Система примогенитуры, подкрепленная принятием фамилий, образованных от названия поместья, прослеживанием генеалогий, созданием фамильных гербов и девизов, а также впечатляющим символом величия семьи в виде возведенного предками замка, придавала выстроенным по мужской линии аристократическим родам XIII века неуязвимую прочность, по крайней мере такими несокрушимыми они, вероятно, представали в самосознании составлявших эти роды людей. Граф Ланкастер, граф Лестер, граф Шампань, герцог Бургундский, – казалось, от таких титулов веет благородным величием, ведь они как будто непрерывно передаются из поколения в поколение через века. Однако внешнее впечатление было обманчивым. «Мало кто сознает, – пишет Кеннет Макфарлейн в своем исследовании английской аристократии, – насколько были близки к вымиранию большинство [благородных] семейств; их выживание всегда висело на волоске, и лишь горстке удавалось выстоять и протянуть родословную по мужской линии из одного столетия в следующее»¹. В Англии состав высшего дворянства четко обрисовывался, когда король созывал своих «баронов»; эти собрания знати постепенно превратились в Парламент. За период с 1300 по 1500 год число наследуемых позиций увеличилось с одной до пяти, но из 136 баронских семей, членов которых в конце XIII века отмечали приглашениями к королю, 36 вымерли к 1325 году, 89 – к 1400-му и все, кроме 16, – к 1500-му².

Макфарлейн приводит и другие поразительные статистические данные: из семнадцати графств, существовавших в Англии в 1400 году, только три принадлежали одной и той же семье больше столетия, десять – меньше половины века. «Перевороты происходили молниеносно, периоды взлета никогда не затягивались надолго, а выживали всегда немногие»³. Одним из следствий стало то, что страх перед вымиранием – или королевской опекой, которая, несомненно, дорого обходилась поместью, – заставлял родителей спешить с устройством браков своих детей до такой степени, какую допускали закон и правила приличия. Петр Ломбардский и папа Александр III сделали консумацию необязательной для признания законности брака, а знатоки канонического права рассудили, что девять с половиной лет – не слишком ранний возраст для того, чтобы давать согласие, которое можно считать приемлемым. Многие дети из знатных семей стараниями родни вступали в брак к десятому дню рождения, что, однако, не предотвращало угасания родов.

Помимо содействия продолжению мужской линии семьи передача земель по праву первородства была введена ради сохранения целостности имений. Это тоже составляло проблему. Закон и обычай соглашались с правилами примогенитуры; несмотря на это, многие родители хотели обеспечить всех детей, даже в ущерб будущему рода. И в XIII веке верность ему покоилась на двух древних принципах. Первый: унаследованная от отца собственность должна быть передана старшему сыну, а завоеванная или приобретенная может быть завещана по собственному желанию. Именно на основании этого принципа Вильгельм Завоеватель передал свое герцогство Нормандию старшему сыну Вильгельму Руфусу. Второй: землей следует наделить каждого сына. Если примогенитура не допускала ее передачи по завещанию, отец тем не менее мог сделать это при жизни⁴.

Но возникало затруднение. Щедрый, верный долгу отец, желая обеспечить всех, а не только одного своего сына, все-таки страшился потерять часть личных доходов. «Средневековые аристократы нечасто допускали ошибку короля Лира», – замечает Макфарлейн⁵. Поэтому новый принцип имущественного права майорат (англ. entail) хитроумно извратили, чтобы добиться цели, противоположной той, которой он служил, а именно укреплению примогенитуры – наследования по праву первородства, направленного на защиту целостности имения. Передача участка земли в майорат (entailing) делала ее вечно наследуемой ближайшим мужским потомком. Однако отец мог передать часть своего имения (entail) младшему сыну и его потомкам, сохраняя земли в пользовании до смерти. Так как отец при этом оставлял за собой все доходы, то был склонен к большей щедрости, чем в том случае, если бы ему пришлось сразу расстаться и с землей, и с доходами⁶.

