; и «какая бы часть их голов ни соприкасалась с льдом, она обдиралась до черепа». Часто мальчики ломали руки или ноги, но такие опасности их не останавливали, юность была «возрастом стремления к славе и жажды побед»⁶.

В энциклопедиях и трактатах, таких как написанное в XII веке сочинение знаменитой Тротулы, начальницы медицинской школы в Салерно, предписывается тщательный уход за новорожденными: даны инструкции о том, как перевязывать пуповину, купать младенца, избавляться от мокроты в легких и горле. Роды неизменно происходили дома при вспоможении повитухи (больницы уже существовали, но роды там еще не принимали). Повивальные бабки помогали рожать даже королевам и благородным дамам, так как мужчин в комнату роженицы не допускали. Тротула рекомендовала натирать нёбо младенца медом и промывать язык горячей водой, «чтобы он говорил правильнее», а также защищать новорожденного от яркого света и громких звуков в первые часы жизни. Вместо этого его органы чувств следует стимулировать «разными картинами, тканями различных цветов и жемчугом», а также «песнями и нежными голосами».

Уши младенца, предупреждает Тротула, «следует сразу прижать и придать им форму, делать это нужно часто», а ножки «перемотать пеленальной лентой», чтобы выпрямить их⁷. Плоть младенцев тоже считалась податливой и подверженной опасности деформации – «подвижной и мягкой», по словам Бартоломея Английского, что согласуется с «мягкостью натуры ребенка», которая может легко быть повреждена при неправильном обращении.

Пеленали ли крестьянских детей туго, точно неизвестно. Барбара Ханаволт, изучавшая документы следствий по делам о насильственной смерти в среде английских крестьян и горожан низшего класса, обнаружила много свидетельств о несчастных случаях с младенцами, но никаких упоминаний о пеленании⁸. Гиральд Уэльский отмечал, что ирландцы не практикуют это; младенцев они «оставляют на волю безжалостной природы. Их не кладут в колыбели и не пеленают; их нежным членам не помогают частым купанием и не формируют никакими полезными ухищрениями. Повитухи у них не используют горячую воду, чтобы приподнять нос, сделать более плоским лицо или удлинить ноги. Природа без чьего-либо содействия, по своему усмотрению, не прибегая к помощи какого-либо искусства, достраивает и располагает созданные ею конечности». Гиральда изумляло, что в Ирландии природа «формирует и завершает [детей], так что они набирают полную силу, имеют прекрасные прямые тела и красивые, свежие и чистые лица»⁹.

В отчетах коронеров (дознавателей, расследующих случаи скоропостижных смертей) из английских деревень упоминается, что младенцев клали в колыбели рядом с очагом. В Монтайю малышей, видимо, большую часть времени носили на руках. «В праздничный день я стояла на площади в Монтайю с маленькой дочкой на руках», – сообщила Гильметта Клерг. Другая деревенская женщина описывала свадебный пир, на котором «стояла у камина и держала на руках малютку-дочь» сестры жениха¹⁰.

Крестьянки и ремесленницы сами кормили грудью детей, если обстоятельства, как правило работа матери, не препятствовали этому. Когда Раймонда Арсен из Монтайю ушла работать в семью, жившую в городе Памье, она отдала своего внебрачного ребенка кормилице из соседней деревни¹¹. С другой стороны, у обеспеченных женщин найм кормилиц к XIII веку стал настолько распространенным явлением, что руководства для приходских священников советовали им бороться с таким обычаем как противоречащим мудрости и Писания, и медицинской науки¹². Статуи в церквах и иллюстрации в рукописях изображали Марию кормящей Иисуса, однако проповеди и поучительные примеры не оказывали влияния на знать – в богатые дома по-прежнему приводили кормилиц и нянек не только для питания младенцев, но и для ухода за подрастающими детьми. В замке Кенилворт у каждого из детей Монфоров была своя нянька¹³.

При выборе кормилицы ответственные родители искали чистоплотную, здоровую молодую женщину с хорошим характером и проверяли, ведет ли она здоровый образ жизни. Тортула из Салерно рекомендовала кормилице много отдыхать и спать, воздерживаться от пищи «соленой, острой, кислой или вяжущей [терпкой]», в особенности чеснока, а также избегать тревог. Как только младенец обретет способность есть твердую пищу, Тортула советовала давать ему кусочки цыпленка, фазана или грудки куропатки «размером и формой, как желудь. Он может держать их в руке, играть с ними и сосать их, при этом проглатывая некоторую часть»¹⁴.

