За годы войны исправительно-трудовые лагеря и колонии досрочно освободили и передали в действующую армию более одного миллиона человек. Война предоставляла заключённым шанс с оружием в руках заслужить прощение, и многие воспользовались им. Для осуждённых на фронте применялась отсрочка исполнения приговора. Отличившихся в боях нередко освобождали от наказания и снимали судимость.

В сентябре 1941 года состав с призывниками из северной стороны прибыл на формирование в Москву. Большая часть новобранцев была отправлена на Западный фронт, где сложилась крайне тяжёлая ситуация. Волнов попал в стрелковую дивизию. Танковыми группами немцы прорвали оборону и вышли на дорогу, которая вела к Москве. Командованием Западным фронтом для ликвидации прорыва противника была создана оперативная группа, куда и вошла стрелковая дивизия Волнова. Однако нанесённый в первых числах октября контрудар по наступающим соединениям противника был отражён и требуемых результатов не достиг. Создалась реальная угроза выхода немцев в район Вязьмы с севера и с юга.

События развивались быстро. Едва сформировавшись, части прибывали на боевые позиции. Волнову повезло. Командира дивизии вообще не интересовало прошлое его бойцов. Главным для него была дисциплина и боеспособность солдат.

– Отец! Сколько тебе лет? Ведь твой возраст не подлежит призыву? – сразу обратился с вопросом к Василию ротный лейтенант Поляков, который по возрасту годился ему в сыновья.

– Пятьдесят шестой, гражданин лейтенант!

– Ты что, из зэков?

– Так точно! Из политических! Для нас сняты ограничения по возрасту!

– Отец, забудь ты это «гражданин начальник»! Я для тебя командир, твой ротный, товарищ лейтенант! Понял?

– Так точно!

– С военным делом знаком?

– Унтер-офицер Его Величества Преображенского полка, воевал в Первую мировую с германцами! Вот, значит, опять с ними придётся повоевать!

– Так ты в царской армии ещё служил? Интересно! Потом против кого воевал: против белых или против красных?

– В Гражданской войне не участвовал.

– Политрук сказал, что ты финн! Как твоё имя?

– Вэсськ Лайне!

– Нетрудно догадаться, почему тебя упекли в лагерь!

– Товарищ лейтенант, разрешите высказать маленькую просьбу?

– Высказывайте!

– Я уже давно даже думаю по-русски. Для всех я – Василий Волнов. Пожалуйста, разрешите им и остаться!

– Что ж, валяй! Рядовой Василий Волнов! Языки знаешь?

– Финский и эстонский!

– А немецкий?

– Никак нет!

– Ладно, Волнов, располагайтесь! Утром начнётся бой.

После знакомства с ротным Василий определился в левой от главного блиндажа части окопа. Рядом с ним оказался боец тоже солидного возраста, как оказалось, из обстрелянных и успевших повоевать ополченцев.

– Фёдор Петрович! – назвался он.

– Откуда ты, Фёдор?

– Из Гродно!

– Ничего себе! С первых дней воюешь! А я из Сибири, с Алтая!

– Сибиряки хорошо воюют! Крепкий народ! У нас есть несколько сибиряков из разных областей! Хорошие солдаты! В последние дни прибыло пополнение из необстрелянных сосунков, оторвали от мамки. Жаль ребяток! Страшно им будет! Нам-то погибать в самый раз! А они – дети ещё! – Фёдор тяжело вздохнул.

Василий не стал о себе ничего объяснять новому знакомцу. Он торопился написать письмо домой. Несказанная радость теплилась у него в душе в связи с полученной возможностью. Впереди была ночь, до утра надо было непременно успеть это сделать.

«Вот ведь счастье какое! Письмо! Весточка! Столько времени прошло! Как там они, дорогие мои, поживают!» – размышлял он с волнением.

Письмо не ложилось на бумагу. Писать правду о своём заключении было нельзя. Перед отправкой на фронт он дал подписку о неразглашении. Василий больше спрашивал о семье, о детях, доме, городе. Прошлая жизнь казалась ему сном. Когда Волнов закончил письмо, вокруг стемнело. Надо было оглядеться и приготовиться к утреннему бою. Ночь предстояла бессонная.

Получив знакомую ему трёхлинейку и боекомплект, Волнов отметил, что запас крайне ограничен. Выложив патроны, несколько противотанковых гранат и бутылок с зажигательной смесью в небольшое углубление, вырытое в окопной стене, он просмотрел оружие. С вечера стало известно, что против них пойдёт немецкая танковая группа с пехотой и моторизованными частями.