У майората (entail) был один недостаток: его нельзя было отменить. Каким бы подкупающим ни было предложение, какая бы крайняя нужда ни подступила к наследнику переданной в майорат (неотчуждаемой) земли, он не мог ее продать. Такая ситуация сохранялась до тех пор, пока в XV веке, который Ф. Р. Э. Дю Буле назвал «великой эпохой адвокатов», законники не нашли средство, как обойти запрет. Изобретенный способ нарушения майората состоял в подаче иска по сговору от имени лица, которому владелец поместья желал продать часть своего имения. Покупатель заявлял, что земля, о которой шла речь, на самом деле принадлежит ему, и обе стороны обвиняли в неразберихе третью, которой даже не нужно было являться в суд. Землю, никем не оспариваемую, передавали покупателю, а затем он тайно выплачивал заранее оговоренную сумму⁷.

Благодаря еще одному правовому новшеству землевладельцы получили возможность довольно свободно распоряжаться своими имениями. Речь идет о «передаче в пользование», таким способом человек мог отдать свои земли, целиком или частями, достойным доверия друзьям, которых закон называл feoffees – ленниками; они могли пользоваться землями, пока жив хозяин, а после его смерти должны были распорядиться ими в соответствии с оставленным владельцем завещанием. Посредством передачи в пользование отец мог менять свою волю и вознаграждать детей, включая незаконнорожденных сыновей, в соответствии с их заслугами и поведением. Изобретение доверительного пользования способствовало наделению имуществом побочных отпрысков благородных отцов, которые были очень заметны в позднесредневековой Англии⁸. Оно же способствовало исчезновению пэрства. Любовное отношение ко всем детям, законным и внебрачным, когда оно подкреплялось передачей земли в пользование (лен) или в майорат, могло «разблагородить» род. Отца сэра Джона Ларчдикона в 1320 году вызвали в Парламент как барона. Сэр Джон, благословленный восемью сыновьями, разделил свое имение на восемь равных частей, сделав их все майоратами. Больше ни один из его потомков не получал приглашений на сессии Парламента⁹.

Помимо младших сыновей, имелись еще и дочери. В XIII веке эту проблему решали успешнее, чем проблему сыновей. Вместо того чтобы выделять дочерям в качестве приданого землю, отцы начали снабжать их деньгами, дорогими украшениями, мебелью и прочими ценными вещами, так что к 1285 году, когда был принят Вестминстерский статут, известный как De Donis, он уже не имел силы, если речь шла о дочерях. De Donis запретил отчуждение земли, передаваемой младшим сыновьям или дочерям, пока их ветвь в семье не продлится на три поколения. Если она прерывалась, земля возвращалась к основному стволу рода. Однако статут был неэффективен даже в отношении младших сыновей, и со временем правило трех поколений было отменено¹⁰.

Более серьезную угрозу для главного наследника, чем приданое дочерей, представляла вдовья доля невестки. По древнему обычаю, не всегда соблюдавшемуся, но гарантированному в 1215 году Великой хартией вольностей, невесте на случай вдовства обещалось выделение трети имущества супруга. Вдовство было широко распространенным явлением, а так как женщины выходили замуж рано, обычно длилось долго. Около 1185 года десятилетняя дочь Томаса Фицбернарда Мод вышла за Джона де Бидуна и быстро овдовела. Она прожила после этого больше семидесяти лет, повторно вышла замуж и владела своей вдовьей долей до конца дней¹¹. В таких случаях семья покойного на долгое время лишалась трети фамильной собственности. Некоторые вдовы, вновь вступая в брак, получали больше одной вдовьей доли. В начале XIV века некая Агнес Бересфорд за пятнадцать лет трижды удачно выходила замуж – за Джона Арджентина, Джона Нарфорда и Джона Мотраверса. Первые двое оставили ей в качестве вдовьей доли земли в Кембриджшире, Хартфордшире и Восточной Англии, которыми она продолжала управлять из дома Мотраверса в Дорсете в течение тридцати трех лет, пока длился ее третий брак, и еще восемь по смерти Мотраверса. Когда наконец сама Агнес скончалась в 1375 году, земли в восьми разных графствах были распределены между наследниками трех ее супругов. Один из наследников, сын Джона Арджентина, ждал этого пятьдесят семь лет¹².

Выделение вдовам доли наследства добавляло сложности управлению большими поместьями. За отдельными манорами-поместьями или их группами уследить было нетрудно – собрать ренту, добиться положенных отработок, получить штрафы; серьезные проблемы возникали с крупными землевладениями, разбросанными по территории Англии (или Франции). Для того чтобы местному управляющему не удавалось обманывать графа или вдову, получившую долю в имуществе покойного супруга, требовалось вести тщательный учет. В поместьях возникла целая армия бюрократов, преимущественно адвокатов, которые заняли положение доверенных лиц, что побуждало к неофициальной передаче этих должностей по наследству. Мелкие чиновные династии служили крупным феодальным: несколько поколений Хагфордсов и Трокмортонов следили за обширными владениями графов Уориков и получением с них доходов¹³.