Кормилица, говорил Бартоломей Английский, занимала место матери и, как мать, радовалась, когда ребенок был счастлив, и мучилась, когда он страдал. Она поднимала его, когда он падал, давала ему грудь, если он плакал, целовала, когда он болел. Она учила его говорить, повторяла слова, «чуть ли не ломая язык». Пережевывала мясо для беззубого малыша, шептала ему на ушко и пела, гладила его, пока он спал, купала и мазала его маслом¹⁵.

Невероятно привлекательную картину общения взрослого с детьми нарисовал биограф епископа Хью Линкольнского (1140–1200 гг.): с ним «дети становились друзьями… на удивление быстро и… приходили к нему охотнее, чем к своим родителям». Когда праведный епископ крестил шестимесячного младенца, тот «выражал… большое удовольствие движениями членов. Маленький рот и лицо его то и дело расслаблялись от непрерывного хихиканья… Потом он согнул и вытянул свои маленькие ручки, как будто пытался взлететь, и замотал головой туда-сюда…. Затем взял его [епископа] руку обеими своими маленькими ручонками и, напрягая все силы, поднес к своему лицу. После чего начал лизать ее, вместо того чтобы целовать…. Присутствующие с изумлением наблюдали необычное зрелище: епископ и младенец были абсолютно счастливы в обществе друг друга… Что же такое узрел младенец в епископе, отчего получил столько радости, если не присутствие в нем Бога? Что привлекло епископа к младенцу и заставило столь важного человека уделить много внимания такому маленькому существу, как не осознание величия, сокрытого в этом крошечном теле? <…> Епископ дал мальчику яблоко и еще несколько вещей, которые обычно нравятся детям, но это не позабавило малыша. Он отверг все дары и, казалось, был полностью поглощен и зачарован епископом. Презрительно оттолкнув руки державшей его кормилицы, он неотрывно глядел на епископа и хлопал в ладоши, не переставая улыбаться»¹⁶.

Отец ребенка, согласно Бартоломею, – это представитель поколения, цель которого – умножение рода через своих сыновей, а они «сохранят его через его потомков». Такой отец лишил бы себя пищи, лишь бы прокормить их. Он проявлял большой интерес к обучению своих сыновей, отдавая их на попечение воспитателей, и, дабы отбить у них охоту к дерзости, «не показался [при них] с радостным выражением на лице», хотя любил их, как самого себя. Он трудился, чтобы разбогатеть и приумножить наследство своих сыновей, и кормил их в юности, чтобы они кормили его в старости. Чем больше отец любил сына, «тем усерднее наставлял его», каковые старания не исключали применения в целях исправления розог. «Когда отец особенно любит сына, тот не выглядит любимым, потому что его еще сильнее корят и бьют, лишь бы он не стал дерзким»¹⁷.

Детоубийство, хотя и перестало быть распространенной практикой, как в Древнем мире, тем не менее сохранялось. Церковные суды, которые в Англии и большинстве других стран обладали правом выносить решения в таких случаях, предписывали разные наказания – от традиционного публичного покаяния и жизни на хлебе и воде до порки. Более суровые кары грозили родителям, которые не состояли в браке, следовательно, прелюбодействовали, тогда как женатым дозволялось очищать себя от обвинения путем компургации, то есть принесения клятвы в невиновности и поиска свидетелей, которые могли бы подтвердить честность обвиняемого.

Отношение к инфантициду средневекового права отличалось от современного в двух смыслах: детоубийство рассматривалось в нем как «нечто менее тяжкое, чем убийство», и в то же время как нечто худшее, чем нерадивость, приведшая к смерти. Таким образом, Церковь тревожила не только греховность родителей, она заботилась и о благополучии ребенка. Родители должны не просто иметь добрые намерения, но и проявлять заботу. Барбара Ханаволт в изученных ею протоколах коронеров среди четырех тысяч убийств обнаружила всего два случая предположительно намеренного убиения младенцев. В одном случае двух женщин обвиняли в том, что они утопили трехдневного ребенка в реке по просьбе его матери, ее сына и дочери; все фигуранты были оправданы. В другом случае в реке нашли утопленную новорожденную девочку с неразмотанной пуповиной; кто ее отец и мать, установить не удалось. Гипотезу, что детоубийство иногда скрывали под видом несчастных случаев, не подтверждает классическая модель предвзятого отношения к младенцам женского пола: в 63 процентах зарегистрированных непреднамеренных убийств погибали младенцы мужского пола¹⁸.

