Миновала половина зимы… Солнце почему-то опаздывало с пробуждением. Вернее, оно к полудню лениво едва-едва пробивалось сквозь пелену серости мглы, рассеивая в дымке свои лучи. Оно не торопилось радовать людей ярким светом. Его холодное северное серебристое свечение не предвещало торжества над длительной ночью. Солнце уходило куда-то в серую мглу совсем неожиданно, примерно так же, как и появлялось ниоткуда.

Метели продолжали властвовать в полях и в лесу, заметая лесные тропы, след охотника, застилая равнины снежным покрывалом. Зимняя снежная мгла лежала на обозримом пространстве до самого горизонта. Падающий снег заволакивал всю округу. Хмурое небо не желало пропускать солнечные лучи на землю и вихрем напускало на неё снежную пургу.

Всё же… Северные дни становились чуточку длиннее. Зимний сон природы подходил к концу. Всё ждало пробуждения.

* * *

И вот заблестело мартовское солнце, разливая розовые утренние восходы и нежно-золотистые закаты на вечернем небе. Снег стал быстро оседать и таять. Воздух наполнился какой-то особой чистотой и влажностью. Птичьими голосами зазвучали леса, будто они, эти лесные птахи, первыми почувствовали приближение весны.

Студёная и долгая сибирская зима заставляла обитателей крепости жить домашними заботами. Женщины пряли, ткали холсты, занимались рукоделием, оставляя уличную управу со скотиной за мужеской половиной. Только гарнизонные и в зимнюю пору несли тяготы военной службы. Максюта часто совершал объезды по немногочисленным деревням русских поселенцев. Меньше беспокойства было и от иноверцев. Крепкие и трескучие сибирские морозы загоняли обитателей сурового края в свои жилища на долгие полгода.

Зима отступала. Снег по-прежнему лежал в сосновом бору и в берёзовых колках, однако мороз слабел. Матвей Афанасьевич после нелёгких зимних хлопот, связанных с подготовкой к предстоящему отъезду, вместе с сыновьями стал часто бывать в лесу на охотном промысле. Это были незабываемые минуты ощущения свободы и радости. Душа его наливалась какой-то весёлостью и счастьем. След лесного зверя добавлял охотничьего азарта. Легко скользили по снегу широкие лыжи, обитые шкурой дикой козы, сыновья едва поспевали за ним. Разгорячившись, Матвей отрывался от них, уходя далеко вперёд. Сам дивился своей ловкости и силе, которые неудержимо толкали его куда-то вглубь сосняка. Многочисленные свежие петляющие заячьи следы, погрызенные лосем стволы осины сулили охотничью удачу. Невдалеке раздались внезапные выстрелы.

– Сыны, видно, уследили зверя! Ишь, палят! И куда-то я так разогнался? Вроде и не на охоте вовсе! Застоялся за зиму, словно конь в стойле, вот и просит тело поразмяться как следует! – удивлялся себе Матвей.

Он развернулся и пошёл на звуки стрельбы. Вскоре перед ним открылась лесная поляна. На опушке были Тихон и Антип. Они громко обсуждали что-то около заваленного большого лося.

– С добычей вас, детушки! Знатный сохатый будет! Запаслись мясцом на месяц для нас и для общинников хватит.

– Да, тятя, разделаем – и вертаться домой придётся.

– Быстро вы управились с добычей! Даже не надышался ещё лесным духом! – с сожалением в голосе ответил Матвей Афанасьевич.

Они разделали лосинную тушу, загрузили в заплечные мешки, оставшуюся часть уложили на наспех изготовленную волокушу и повернули к крепости. Охотничий азарт разгорался.

– Тятя, чаще будем ходить в тайгу на промысел! – сожалея о завершённой охоте, предложил Тихон.

– Ежели весна нас не поторопит, то можно! Однако по всем приметам весна будет ранней и дружной. Так что времени на это удовольствие у нас маловато!

К вечернему солнцу, уставшие тащить лосятину по убродному снегу, они были дома.

Весна всё более и более входила в свои права. Долго сибирская природа ждёт тепла и солнца, но в течение нескольких дней сбрасывает зимний сон. И вот уже весело звенит весенняя капель, пригорки, пригретые солнышком, оголяют чёрную землю, дороги взялись вешней водой! Всему венец блистающее солнце! Оно, яркое, лучистое, щедрое на синем-синем небе, на котором нет ни облачка, слепило глаза! От такой чистоты и влажности будто хмелеет душа, в которой тоже что-то забурлило и зазвенело!