В конце XIII века в Англии появилась новая форма брачного контракта, очень выгодная для невесты, – jointure, то есть совместное владение землей мужем и женой, пока они живы, а по смерти одного из них – единоличное оставшимся в живых. Вдова, вместе с супругом владевшая землями, могла получить бо́льшую часть или даже все имение своего мужа, а не только вдовью треть. Как возникла практика совместного владения, остается неясным, но, согласно Макфарлейну, «в большинстве брачных контрактов XIV и XV веков жене обязательно выделялась доля в землях ее мужа, которой они владели сообща и которую она получала после его кончины»¹⁴. Такая форма наследования способствовала укреплению позиций позднесредневековой вдовы, потерявшей супруга матери, которая контролировала семейную собственность и самим фактом того, что оставалась в живых, не давала сыну вступить в права наследства на протяжении большей части его жизни. Одни вдовы выходили замуж за красавцев, охотников за приданым, другие находили себе супругов столь же богатых или более знатных, а некоторые просто наслаждались свободой, которую им давало обладание собственностью.

Совместное владение влияло и на частую смену хозяев феодов. Как поместье могло быстро перейти из рук в руки в трех разных семьях посредством его передачи в совместное владение и майорат, показывает пример земель епископа Барнелла. Свое имение священник получил от Эдуарда I, который умел вознаграждать своих слуг, и, по сложившейся у епископов традиции, оставил его племяннику, от которого оно вскоре перешло к сестре упомянутого племянника Мод. Ее первый муж, Джон Ловел, не дожил до того момента, когда мог бы насладиться своим состоянием, так как пал в битве при Бэннокберне (1314). Родившийся после смерти отца сын, названный в честь отца Джоном, должен был стать наследником, однако Мод снова вышла замуж, и большая часть имения оказалась в совместном владении у нее и ее нового супруга, Джона Хадлоу. От Хадлоу она родила еще двух сыновей, и Джон Ловел Младший потерял большую часть своего наследства¹⁵.

Таким образом, целостность поместий, ради которой вводилась примогенитура, разными путями нарушалась, и знатные роды лишались имущественных основ, служивших опорой их величия. Однако самой распространенной, корневой причиной исчезновения благородных семейств была смертность. Один ученый подсчитал, что при стабильной численности населения 20 процентов женатых мужчин умирают бездетными и еще 20 имеют только дочерей. Для средневекового рода опасность вымирания усиливали младенческая смертность, болезни и войны. Большие семьи со множеством сыновей не гарантировали сохранение рода. Брак Арнула из Ардра с наследницей владельцев замка Бурбур Беатрис стал возможен благодаря типичной цепочке обстоятельств. Генрих из Бурбура зачал двенадцать детей, семеро из которых были мальчиками. Двое стали служителями Церкви, двое умерли в результате несчастных случаев: один – в юности, второй – будучи рыцарем. Пятый сын потерял зрение на турнире, увечье не позволило ему жениться. Старший сын, законный наследник, женился дважды, но сыновей у него не родилось. Седьмой, младший, стал отцом одного сына, умершего в младенчестве. Вследствие этого право наследования перешло к Беатрис и через ее замужество с Арнулом – к хозяевам Гина¹⁶.

Сходным образом Уильям Маршал, став в 1199 году графом Пемброка, обезопасил свою династию рождением десяти детей, включая пятерых мальчиков. Однако старший сын умер по неизвестной нам причине, другой был убит в Ирландии, еще один получил смертельное ранение на турнире, и двое оставшихся в 1245 году внезапно скончались в течение недели. Выжившая дочь Мод стала супругой графа Норфолка Биго, и была основана новая династия Пемброков. Хронист Мэтью Пэрис усматривал в этом исполнение проклятия, павшего на Маршалов за их тяжбу с Церковью из-за спорной собственности в Ирландии: «За одно поколение имя его исчезнет [по выражению из псалма 118: 13], а его сыновья останутся без доли в благословении Господнем – „Плодитесь и размножайтесь“!»¹⁷ Проклятие поразило только мужскую линию, включая и исчезновение родового имени. Сын Мод, хотя и названный Биго, наследовал титул графа Пемброка и состоял в таком же кровном родстве с Уильямом Маршалом, как если бы его отцом был один из сыновей Маршала. Тем не менее Мэтью Пэрис считал, что Маршалов постигло Божественное возмездие¹⁸.