Недосмотр со стороны занятых родителей и вправду иногда становился фатальным. В отчете коронера зафиксирован случай, когда отец находился в поле, мать ушла к колодцу, а в доме вспыхнула солома, которой был застлан пол, и в результате сгорел лежавший в колыбели ребенок. Причиной такой трагедии могла стать копошившаяся рядом с огнем курица, которая подобрала горящий прутик или подхватила искру перьями. Другие домашние животные тоже представляли опасность. Даже в Лондоне как-то раз свинья забрела в одну семейную лавку и загрызла насмерть месячного младенца.

Детям, покинувшим колыбель, грозили другие опасности: колодцы, пруды, канавы; кипящие горшки и котлы; ножи, косы, вилы. Несчастные случаи происходили, когда родители оставляли детей одних, уходя на работу; когда за ними присматривал кто-то из старших братьев или сестер; когда родители находились в доме, но были чем-то заняты. Зарегистрирован случай, когда отец и мать выпивали в таверне, а в это время в дом проник грабитель и убил двух их маленьких дочерей. Отчеты о расследованиях отражают укоризненное отношение присяжных к родительскому или братско-сестринскому небрежению. Ребенок был оставлен «один, никто за ним не присматривал» или «остался без наздора». Один пятилетний мальчик был описан как «никудышный опекун» младшего брата¹⁹.

Исследования Барбары Ханаволт также вскрыли случаи, когда родители жертвовали жизнью ради своих детей. Однажды ночью в августе 1298 года в Оксфорде от упавшей свечи загорелась солома на полу в одной лавке. Муж и жена выскочили на улицу, но, вспомнив о своем младенце-сыне, женщина «забежала обратно в лавку, чтобы отыскать его, но, как только вступила туда, ее охватило пламя, и она задохнулась». В другом случае был убит отец, защищавший свою дочь от насильника²⁰.

В связи со скудостью таких источников, как мемуары, частная переписка, биографии, которые позволяют судить об отношениях членов семьи друг к другу, воссоздать хотя бы в самых общих чертах, какие чувства родители испытывали к детям, непросто. Однако протоколы инквизиции из Монтайю дают много примеров родительской привязанности к своим чадам. Одна женщина из Шатовердена оставила семью ради того, чтобы присоединиться к катарам, но не нашла в себе сил сказать прощальные слова младенцу в колыбели. «Увидев малыша, она поцеловала его; ребенок засмеялся. Женщина начала выходить из комнаты, где он лежал, но вернулась. Ребенок снова захохотал, и так повторилось несколько раз, так что она никак не могла оторваться от малыша. Поняв это, женщина сказала горничной: „Унеси его из дома“. Только непоколебимые религиозные убеждения, за которые она в конце концов сгорела на костре, заставили эту женщину разлучиться с ребенком»²¹.

Потеря ребенка была связана не только с эмоциональными переживаниями, но и с ними тоже. Хороший пример отцовских чувств дает реакция Гийома Бене, крестьянина из Монтайю, который сказал утешавшему его другу: «Со смертью моего сына Раймонда я потерял все, что имел. Не осталось никого, кто будет работать на меня». И Гийом в слезах успокаивал себя мыслью, что его сын перед смертью получил consolamentum и, может быть, находится «в лучшем месте, чем я сейчас»²².

Религия катаров утешала скорбящих родителей учением о том, что душа может возродиться в ребенке, вероятно, даже в их собственном, который появится на свет позже. Пьер Остатц, управляющий Орнолака, успокаивал одну женщину, потерявшую четверых сыновей, говоря, что они к ней вернутся, «потому что ты еще молода. Ты снова забеременеешь. Душа одного из твоих умерших детей войдет в новый плод». Другая женщина начала «плакать и причитать, обнаружив рядом с собою на постели мертвым своего маленького сына. Пьер сказал ей: «Не плачь. Господь отдаст душу твоего мертвого сына следующему ребенку, которого ты зачнешь, мальчику или девочке. Или же его душа обретет хороший дом где-нибудь еще»²³.

Супруги-катары Раймонд и Сибилла Пьер из деревни Аркес, малолетняя дочь которых, Жакотта, тяжело заболела, решили, что она должна получить consolamentum, а это таинство обычно совершали над людьми, достигшими сознательного возраста. По завершении обряда довольный отец сказал: «Если Жакотта умрет, она станет ангелом Божьим». Но мать отнеслась к этому иначе. Совершенный велел ей не давать ребенку молока и мяса, избранным катарам запрещалось употреблять их. Но Сибилла «больше не могла этого выносить. Я не могла допустить, чтобы дочь умерла у меня на глазах. Поэтому я приложила ее к груди». Раймонд некоторое время злился на нее, «перестал любить ребенка и надолго отдалился от меня, пока позже не признал, что был не прав». Признание Раймонда совпало с отречением всех жителей Аркеса от ереси. Ребенок прожил год и умер²⁴.