– Вот и опять война! Опять германцы напали на Россию! Немецкий солдат воевать умеет! Да ещё всю Европу под себя подмял! Будто и не было мирных лет. Сколько ещё воевать придётся? Силу немалую собрал фриц! Поляжет много наших людей! Как же так получилось, что отступаем? Почему отступаем? Почему оказались не готовыми к войне?

Василий понимал, что подобные вопросы задают себе многие, но ответа на них не было.

– Размышлять будем потом, когда победим! Сейчас надо бить врага!

Волнов стал рассматривать занятые ротой позиции.

– Грамотный ротный! Вся линии противника как на ладони! Боезапас маловат!

Оборонительные укрепления, сооружённые бойцами, представляли собой несколько блиндажей и две линии окопов с размещёнными пулемётными гнёздами.

Несмотря на начало октября, погода стояла хорошая. Даже осенний дождь ещё не беспокоил. Ночь выдалась тёплой. Учитывая выданное летнее обмундирование, это был существенный фактор. Усевшись удобнее в окопе, Василий посмотрел на небо. Оно было усыпано многочисленными яркими звёздами.

«Здесь небо совсем другое! Не похожее на сибирское и северное. Как мои живут? Поди, считают умершим давно! Вот удивятся моему письму! Завтра в бой! Как оно получится?»

– Василий, почему не спишь? Бойцу надо хорошо поспать перед боем! Не спится? – тихонько заговорил Фёдор.

– Не спится, Федя! Первый день на войне! Какой уж тут сон!

– Да! Это так! А я сосну чуток!

Солдат, навалившись на окопную стену, тотчас уснул. Слегка похрапывая, он спал сидя, не выпуская винтовку из рук.

«Сразу видно, что уже давно на войне!» – отметил Василий, посмотрев на сладко сопевшего бойца.

Волнов задремал под утро, уже брезжили первые предрассветные лучи. В окопах началось движение.

– Быть готовыми к бою! – раздалась команда ротного.

Бойцы, окончательно прогнав сон, заняли свои позиции и пристально вглядывались в противоположную сторону открытого пространства. Нервничали. Но вот загудела земля, где-то там, почти за линией горизонта, в восходящих лучах солнца поднялся столб пыли.

– Танки! Танки! Танки идут! – раздалось по цепи бойцов.

Они ещё не знали, что произойдёт трагедия. Здесь, под Вязьмой, Красная Армия понесёт катастрофическое поражение! Потери убитыми и ранеными превысят триста тысяч человек, в плен попадёт свыше шестисот тысяч бойцов, безвозвратные потери составят более одного миллиона человек. Если бы они знали об этом? Ничего бы не изменилось. Они сражались за Родину!

– Федя! Федя! Ты жив? Не видать ни черта! Кажись, немец выдохся! Что молчишь?

– Скоро опять попрёт! Сколь танков мы пожгли! В дыму всё! А он всё новые и новые каракатицы выкатывает! Чем жечь дальше будем? С винтовкой против танка не пойдёшь! Как там наша артиллерия? Здорово ей досталось!

– Ротный жив?

– Погиб наш лейтенант! Нет ротного! Да и роты тоже нет! Почитай, все полегли! Вот и фриц попёр! Ну, Вася, будем живы!

– И тебе, Федя, не хворать!

Волнов придвинул к себе оставшиеся пару бутылок с горючкой и стиснул винтовку. Немецкие танки и цепи автоматчиков приближались. Рота, вернее, то, что от неё осталось, готовилась отразить очередную атаку противника. Бои давно шли в занятой бойцами второй укреплинии. Дальше некуда.

– Есть ли ещё живые?

Василий кинул взгляд по сторонам. Откуда-то перед ним возник политрук Омельченко.

– Волнов, с пулемётом управишься?

– Приходилось давненько!

– Бегом на правое крыло! Там всех поубивало, а воевать ещё можно!

– Есть, товарищ политрук!

Василий, пригнувшись, побежал к указанному месту. В окопах лежали окровавленные тела бойцов. Раненых, истекавших кровью, настигала смерть. Живые собирали патроны у мёртвых. Для них война продолжалась. В пулемётном гнезде, развороченном снарядами, лежали убитые. Разбросав руки, будто вцепившись в эту землю, они, мёртвые, продолжали воевать. Волнов залёг за пулемёт. Ящик с патронами был полным.

Понимая, что главная его задача – отсекать автоматчиков, он нервно напрягся, всматриваясь в приближающиеся ряды немецкой пехоты. Раздались орудийные залпы артиллерии.