«Честь» семьи – титул и имения – могла существовать сколь угодно долго, но только посредством ее передачи какой-нибудь боковой ветви или перескакивания с помощью дочери-наследницы к другой мужской линии. История могущественного графства Лестер в XII–XIII веках демонстрирует, какие изменения могли происходить с понимаемой в таком смысле «честью» на протяжении нескольких поколений. Изначально составлявшее одно из дарений короля Вильгельма Завоевателя своим главным сподвижникам графство Лестер находилось во владении семьи Бомон все XII столетие. Последний граф Бомон, соратник Ричарда Львиное Сердце, известный как Роберт Фицпарнелл, получил во владение Лестер в 1191 году, во время Третьего крестового похода. Роберт умер бездетным в 1204 году, и большая часть владений покойного перешла к двум его сестрам, старшая из которых приняла титул графини Лестерской¹⁹.

Эта дама вышла замуж за младшего отпрыска благородной семьи с севера Франции Симона де Монфора. У них было шестеро детей, три сына и три дочери. Старший сам получил титул графа, женившись на наследнице другого герцогства – Глостера. По смерти вдовой матери средний сын, Симон де Монфор Второй, заявил права на Лестер, но столкнулся с препятствием. Он служил королю Франции, врагу английского короля Иоанна, который вследствие этого приостановил владение графством на неопределенный срок, передав его третьей стороне под предлогом неуплаты долгов короне. Заключение мира с Францией и вмешательство папы содействовали возвращению Лестера Монфорам в лице их английского родственника Ранульфа, графа Честера²⁰. Симон II в тот момент руководил войсками, направленными на юг Франции для разгрома еретиков-альбигойцев, где и был убит при осаде Тулузы (1218). Вражда между Англией и Францией вспыхнула вновь, что на тридцать лет, до 1231 года, отсрочило восстановление прав его сыновей на Лестер. К тому времени атмосфера в среде англо-французского дворянства изменилась. Если на протяжении ста пятидесяти лет французские аристократы и рыцари чувствовали себя в равной степени как дома по обеим сторонам Ла-Манша, теперь они ощутили необходимость определиться, какими дворянами хотят быть – французскими или английскими. Старший сын Симона, Амори де Монфор, выбрал Францию, где имел обширные владения, и предложил передать графство Лестер своему младшему брату, еще одному Симону. Удивительно, но двенадцатилетнему Симону III удалось убедить и короля Генриха III, и своего кузена, графа Честера, согласиться, в результате он за одну ночь превратился из не имевшего ни гроша в кармане младшего сына в богатого графа Лестера²¹.

После этого Симон III всполошил весь английский двор и всю страну еще более непредвиденным смелым шагом, соблазнив сестру короля Элеонору и женившись на ней. Аристократы и церковники были в равной мере недовольны: дворяне огорчались, что какой-то иноземный авантюрист увел у них из-под носа такую завидную невесту, духовенство негодовало из-за того, как оскандалилась Элеонора, юная вдова старшего сына Уильяма Маршала, беспечно позабыв обет целомудрия, который дала архиепископу Кентерберийскому. Симон подкупил главного из баронов, брата Элеоноры Ричарда Корнуолльского дорогими подарками и, отправившись на корабле в Рим, тем же способом добился снятия Ватиканом данных Элеонорой обетов²².

К несчастью, чтобы собрать деньги, необходимые на подкуп, Симон назвал поручителем короля Генриха, не посоветовавшись прежде с ним самим, из-за чего Симон и Элеонора едва не оказались в лондонском Тауэре. Однако Симону удалось вернуть себе благорасположение короля, и они с Элеонорой получили в качестве резиденции замок Кенилворт в Уорикшире, с огромной мрачной главной башней нормандских времен, наполовину окруженной искусственным озером²³. Великолепный образец военно-жилой архитектуры периода Завоевания, Кенилворт по стандартам того времени не мог считаться уютным домом. В нем не было даже камина – нового изобретения, которое обогревало главные залы во многих более новых замках. Генрих приказал перекрыть крышу, отремонтировать уборную, подлатать стены и хозяйственные постройки, а также обшить панелями часовню, однако Кенилворт все равно оставался крепостью-казармой, а не удобной загородной резиденцией²⁴.