Дети в Средние века не проходили такую длительную стадию формализованного взросления, какую обеспечивает современная система образования, и обычно с момента полового созревания к ним относились как к несущим за себя полную ответственность взрослым, о чем свидетельствует то, в каком раннем возрасте мальчики и девочки по закону считались дееспособными для принесения брачных обетов, а организовать их помолвку можно было и того раньше. Подобное соглашение часто скреплялось переселением нареченной невесты или иногда жениха в дом к своим будущим родственникам по браку. Изабелла Ангулемская была помолвлена с Гуго IX де Лузиньяном и воспитывалась в замке Лузиньянов к юго-западу от Пуатье. Но когда ей исполнилось двенадцать лет, король Иоанн Английский подговорил ее отца тайно вернуть дочь в Ангулем, чтобы выдать замуж за него, и увез ее в Англию. У Иоанна и Изабеллы родилась дочь, нареченная Иоанной, которая в десять лет была обручена с маленьким сыном бывшего жениха Изабеллы. Оказавшись на другой стороне Ла-Манша, Иоанна, в свою очередь, поселилась в Лузиньяне. Однако несколько лет спустя, по смерти короля Иоанна, Изабелле пришла в голову мысль самой выйти замуж за младшего Гуго де Лузиньяна. Дочь Иоанна была обещана королю Шотландии, и после длительной задержки, вызванной спором по поводу приданого матери и дочери, обе вышли замуж, Иоанна шестнадцати лет от роду²⁵.

Детские браки были уделом аристократии, крестьяне в них не нуждались. Как не наделяли они детей и взрослыми ролями. Барбара Ханаволт отмечает, что в возрасте от четырех до восьми лет крестьянские дети в основном были заняты играми, и обычно только после восьми у них появлялись обязанности, в основном домашние: мальчики охраняли овец и гусей, пасли или поили быков и лошадей, собирали колосья после жатвы; девочки собирали дикие плоды, носили воду, помогали стряпать. С наступлением отрочества мальчики начинали вместе с отцами работать в поле²⁶.

Во всех классах – у аристократов, ремесленников, крестьян – некоторые юноши покидали дом, чтобы получать образование, овладевать ремеслом, или шли в услужение. Сыновей и дочерей аристократов отправляли в другие аристократические семьи, часто к родственникам, сыновей там готовили в рыцари, дочерей знакомили с правилами поведения в обществе и прививали им хорошие манеры. Биограф Уильяма Маршала сообщает, что, когда тот в двенадцать лет покидал Нормандию, чтобы стать оруженосцем, он плакал при расставании с матерью, братьями и сестрами, как юноша, отправляющийся на учебу в закрытую школу²⁷.

Городского мальчика могли отправить учеником в дом к мастеру-ремесленнику, родители платили за его содержание и обучение. Большинство гильдий не допускали, чтобы мальчики становились подмастерьями у своих отцов, поэтому ученичество, как правило, означало уход из дома в довольно раннем возрасте. Даже мальчиков из среднего класса, которые посещали школу, обычно отдавали в ученики, когда они овладевали навыком письма. Образование было роскошью, тогда как навыки в торговых делах или владение ремеслом обеспечивали средства к существованию. В 1248 году один поверенный из Марселя отдал своего сына Уильяма на два года в ученики к меняле за существенную плату деньгами и зерном на «хлеб, вино, мясо» и прочие необходимые вещи для него и еще обещал возместить хозяину причиненный парнем урон, если таковой будет нанесен²⁸. Отношение мастера к ученику, по словам Сильвии Трапп, было «полу-отеческим», с упором на внушение уважения к его авторитету. Мастера подвергали подмастерьев телесным наказаниям, причем это было оговорено в соглашении, «будто это являлось скорее обязанностью, чем правом». Подмастерью следовало научиться обуздывать свой нрав и следить за своим поведением в присутствии старших. Однако если он считал, что с ним плохо обращаются, то мог подать жалобу в гильдию своего мастера²⁹.

Незаконнорожденным детям часто уделяли такое же внимание, как и остальным, их также отдавали в ученики, иногда они даже наследовали собственность. В XIV веке кожевник из Гента Гизельбрехт де Куэтт имел многолетнюю внебрачную связь с женщиной, которая подарила ему шестерых детей. Жена не родила ни одного. На смертном одре Гизельбрехт оставил значительные доли имущества всем шестерым и отправил старшего сына в ученики к кожевнику, чтобы тот получил профессию своего отца. Гильдия кожевников была одной из тех, где побочных детей не ущемляли в правах³⁰.