«Ещё живы! Это хорошо! Поддержат нас! Да мы и сами ещё пожжём танки!»

Он придвинул к себе бутылки, прихваченные им с прежней позиции.

Время остановилось! Солнце с небесной высоты смотрело на происходящее. А на земле, окутанной гарью, дымом, пеплом и столбами взрываемой снарядами земли, наступила ночь. Тьма поглотила людей, смешав воедино живых и мёртвых, раскалённый металл и человеческие тела. Вот кто-то из бойцов не выдержал обороны и с нецензурной бранью в адрес противника бросился вперёд. Его примеру последовали остальные. Бросок был настолько стремительным, что немцы, количество которых вдвое превышало число обороняющихся, не выдержали натиска и отступили с большими потерями. Василий бежал вместе со всеми, потом не помнил, как вернулся в свой окоп. Опять временная передышка, и всё сначала!

Люди измотаны, боеприпасы подходят к концу. Связи нет. Командный пункт уже ничем не управлял. Поправить ситуацию возможности не было.

Солдаты и офицеры объединялись в группы различной численностью и уходили в неизвестность. Сколько их вышло из окружения? Немного. С боями, теряя товарищей, группа окруженцев в количестве двадцати двух человек двадцать восьмого октября прорвалась в распоряжение советских войск и влилась в воинскую часть, на которую вышли. Ожесточённые бои продолжались. Василий и Фёдор были среди них. Бои шли жестокие и кровопролитные. В один из таких ноябрьских дней в бою погиб Фёдор. Волнов, сблизившийся с ним, горевал.

«Когда Красная Армия освободит Гомельщину, обязательно разыщу его семью и напишу об их муже, отце и деде. Дожить бы только до этого дня! Когда же будет наступление? Ведь вроде уже упёрлись, отступать нельзя! Дальше – Москва!» – размышлял он, сидя перед небольшим земляным холмиком, на котором лежала пилотка Фёдора.

Василий сам похоронил друга, смастерил из веток небольшой крест, вырезал на нём имя Фёдора и дату гибели.

В очередном бою Волнов был ранен. Пуля прошла через левое плечо, чудом не задев лёгкое и сосуды. Об этом он узнал уже в прифронтовом госпитале, когда очнулся после тяжёлого сна.

– Вы долго находились без сознания, потому что потеряли много крови. Это чудо, что вас доставили в госпиталь живым. Рана сквозная. Залечим. Всё самое тяжёлое позади. Скоро пойдёте на поправку, – коротко и быстро сказал Василию доктор и заспешил к другим раненым.

Однако самочувствие не улучшалось, вероятно, сказывались годы. Рана гноилась. Он видел, как быстро поправляются молодые бойцы, и потихоньку завидовал им. Плечо болело, держалась высокая температура.

– Что ж, батенька, будем вас отправлять в тыл на излечение. Готовьтесь!

На следующий день Волнов уже был доставлен в город Горький, в крупный госпиталь. Началось длительное лечение. Рану пришлось вскрыть, прочистить, чтобы избежать заражения. Врачи боролись за сохранение руки. Василий тоже боялся ампутации. Неделю состояние было критическим. Волнов часто бредил. Иногда казалось, что сознание к нему возвращалось, а потом опять падал в бездонную земляную воронку или шёл в атаку под непрекращающимся огнём противника вместе со своими боевыми товарищами и с Фёдором.

– Федя, ты ж убит? – будто спрашивал он у друга.

– Нет, Вася, я опять жив! Повоюем ещё!

– Может, я тоже убит? Или это сон?

И они шли в бой.

Но всё-таки сильный организм справился, и температура спала. Василий очнулся утром. За окном чуть брезжил рассвет. Он испытывал невероятную слабость и головокружение. Хотелось пить. Волнов чуть приподнял голову.

– Лежите! Лежите! Вам нельзя вставать! – вскрикнула дежурная сестричка и уложила его вновь на подушку.

– Сестричка! Пить хочется, просто сил нет! – прохрипел он.

– Это можно! Сейчас я вас напою! Подождите немного!

Она отошла от кровати, но вскоре вернулась со стаканом воды. Волнов пил и ему казалось, что никогда вода не была такой вкусной и желанной.

– Теперь станет легче! Скоро доктор придёт с обходом, назначит вам лечение, и пойдёте на поправку.

Голос сестрички был мягким, баюкающим, и Волнов уснул. Его разбудил доктор.

– Ну-с! Что там у вас! Давайте-ка посмотрим, больной! – громко обратился он к Василию.