Тихон так больше и не видел Катю с той последней их свиданки, когда она стремглав исчезла, схоронившись в избе отца. Сколько раз он искал встречи с ней, бывая на вечёрках, надеясь увидеть во время службы. Всё было напрасным. Девушка будто навовсе исчезла! От крепостного старосты Митрия Савельевича Тихон узнал о её затворничестве по воле атамана Елисея. Со стороны атамана стал заметен холод, который он не пытался прикрывать в своём изменившемся отношении к староверам. При встрече с Матвеем Афанасьевичем и с ним, Тихоном, он отводил куда-нибудь глаза и отмалчивался. Время отъезда из крепости неумолимо приближалось.

В один из дней всё малочисленное население Белоярской крепости поспешило на крутой берег Оби, одетой в зимний ледяной покров.

– Обь вскрывается! Сейчас загрохочет река вешней водой! – входя в избу с утренней управы, с порога радостно объявил домочадцам Дмитрий Савельевич.

– Тятя, пойду гляну! – обратился Тихон к Матвею Афанасьевичу.

– Вместе и сходим! Сбирайся по-скорому!

Накинув тулупчики, отец с сыном поспешили к высокому обрыву, что был невдалеке от крепостных стен. Люд там собрался разный, даже крестьяне, приехавшие на санях из ближайших деревень по своим делам в крепость, стояли поодаль. На лицах собравшихся сияли улыбки, хотя глаза с волнением, ожидая какого-то чуда, смотрели на реку.

Вдруг что-то вздрогнуло! Казалось, грохот заполнил всё пространство! Лёд, что был по центру реки, вздыбился, ледяная гряда стала молниеносно нарастать. Ледяной панцирь реки раскололся, превратившись в огромные неповоротливые льдины, они со скрежетом надвигались и надвигались друг на друга в ледяные горы. И вот вода бурлящим потоком выплеснулась на поверхность! Она пенилась, волной пошла на лёд, толкая его по открывшемуся течению. Река задвигалась, пошла, ломая ледяные глыбы на куски. Обь, открывшись, задышала холодной вешней водой, двинулась, заполняя занесённое снегом русло, унося ледяную крошку куда-то вдаль. Обь ожила! Великая сибирская река проснулась от длинной зимней ночи. Её вода заблестела в лучах яркого солнца.

Тихон впервые видел ледоход на большой реке.

– Как же она сильна! Обь! Как могущественна! Как и вся Сибирь, суровая и великая! – зачарованно смотрел он на открывшуюся речную воду.

Ещё долго стояли люди на крутом берегу реки. Улыбки и радость не сходили с их лиц. Весна! Зимняя стужа уходит. Яркое солнце предвещает скорое лето, такое долгожданное в Сибири!

* * *

Яркое солнце, выкатывающееся утрами на безоблачное небо из-за макушек соснового бора, пригревало всё сильнее и сильнее. Дороги, продуваемые весенними ветрами, с каждым днём подсыхали и становились пригодными для тележного извоза. Наконец открылся тележный путь. Настал день отъезда поморской общины беспоповцев.

– Матвей Афанасьевич! Отправляю с тобой проводника. Это один из моих казаков, Мефодий. Он тоже пожелал идти в новые земли. Я не стал ему перечить, хотя в крепости каждый штык на счету. Мефодию приходилось бывать в тех краях, куда ты направляешься со своими людьми. Он сплавлял лес по Оби, знает деревни, расположенные по берегам реки. Поможет найти подходящее место для крестьянствования. Сам он тож мужицкого роду. Говорит, что по берегам Оби ниже по течению есть хорошие места для поселения. Свои обещания об оказании тебе помощи я исполнил. В добрый путь! – простился с Матвеем Афанасьевичем накануне отбытия атаман Белоярской крепости Иван Максюков.

Матвей, поклонившись, поблагодарил его.

– Буди над тобою милость Божья! Мир и благоденствие тебе, атаман! Приходите завтрева с спозаранку за крепость. Мы будем сбираться возле выездных ворот. Почеломкаемся напоследок! Приходите!

– Буду, буду, Матвей Афанасьевич! Тамо и с проводником, с Мефодием, тебя сведу.

– До завтрева, атаман Максюта.

Матвей направился к избе Дмитрия Савельевича. «Сколь сделал Митрич для нас! Нет слов, которые выразили бы чувства, нахлынувшие на меня при одном упоминании имени этого человека», – думал Матвей Афанасьевич, ходко шагая к избе.

Дмитрий Савельевич уже давно его поджидал. В доме суетилась Настасья, собирая пожитки детишек. Малой, который народился прошедшей зимой, всё не спал и негромко гундел. Молодая женщина нервничала. Она боялась предстоящей дороги, о своих переживаниях сказывала Антипу, но тот был непреклонен.