Крестьяне, мужчины и женщины, иногда покидали дом, чтобы стать слугами. Крестьянин мог, по сути, продать свою дочь хозяину, который выплачивал ему небольшую сумму, кормил, одевал и давал кров девочке, а небольшие деньги, положенные ей в качестве жалованья, накапливались для приданого. Когда девушка достигала брачного возраста, хозяин подыскивал ей пару или она возвращалась домой, чтобы выйти замуж. Мальчики тоже иногда уходили работать на хозяина поместья или в другие крестьянские семьи. Однако на основании протоколов коронеров, разбиравших несчастные случаи со смертельным исходом, Барбара Ханаволт пришла к выводу, что период услужения для молодых людей «все-таки не был прочно установленной практикой»³¹.

В школах XIII века латинскую книжную науку преподавали только тем, кто готовился к церковной стезе. Мальчик из дворян или из крестьян мог посещать школу при кафедральном соборе, к примеру, такую, как в Шартре, учебная программа которой была описана Иоанном Солсберийским, секретарем Томаса Беккета. Разработанная в начале XII века знаменитым канцлером Бернаром Шартрским, она включала латинскую грамматику, классическую литературу и философию. Учителя посвящали утро чтению и толкованию латинских авторов, середину дня – грамматике, а вечер – философским дискуссиям, которые завершались молитвой. Каждый день ученики обязательно повторяли на занятиях часть того, что выучили накануне, поэтому «каждый следующий день становился учеником предыдущего». Затем они писали сочинения, подражая авторам, которых изучали. Чтобы прочитанное закрепилось, «а не вылетело [из головы], как пришпоренное», каждый ученик должен был ежедневно заучивать стихотворение или историю и декламировать их. Если они плохо справлялись, их били³².

Послушников обучали в монастырских школах. Хотя дисциплина была строгой, в этих учебных заведениях с момента их появления практиковались педагогические методы, значительно отличавшиеся в лучшую сторону от принятых у римлян и варваров. Согласно мнению французского медиевиста Пьера Рише, учитель в монастырской школе был обязан проявлять умеренность и сдержанность в обращении с детьми, послушания же добиваться добрым примером, а не повышением голоса. Бенедиктинец VIII века Павел Дьякон писал, что телесные наказания приносят больше вреда, чем пользы, и советовал карать самих грубых учителей. Дети должны быть удобно одеты, хорошо накормлены и обеспечены теплым жильем зимой. Каждый день им нужно выделять час свободного времени для игр и даже, в награду за хорошее поведение, давать сласти за обедом³³.

В монастырских школах знали, что детям свойственны как физические, так и духовные слабости. В составленном Ланфранком, архиепископом Вильгельма Завоевателя, правиле для кафедрального монастыря в Кентербери каждое установление для взрослых дополнено его детской модификацией. Взрослым полагалось есть только после вечерни, но голодным детям позволяли принимать пищу раньше. Лишение еды и питья не должно было назначаться в качестве покаяния. Однако дети находились под постоянным строгим надзором со стороны наставников, и, разумеется, их били³⁴.

Святой Ансельм, который вслед за Ланфранком стал аббатом монастыря Бек в Нормандии, удивлял своих современников тем, что не одобрял телесные наказания. Биограф святого сообщал, что другой аббат жаловался Ансельму, мол, монастырские мальчики неисправимы и день ото дня становятся все несноснее, хотя «„днем и ночью мы непрестанно их бьем, а они по-прежнему делаются самих себя хуже“. На это Ансельм с изумлением молвил: „Непрестанно их бьете? Каковы же они становятся с возрастом? “ – „Тупы и звероподобны“, – был ответ. Ансельм продолжал: „Что же побуждает вас устроять воспитание ваше так, что из человеков творите вы зверей?“ – „А что, – вопросил аббат, – можем мы сделать? Всеми способами утесняем мы их, дабы они исправились; они же нисколько не исправляются“. – „Утесняете? Скажи мне Бога ради, авва: если насадишь ты в саду твоем древо и тотчас отовсюду сдавишь его оградой, так что оно ни в одну сторону не сможет протянуть ветвей, а по прошествии нескольких лет уберешь ограду, какое вырастет дерево?“ – „Совершенно негодное, с ветвями искривленными и спутанными“. – „А кто будет в этом повинен, если не ты же сам, столь неистово его сдавивший? Воистину, так поступаете вы с вашими школярами! Они насаждены в саду церкви, да возрастут и принесут плод свой Богу; вы же отовсюду стесняете их угрозами, застращиваниями и ударами, ни в чем не давая воли. От такого неразумного стеснения в них умножаются, прививаются, разрастаются помыслы порочные и, наподобие плевелов, спутанные, овладевая ими настолько, что они в закоснелости духа гнушаются всем могущим послужить к их исправлению. По этой причине они, не видя от вас к себе ни любви, ни милосердия, ни благорасположения или кротости, не хотят верить, что и в будущем получат от вас что-либо доброе, но во всех действиях ваших усматривают одну злобу и недоброжелательство к себе. Происходит вещь весьма прискорбная: чем более возрастают их тела, тем более растет в них ненависть и склонность подозревать дурное, в каждый миг устремляя их к порокам“. Поскольку ничто не преподается им в истинной любви и они ничего не могут встречать иначе, как глядя исподлобья и искоса».