С помощью всё той же сестрички Василий сел. Голова кружилась, но он чувствовал в себе силу.

– Что, батенька! Спешу вас поздравить! Рана чистая, температура у вас нормальная, рука целая! Замечательно! Ещё месяцок полечитесь – и на выписку!

– Целый месяц!

– А вы как хотели? Думали, что гангрена начнётся, но Бог миловал вас! А теперь лечиться и лечиться, если хотите руку сохранить.

Началось лечение. Силы медленно, но возвращались к нему. Василий торопился написать домой письмо. Он не рассчитывал получить ответ на первое своё письмо, отправленное с передовой.

«Моя воинская часть прекратила своё существование. Дуняша волнуется за меня. Хорошо, что ранение в левое плечо», – рассуждал Василий.

Он написал второе письмо. Писал о товарищах, о погибшем Фёдоре, о своём ранении и с нетерпением ждал ответа.

«Ещё весточку из Америки бы получить. Ведь Штаты – наш союзник. Как к этому приступить? Живы ли отец с матерью? Молю Бога за них! Сёстры меня вовсе не знают. Отец! Отец, может быть, что-то предпримет! Вся надежда на него!» – часто размышлял Василий.

Народ в госпитале был всякий, со всей необъятной России, но большей частью молодые бойцы. Василий оказался самым возрастным. Солдаты удивлялись тому, что он попал в действующую армию.

– Ты, батя, проявил, видно, невероятное упорство! – посмеивались они.

Волнов отшучивался. Ему нравилось, что его стали называть Батей. Он с удовольствием отзывался на обращение.

– Действительно, они, солдатики, что сынки! Вот Федя был… Да! Был!

Через пару недель пришло долгожданное письмо из дому. Взяв его в руки, он узнал красивый, каллиграфический подчерк Евдокии Ефремовны. Покрывшись от волнения испариной, Василий боялся открыть письмо!

– Столько лет не было вестей!

Посидев немного и успокоившись, он открыл заветное письмо. С первых же прочтённых слов по щекам побежали непрошеные слёзы.

«Милый мой Васенька! Как же я счастлива, что получила от тебя весточку! Ты жив! Молю Господа Бога, чтобы и дальше он был милостив к тебе, а значит, и ко мне. Понимаю, что тебе пришлось пережить, милый мой! Моя душа всегда была с тобой и теперь рядом! Береги себя для нас с детьми».

Дуня писала, что сын Миша и дочь Катя воюют.

«Мишенька, окончив курсы в Ачинской лётной школе, летает! Катюша после ускоренных курсов медицинских сестёр тоже ушла на фронт в семнадцать лет! Уж сколько слёз я пролила, но она упрямая! Зять наш, муж Сашеньки, Владимир, тоже воюет. А Сашенька из Новосибирска перебралась к нам, в Камень, вместе с Ваней. Так что в нашем большом доме я не одна. Спешу тебе сообщить, что у нас с тобой растёт замечательный внук. Он похож на тебя, Вася. Вот мы сфотографируемся и вышлем тебе карточку и всем нашим на фронт. Высылаю тебе полевую почту Миши и Кати. Напиши им! Они будут счастливы! Дети помнят тебя! Про Полинку ничего не известно! Вся моя душа изболелась за неё! Ведь они там, на Западе! Живы ли? В военкомате ничего не говорят. «Они на оккупированной врагом территории».

Целуем тебя, твоя Евдокия, дочь Александра и внук Ваня!»

О том, как они, семья «врага народа», все эти годы жили, Дуняша не писала.

– Родные мои!

Василий рыдал! Встревоженные за него раненые позвали доктора. Он задыхался от слёз радости и счастья!

При выписке из госпиталя Василия чуть было не отправили во второй интендантский эшелон. Пришлось даже повздорить с военврачом, доказывая, что он абсолютно здоров и непременно должен вернуться в свою часть. Помогло полученное им накануне письмо от батальонного политрука Омельченко. Политрук писал, что от батальона в живых осталось менее трети людей, но полковое знамя сохранили.

«Полк находится на переформировании, скоро отбудет на передовую. Погибших в боях бойцов представили к наградам. Тебя, Василий Васильевич, ходатайствовали к награждению медалью «За боевые заслуги». Я подготовил прошение о снятии с тебя судимости. Так что будем ждать ответного решения. Комбат сказал, что сам приложит усилия к положительному решению твоего вопроса. Человек он напористый, слов на ветер не бросает. Надеюсь, что всё у нас получится. Василий, буду сердечно рад, если вновь вернёшься в наш батальон! Поправляйся! Бойцы, твои боевые товарищи, и я, капитан Омельченко, ждём тебя!»