– Антипушка! Как же наш маленький? Тяжко ему будет в пути! Бабы с малыми ребятишками остаются в крепости. Давай и мы ещё зиму здеся проживём, а в следующее лето и тронемся. Боязно мне за дитятко. Ванечка уже подрос да в походе с нами бывал, хоть и пятый годок ему пошёл, но вынослив, за него я не боюсь, сдюжит! А вот Данилка – ангелочек мой, мал ещё для дальней дороженьки, – напричётывала Настасья.

– Настюша, неможно нам здеся оставаться! Неможно! Ты и сама всё понимаешь!

На том и закончился разговор. Настасья послушно собирала детей в дорогу. Она укладывала в корзины съестное: испечённые накануне хлебы и прочий прокорм.

– Готовы? – обратился Матвей к домочадцам, переступив порог избы.

– Да, тятя, всё вроде уготовили к дороге! Малые ягнята, свинки и птица в плетёных коробах сидят, прокорм ейный в котомках, утварь домашняя кой-какая погружена на подводы. Спасибо Митрию Савельевичу за помощь, без него бы не управились.

– Митрий Савельевич, дорогой ты мой человече, как только мне отблагодарить тебя за житие наше в крепости, за то, что ты для общинников сделал! – обняв и расцеловав в уста крепостного старосту, молвил Матвей.

– Да! Жаль мне расставаться с вами, Матвей Афанасьевич! Единой семьёй жили! Свыкся я с вами! Но отговаривать от задуманного не буду. Бог вам в помощь! – осенив крестом Матвея, ответил Дмитрий Савельевич.

– Обратим свою молитву и мы, детушки, к Господу нашему, вечерню уж для общинников отвёл. Завтрева тяжёлый день нам предстоит, опочивать надобно всем. Помолимся, сынки, вместе! Пусть услышит нас Господь и пошлёт нам удачу! Она нам ой как надобна!

Втроём они долго просили Господа Бога о благополучии для общинников в их нелёгком пути. Наконец, все улеглись в отведённых опочивальнях.

* * *

С первыми утренними лучами телеги с людьми и домашней утварью, подводы, гружённые семенным зерном, сидящей в клетях птицей, молодыми поросятками, ягнятами, прочей живностью, стояли у въездных ворот за крепостной стеной. Всё это, собравшееся во едино, гоготало, блеяло, перемешивалось с человеческой речью и возгласами детей!

Двадцать человеческих душ, мужчин и женщин, и несколько ребятишек, были готовы отправиться в новую, неведомую даль. Кто знает, что ждёт их? Найдут ли они вновь землю, которая станет им родной? Смогут ли отправить в северную сторону, туда, за Камень, к Белу морю, в родимую сторонушку, послание сородичам? Да и не схоронили ли их уже там за истечением стольких лет? Об этом думал каждый.

Проводить поморов вышли почти все жители Белоярской крепости. Как только ни силился Тихон увидеть среди собравшихся Катю, но всё напрасно! Катюша не пришла проститься с ним! Тяжесть заполнила душу юноши. Последние надежды на встречу и объяснение рушились. Подошёл Карчага. Они поцеловались с Матвеем Афанасьевичем и Тихоном. Алтаец казался расстроенным, будто виноват был в расставании с Зыковыми.

– Общинники! Дорога вам предстоит нелёгкая! Новая сторона потребует терпения, труда и веры! Веры вам не занимать! Она помогает вам обживать новые земли, что крепит рубежи России-матушки, что и делаем мы с вами по воле государевой! Доброго вам пути, общинники, Господь с вами! – обратился к собравшимся атаман Максюта.

– Спасибо вам, атаман Иван Максюков и атаман Елисей! Спасли вы нас от неминуемой гибели от рук инородцев поганых и алчущих! Дали нам кров и хлеб! Примите от нас слова великой благодарности за содеянное вами! Отдельное слово Митрию Савельевичу! Кабы не его воля, умение и смекалка, то не смогли бы мы сегодня отправиться в дальнюю сторону! Спаси, Господи, вас, казаки, служилые люди государевы, вас, жители Белоярской крепости! Пусть милостив к вам, люди дорогие, будет Господь наш, да укрепит вашу душу вера православная. Аминь!

Беспоповцы, стоявшие возле груженых телег, осеняли себя двуперстными крестами. Сняв шапки, они усердно молились Господу Богу, благодаря его за отпущенную им милость. Церемония прощания была настолько трогательной, что с обеих сторон нет-нет да и раздавались бабьи всхлипывания, кое-кто смахивал внезапно набежавшую непрошеную слезу.