Почему, спрашивает Ансельм, аббат так горячо настроен против мальчиков? Разве они не так же, как он, состоят из плоти и крови? И разве хотел бы он, чтобы с ним обходились так, как с ними, и он сам стал таким, как они? Ансельм сравнил роль учителя с ролью ремесленника, который придает листам из драгоценного металла форму мягкими, умелыми движениями, а не ударами. Так и аббат должен поощрять мальчиков, проявлять отеческое сочувствие и мягкость.

Аббат возразил: «Мы хотим строгостью приготовить их к приятию тяжкого и мужеского бремени». Ансельм объяснил, что «и хлеб, и всякая основательная пища» хороши для тех, кто достаточно подрос, чтобы есть их, но если вы будете давать такое питание младенцу и лишите его молока, то «он скорее давится им, нежели насыщается». Хрупкой душе нужно молоко: «чтобы другие выказывали ей кротость, благожелательность, снисхождение, приветливое обращение, готовность с любовию помочь»³⁵.

Другой церковник конца XI века, похоже, смешал терпимость Ансельма к детям с интересами самой Церкви. Четверым мальчикам благородного происхождения, которые воспитывались в аббатстве Рэмси, было позволено в определенное время играть за пределами монастыря, «дабы они не утомились строгостью правил без перерывов на развлечения». Однажды во время такого перерыва они попытались ударить в колокол на звоннице и сломали его ободок. Рассерженные монахи требовали, чтобы аббат наказал шалунов, но тот отказался: урон был нанесен случайно, а не по злому умыслу. И мудро добавил: так как мальчики были благородного происхождения, они, вероятно, отплатят аббатству сторицей, когда «достигнут возраста зрелости»³⁶.

До позднего Средневековья в житиях святых встречалось крайне мало упоминаний о детстве. Одно из таких содержится в биографии святого Петра Дамиани (1007–1072 гг.), составленной его учеником Иоанном из Лоди. Петр родился в Равенне у матери, которая «была изнурена деторождением». Семья его была такой многочисленной и такой бедной, что старший брат с горечью упрекал мать за то, что та добавила в набитый людьми дом, где и наследовать-то почти нечего, еще одного наследника. Несчастная женщина, заявив, что она совершенно сломлена и ей ни к чему жить, «полностью отвергла младенца», отказавшись кормить его грудью, брать на руки и прикасаться к нему. Ребенок, брошенный «прежде, чем научился жить», так ослаб, что едва мог плакать; «только едва слышный лепет вырвался из его чуть вздымающейся маленькой груди». В этот момент вмешалась женщина, бывшая служанкой в доме семьи Петра, она укорила мать младенца за то, что у нее нет материнских чувств, хотя бы таких, как у львицы или тигрицы к своим детенышам. Как может женщина-христианка отвергать ребенка, созданного по образу Божию и выросшего у нее в утробе? Сняв с младенца пеленки, женщина обогрела малыша у огня и умастила его тело, так что «нежные маленькие ручки и ножки, обернутые примочками с растопленным жиром, [начали] розоветь, по мере того как в них возвращалась жизненная сила, и младенческая красота вновь расцвела в нем». Материнские чувства вернулись, и мать Петра взяла младенца на руки, чтобы покормить его.

Через несколько лет родители Петра умерли, и мальчика взял на попечение тот самый старший брат, который отчитывал мать после его рождения. Оба они, брат и жена его, исполнявшая роль мачехи, обращались с приемышем плохо, кормили помоями, годными разве что для свиней, одевали в отрепья, пинали и били, и наконец выгнали из дома, чтобы он стал свинопасом. Однако затем другой брат, более добрый, забрал его к себе и окружил любовью, которая, «казалось, превосходила отцовскую привязанность». Этот брат, ставший архиепископом Равенны, вырастил Петра и подготовил к жизни, сперва как учитель, затем как прелат и глава реформаторского движения в Церкви в XI веке³⁷.