Вскоре Симон занялся политикой, что обеспечило ему место в истории, но в конце концов стоило замка, графства и жизни. Начав карьеру в качестве наместника короля Генриха, он перешел к роли посредника между королем и нелояльными к нему английскими баронами, а затем возглавил этих баронов. Когда распря переросла в гражданскую войну, Симон привел войско баронов сначала к победе при Льюисе, затем к катастрофе при Ивсшеме, где пали сам Симон и его сын Генри. Другой сын графа Лестера, еще один Симон де Монфор, защищал Кенилворт во время памятной осады, но в конце концов ему самому, его братьям и матери пришлось искать убежища за границей.

Графство Лестер было конфисковано королем и передано им своему сыну Эдмунду, известному как Эдмунд Горбатый, а тот оставил его своему сыну Томасу. Томас, как Симон де Монфор, рискованно ввязался в политику и лишился головы, но его брат Генри избежал проблем, и ему удалось получить в наследство Лестер (вместе со многими другими землями). Сын его, тоже Генри, унаследовал всё, но умер, не оставив мужского потомства. Тогда Лестер перешел к сестре Мод Бланш, которая была женой Джона Гонта, младшего сына Эдуарда III²⁵.

Таким образом, на протяжении чуть меньше полутора столетий великое графство Лестер, поместья которого были рассеяны по двадцати английским графствам, успело побывать в руках четырех разных аристократических родов, владельцы менялись дважды в связи с отсутствием наследников мужского пола и один раз по причине конфискации имущества королем. Только в последнем случае сменилась биологическая группа наследников, однако для мужчин и женщин XIII века, которые придерживались идеологии наследования и счета родства по мужской линии, разница между тем, каким образом пресекся род, была незначительной.

История Лестера является скорее типичной, чем исключительной. За тот же период времени французская ветвь семьи Симона де Монфора частями утратила свои владения, выдавая замуж дочерей-наследниц²⁶.

Примогенитура, высокомерно мужская в своей претенциозности, на деле предоставляла женщинам решающую роль в определении судеб аристократических родов. Неудивительно, что женщины со своими вдовьими долями, совместными владениями и ранними браками часто выступали сторонами в тяжбах по поводу собственности, столь частыми в период высокого Средневековья. Элеонора де Монфор действительно оттянула заключение мирного договора между Англией и Францией на два года. Будучи сестрой короля, она отказалась молчаливо согласиться на уступку французских владений семьи Плантагенетов, к которой тоже принадлежала. Элеонора ничего не имела против утраты англичанами Нормандии, но не упустила возможности предъявить давнишнее требование на возмещение уступленных ею прав на вдовью долю во владениях своего первого мужа, Уильяма Маршала II²⁷.

XIII век стал свидетелем некоторого улучшения в правовом положении английских женщин, отчасти в связи с принятием Великой хартии вольностей, которая, помимо закрепления за вдовами трети имущества мужа, запретила «принижение» (disparagement) – продажу королем опеки над людьми благородного происхождения менее знатным соискателям. Хартия также дала вдовам больше свободы для повторного замужества по своему желанию, что способствовало переходу крупных имений от одного рода, ведущего генеалогию по мужской линии, к другому, а также препятствовало концентрации земель в руках еще более ограниченного числа людей²⁸. Такое же влияние оказывала и непредсказуемая смертность наследников. Дочь, особенно вторую или третью, могли выдать замуж за какое-нибудь ничтожество, чтобы сэкономить на ее приданом и сохранить имение для старшего сына. Несколько лет спустя из-за гибели братьев и сестер она неожиданно оказывалась наследницей, даже единственной, а ее ничего из себя не представлявший супруг превращался в богатого барона.

Пока короли, в Англии и повсеместно, продолжали создавать лордов и даровать им старые и новые поместья в качестве награды за верную службу на войне или в правительстве или просто за появление на свет в королевской семье, высшая аристократия не переводилась. Гораздо меньше уверенности в своем будущем имели отдельные роды, являвшиеся ее частью, несмотря на примогенитуру, родовое имя, генеалогию и фамильный герб.