Обоз тронулся. Не узнал Матвей Афанасьевич, что через несколько десятков лет покинут Алтайские горы ослабевшие в войнах джунгары, что триста тысяч алтайцев перейдут под покровительство государства Российского, придут вновь русские люди и заложат новые сёла землепашцев. Община шла в новые, неведомые ей сибирские земли.

* * *

– Что, Мефодий, скажешь? Небушко-то как распогодилось! Вёдра стоит! Как путь ладить будем? Сказывал Максюта, бывал ты в энтой стороне? Так что посоветуешь? – обратился Матвей Афанасьевич к ехавшему рядом с его телегой казаку.

– Глиди сам как лучши! Токмо я тебе, Матвеюшка, вот что скажу! Край тот ещё необжитой. Селятся людишки семьями, почитай, поставят избы две-три, вот тебе и деревенька. А опосля с какой оказией там будешь, а уж сельца и нет вовсе, ан окажутся они, семья энта, уж в другой деревеньке. Переселенье часто идёт! Так что земельки хватает!

– Ты присядь-ка ко мне в телегу, поговорим чуток о делах наших. Расскажешь, кто ты есть таков. Дорога дальняя, человек ты для нас новый. Максюта тебя направил, доверяю я слову атаманову, но всё ж знакомство свести надобно.

Матвей Афанасьевич ехал впереди обоза. Натянув поводья, сдерживая Гнедого, с которым он не расставался, раздвинув котомки со скарбом, освободил место для Мефодия. Тот ловко соскочил со своего коня в телегу.

– Ты каковских будешь, казак? – ослабив вожжи, дав возможность продолжать Гнедому ход, Матвей Афанасьевич начал разговор с Мефодием.

– С Тоболу я! Может, слыхивал? Крестьянствовал, и семья была у меня… Нехристи поганые сничтожили. А потом в служилые подался. В крепости тамошней службу нёс.

– Да, давненько приходилось езживать мне через Тобол! А почто ушёл в Сибирь? – продолжил спрашивать Матвей.

– Так Максюта и уговорил! Тамошних, тобольских, казаков набирал на поход в Сибирь.

– А с нами зачем пошёл?

– Устал я службу казацкую, походную, вести. Осесть хочу. Нестар ещё! Может, оженюсь! Дом будет! Вот и весь сказ!

– Что ж! Хорошее дело! Семья человеку завсегда нужна! Авось и сладится у тебя всё! Казак ты видный! А теперь, про Кулунду что знаешь?

– Кулунду не знаю! О местах здешних могу сказывать. Ты про заводы демидовские слыхал?

– Нет! Что за заводы такие?

– Акинфий Демидов, царский любимец, знатный уралец, завод будеть строить на Алтае. Городище вырастет. Можно в ту сторону путь направить! Гужевая дорога туда прокладывается, её Демидовской прозывают. Пойдём в те места, Матвей!

– Ты меня не кличь по имени, не принято у нас от чужих по именам кликать! Матвеем Афанасьевичем зовусь я, а для общинников ещё и отцом Матвеем прозываюсь, то есть духовником общинным являюсь. Так-то! А заводы те не для нас! Мы веру исстари православную храним, а они тамо все никонианцы! Не наша та сторона. Сказывай про Приобье! Ты ж по Оби ходил?

– Да! Есть и туда тракт! Военным зовётся. Для связи крепостей служилыми используется. Пока мы по нему и движемся. Идёт по опушке Барнаульского бора, связывает Белоярскую крепость с Семипалатинской и Кузнецкой крепостями. По ней станцы есть, заночевать можно. В бору том волков много, ночной путь небезопасен. Опять же, переправиться через реку подмогнут.

– Почему бор Барнаульским зовётся?

– Речка Барнаулка протекает. Барнаулка с телеутского означает «мутная вода»! Она и впрямь мутная и быстрая.

– Алтаец мой, Карчага, сказывал, что там и начинается Великая степь, Кулунда, озёрный край. Туда мы с общинниками путь держим. По Военной, значит, и пойдём. Далеко ль до ближайшей станцы?

– Сегодня не поспеем! Завтрева к ночи будем!

– Так тому и быть! Будет тебе! Езжай верхом впереди!

Мефодий быстро обернулся на рядом шедшую верховую лошадь.

Обоз растянулся по весеннему бездорожью, медленно продвигаясь к ленточному бору. Антип с семейством ехал на своей телеге по центру ползущей процессии, Тихон на верховой лошади замыкал движение.