Второе описание детства в Средние века, одна из немногих дошедших до нас личных зарисовок – это автобиография Гвиберта Ножанского, написанная около 1115 года³⁸. Его отец, рыцарь, происходил из семьи кастеляна Клермона, и Гвиберт был младшим среди нескольких детей. Брак его родителей был совершен по сговору, когда они оба были еще очень юны, она «едва достигла брачного возраста», он «совсем еще юноша»³⁹. Хотя мать, похоже, была фригидна, Гвиберт считает, что она любила мужа, и после его смерти «имя супруга не сходило с ее уст, так что складывалось впечатление, будто она ни о чем другом не думает»⁴⁰.

Мать Гвиберта едва не умерла, производя его на свет, роды продолжались «почти всю Страстную пятницу» и часть Святой субботы, отец и другие родственники принесли обет на алтаре церкви Девы Марии в Клермоне, что, «если родится мальчик, жизнь его будет посвящена религии, служению Господу и Богоматери, а если появится младенец слабого пола, девочка будет предназначена для соответствующего занятия». Ребенок тут же появился на свет, «и в тот момент все радовались за разрешившуюся от бремени мать, потому что младенец был совсем жалким»⁴¹.

Меньше чем через год скончался отец Гвиберта. Мать больше не вышла замуж, но заполнила собой детство Гвиберта. Он считал ее совершенным воплощением женственности, человеком, с которым ему никогда не сравняться: она была красива, чиста, горда, сильна, умна, добродетельна. Она была «единственным владением… которое имелось у меня на всем свете», единственным человеческим существом за всю жизнь, с кем у меня были близкие отношения⁴². Болезненный ребенок, «слабое маленькое создание, почти выкидыш», первые шесть лет жизни Гвиберт полностью владел вниманием матери. Она обеспечивала его кормилицами и покрывала «прекрасной одеждой мое маленькое тело, так что я казался ровней сыновьям королей и графов, так мне потакали»⁴³. В шесть лет, когда Гвиберт выучил «очертания букв, но еще с трудом складывал их в слоги», мать наняла для него учителя, поставив условие, чтобы тот оставил всех прочих своих учеников и занимался только с ее сыном. Классом стала «столовая в нашем доме». Отношения между Гвибертом и учителем были двоякими. С одной стороны, этот человек «любил меня так же, как самого себя», и посвящал свое время ребенку с «бдительной заботой», а мальчик считал, что платит ему тем же; с другой – Гвиберт понимал, что этот наставник несведущ, он осыпал его «градом ударов и резких слов, силясь научить тому, чего сам не знал». В то время как другие дети «гуляли повсюду по своему желанию, и никто не следил за ними, когда они предавались склонностям, естественным для их возраста», Гвиберту было позволено лишь наблюдать за тем, как они резвятся⁴⁴.

Однажды вечером Гвиберт пошел повидаться с матерью «после более жестокого избиения, чем я заслужил». Она спросила, секли ли его в тот день? Ребенок, не желавший прослыть ябедником, отрицал это. «Тогда против моей воли она сняла с меня нижнее белье… и увидела, что мои маленькие руки почернели, а кожа на спине вспухла там, где ее рассекли розги». Мать Гвиберта, «опечаленная до глубины сердца… огорченная, взволнованная и плачущая от горя», сказала, что он не станет священником и «не будет больше так сильно страдать ради получения образования». Однако мальчик упрямо заявил, что, даже если умрет на месте, он не бросит учебу⁴⁵.

Когда Гвиберту было двенадцать лет, его мать внезапно решила уйти от мира и стать своего рода отшельницей, для чего удалилась в дом рядом с монастырем Сен-Жерме. Одновременно с этим наставник Гвиберта стал монахом в той же обители. Гвиберта оставили у родственников в замке Клермон. Разлука оказалась мучительной и для матери, и для сына. «Она понимала, что я теперь все равно что сирота, которому совсем не на кого положиться, потому как, сколь ни были богаты мои родственники, близкие и дальние, никто не мог дать мне любовь и заботу, какие необходимы ребенку в том возрасте… Я часто страдал от утраты того бережного внимания к беспомощности юных лет, которое может обеспечить только женщина». Он изображал свою мать, которая на пути в Сен-Жерме переступает «порог, где оставался я», как испытывающую «невыносимые муки израненного сердца… [так как] она ясно понимала, что поступает жестоко и наперекор материнской природе»⁴⁶.