– Всадник! За нами всадник скачет верхом! – раздался возглас. Услышавшие новость всматривались в уходящую дорогу, которая вела к Белоярской крепости.

– Быстро идёт! Ловко в седле держится!

– Может, остановимся? Может, в крепости что случилось?

Тихон поскакал к отцовой телеге.

– Тятя, всадник нас догоняет! Остановиться надобно! Кажись, гонец из крепости!

– Стой!!! – дал команду остановки движению обоза Матвей.

Обозники остановились и встревоженно поджидали приближения взявшегося ниоткуда неизвестного всадника. Каково же было удивление общинников, когда в подъехавшем они узнали девушку! Это была дочь атамана Елисея, Екатерина.

* * *

Тихон боялся поверить своим глазам! Перед ним была Катя! Гордая, запыхавшаяся от быстрой езды, она легко и прямо держалась в седле. Конь, «пританцовывая» на месте, храпел. Жеребец покрылся мокрой испариной. Вращая огромными глазами, он будто был удивлён внезапной остановке и ждал от хозяйки продолжения скачки. Девушка смотрела на Тихона, в её чёрных глазах сверкал блеск азарта, дерзости и непокорства. Гарцуя на блестящем от пота жеребце, казалось, что она является участницей каких-то невероятных скачек, и что, вот-вот пришпорив коня, вновь умчится в удалой верховой гонке. Её яркий глазастый полушалок[5] и панева[6] раздувались разгулявшимся ветром. Щёки, разогретые верховой ездой и весенними ветрами, пылали алым румянцем.

– Что ж, Тихон, аль ни рад мне? – не слезая с коня, обратилась она к Тихону.

– Катя! Катюша! Думал, уж боле не свидимся!

Он соскочил с лошади, подошёл к Катиному жеребцу, взял из рук девушки поводья, натянув их, остановил неспокойного коня.

– Давай подмогну тебе, Катюша!

Юноша поднял руки, осторожно взяв за талию девушку, спустил её на землю. Катерина не сопротивлялась. Она всем телом устремилась в эти протянутые к ней руки, которые были для неё желанными и родными.

К молодым стали подходить обозники. Спешно подошёл к ним и Матвей Афанасьевич.

– Вижу, девка ты баская! Как же отец, атаман Елисей, отпустил тебя одну? – окинув Катерину строгим, испытывающим взглядом, пряча своё волнение за внешнее спокойствие, спросил он.

– Дак я своею волею ушла! Сама так решила!

– Значит, без согласия отца?

– Он запер меня в хате! Сказывал, что выпустит тольки после вашего отъезду!

– А ты что?

– А я окно открыла и утёкла! Вот тольки небольшой узел с одёжей и взяла!

– Своеволие, значит, проявила?

– Ну, так!

– Вот что, девонька! Свою волю забудь, коль к нам пришла! У нас строго! Верхом не езди, в телегу к молодухе Настасье сядешь! Веди себя тихо! Коль поедешь дальше, значит, слушать старших должна, не своевольничать и не перечить. Поняла?

Катя не ожидала такого напору от Матвея Афанасьевича, который всегда и во всём соглашался с атаманами крепости, казался покладистым и сговорчивым. Она растерялась.

– Тятя, почто ты так с Катериной? Помнишь, сказывал, что примешь её, как дочь родную? Аль забыл? Ведь люба она мне!

– Помню, сын! Но и ты знаешь, что без благословения родительского законным браком вас обвенчать не могу.

– Тихон! Я поняла норвежку ту, что ты сказывал мне! Готова принять вашу веру! Она православная! Бог у нас един! Назад к отцу мне ходу нет! И без тебя мне не жить!

Матвей Афанасьевич кое-как справлялся со своим смущением. Общинники с большим любопытством разглядывали девушку.

– Обвенчаю вас, как только мы достигнем места да срубим избу. Иначе нельзя! Покуда будешь держаться моего сына Антипа и его жены Настасьи. Тихон, отведи Катерину в телегу к Настасье! Будем дальше путь держать.

– Пойдём, Катюша, суженая моя, посажу тебя, – обратился он к Екатерине.

– Сначала коня нужно насухо вышаркать! Иначе сгубить жеребца можно.

– О, девка, всё-то ты знаешь! Это хорошо! Крестьянин без коня не может! Вышаркаю я, идите уже!

Тихон, прихватив Катин узелок, в другую руку взяв горячую ладонь девушки, повёл её к названной отцом телеге Антипа.

– Трогай!!! – дал команду о продолжении движения Матвей Афанасьевич.

Обоз пришёл в движение.