Гвиберт прошел период бунтарства, когда предавался «распутным занятиям» и подражал своим молодым кузенам, будущим рыцарям, в их «юношеском буйстве». Наконец вмешалась мать и попросила аббата, чтобы ее сыну позволили обучаться в монастыре. Оказавшись среди братии, Гвиберт изменился и решил стать монахом. Он провел в Сен-Жерме двадцать лет и оставил его лишь для того, чтобы занять пост аббата Ножана⁴⁷.

Воспоминания Гвиберта рисуют во многом неоднозначную картину детства сына аристократов XII века, предназначенного к служению Церкви, однако она лишь частично относится к средневековому детству в целом. Недавнее исследование ранних лет жизни святых XIII века вскрыло имевшиеся в них общие черты, некоторые напоминают опыт Гвиберта: все эти люди принадлежали к земельной аристократии или городскому патрициату; у многих было «обедненное эмоциями детство» в связи со смертью родителей, отсутствием отцов, ушедших на войну или в Крестовый поход, отправкой на попечение родственников или в монастыри, либо по причине многочисленности семьи, отчего ими пренебрегали. В связи с тем, что многих из них воспитывали матери или няньки, отцов им заменяла Церковь⁴⁸.

Общей для обучения средневекового духовенства и дворян, равно как и подмастерьев, целью было внушение необходимости самоконтроля и уважения к авторитету старших и вышестоящих. В период послушничества в Сен-Жерме Гвиберт обращал к своей пользе советы и наставления святого Ансельма, который несколько раз посещал монастырь, где тот подвизался, и «предлагал научить меня, как распоряжаться своим внутренним „я“, как руководствоваться законами разума при управлении телом». Развивая собственную педагогическую теорию, Гвиберт рекомендовал учителям давать ученикам время для отдыха и смягчать свои наставления, разнообразя их. Самоконтроль – важное качество, и ему должно учить. Но от детей нельзя ожидать, что они будут вести себя «как старые люди, которые абсолютно серьезны»⁴⁹.

Брак и семья в 1300 году

Экономический подъем высокого Средневековья привел к повышению жизненных стандартов у большей части населения Европы, которое к тому же сильно выиграло от улучшения общественного порядка. В этой новой обстановке аристократические семьи претерпели существенное изменение, они больше не зависели от милости королей и приобрели черты наследственного титулованного дворянства: родовое поместье и семейное имя, передаваемые по мужской линии по правилу примогенитуры и увековеченные в зафиксированной письменно родословной. Младшие сыновья были ущемлены в правах, то же, но в меньшей степени, относилось к женам и дочерям.

Обычаи наследования у крестьян развивались в разных направлениях, но к 1300 году крестьянские семьи тоже получили фамилии, а некоторые обзавелись земельными владениями, обеспечивавшими достаток. Многие крестьяне были свободными людьми, а те, кто оставался вилланами, фактически стали владельцами участков земли. Среди преимуществ более высокого стандарта жизни упомянем также распространение контрактов на содержание в старости.

Взгляды Грациана и Петра Ломбардского возымели преобладающее влияние в церковных судах периода высокого Средневековья. Согласие обеих сторон стало общепризнанным основанием для брака, хотя родительское одобрение не утратило своего значения, поскольку новая семья нуждалась в экономической поддержке старшего поколения: поместье для пары из благородного сословия, кусок земли и одно-два домашних животных для крестьян. Четвертый Латеранский собор сдал позиции в вопросе о кровосмешении, что устранило причину разногласий между Церковью и мирянами, а также один из поводов для развода. Церковные суды теперь обладали полномочиями решать брачные споры. Естественным образом приходские священники стали играть более важную роль в церемонии бракосочетания: они объявляли о свадьбах, участвовали в ритуале, выносили решения в случае выявления каких-либо препятствий к супружеству. Священник принимал на себя «важную вспомогательную роль…. Не представляя ни семью, ни феодала, [он] выступал от лица более широкой религиозной общины, которая собиралась, чтобы утвердить условия, при которых мог состояться законный брак»⁵⁰.

Среди крестьян, как и у знати, достижению цели, ради которой устанавливалось правило примогенитуры, – обеспечению передачи наследства по мужской линии, препятствовала высокая смертность, в результате поместья причудливым образом переходили из рук в руки благодаря бракам дочерей или повторным замужествам вдов.

Условия существования детей, отдельные детали жизни которых мы наконец начинаем различать, в эпоху расцвета Средневековья представляются весьма суровыми, они определялись высокой смертностью во всех возрастных категориях, строгой дисциплиной и ранним началом работы. Однако нельзя сказать, что младшее поколение было лишено родительской любви и заботы, а «концепции детства» не существовало.