Прочитав письмо, Василий долго не мог успокоиться.

– Неужели меня оправдают? Кто бы мог подумать, что в столь тяжёлых условиях я буду счастлив! Меня ждут дома, получил весточку от Дуни, Миши и Кати! Надо же, как всё оборачивается! Спасибо политруку! Непременно вернусь в свою часть!

Письмо вдохнуло в Волнова веру в справедливость! С трудом, но всё же ему удалось убедить комиссию в своём полном выздоровлении и получить направление в свою часть.

Шли ожесточённые бои под Сталинградом. В ноябре 1942 года Василий Васильевич прибыл в свой батальон.

Сталинградская битва (июль 1942 – февраль 1943 года) – одно из кровопролитнейших сражений в истории человечества. Двести дней и ночей на огромной территории, свыше ста тысяч квадратных километров, более двух миллионов человек уничтожали друг друга, более миллиона остались в сталинградской земле. Медалью «За оборону Сталинграда» награждены более 750 тысяч участников битвы. Наши генералы Рокоссовский, Ватутин и Тимошенко оказались сильнее Паулюса, Гота, Манштейна и изменили ход войны в пользу Советского Союза, уничтожив крупную группировку вермахта и его союзников.

Волнов прибыл на боевые позиции полка как раз в день начала контрнаступления Красной Армии. 19 ноября 1942 года после восьмидесятиминутной артподготовки в рамках операции «Уран» на правом берегу Дона началось долгожданное наступление советских войск.

Залпы «катюш», возвестившие о переломе в Великой Отечественной войне, ввели в панику не только немцев, но и наших солдат, которые подумали, что это немцы зашли в тыл.

– Василий! Как я рад, что ты снова с нами! – воскликнул политрук, когда тот ввалился в укрытие.

– Пётр Григорьевич, что это началось? – в растерянности обратился к капитану Волнов.

– А это, друг ты мой сердечный Василий, началось наше наступление на фрица! Ишь, как «катюши» лупят супостата! Ты вовремя подоспел! Прямо к именинному пирогу! Молодец, Василий! Займёшь позицию рядом со мной! Скоро начнётся и для нас бой! – громко, перейдя на крик, взволнованно и радостно ответил политрук.

Земля дрожала от разрывов выпущенных снарядов и стекала струйками по земляной стене блиндажа. Рёв нарастающего артобстрела заглушал человеческий голос. Василий, опустившись рядом с Омельченко, бросил взгляд на сидевших в блиндаже бойцов. Большей частью это были незнакомые для него люди, но среди них оказались и прежние солдаты, прошедшие вместе с ним бои сорок первого года. Они тоже узнали его. Кто-то приветливо махнул ему рукой, кто-то кивнул, но все бойцы были напряжены. Каждый из них был готов в любую минуту ринуться в бой.

Атака за атакой… Огонь, пепел, гибель людей… К такому привыкнуть нельзя, даже если ты с первых дней войны на фронте. Сквозь дым и зарево пожарищ виднелись основы разбитых домов. Сталинград был стёрт с земли. Как только смогли в этом аду выжить люди! Ожесточённые бои продолжались. Но исход этой долгой-долгой войны был уже предрешён. И вновь Василию повезло! Он выжил!

«Это душа Дуняши меня защитила!» – каждый раз после очередной атаки Волнов вспоминал Евдокию Ефремовну.

После огня Сталинграда он сблизился с политруком – капитаном Омельченко Петром Григорьевичем. Доверившись ему во всём, рассказав многое о своей жизни, он трепетно отнёсся к новому товарищу.

– Петя, ты мне словно брат родной! Не было у меня его никогда. Будь им ты, Пётр Григорьевич! Спасибо тебе за человечность. Не думал я, что среди вашего брата, политруков, встречаются такие люди, как ты. Вот ведь, страшная война свела нас с тобой, хорошо идти в бой, зная, что рядом идёшь ты, Пётр! Судимость сняли с меня и награду вручили перед всем батальоном! Я, может быть, только благодаря тебе и погибшему моему другу Фёдору стал понимать советского человека. Я ведь думал, что Родину любить он не приучен! Думал, что только мы, старая императорская гвардия, умеем служить России! Теперь я вижу массовый героизм и подвиг наших солдат, женщин, стариков и детей! Я знаю русского человека и вновь вижу его перед собой! Понимаешь меня, Пётр?

– Конечно, понимаю, друг ты мой сердечный! Это хорошо, что ты так смотришь на людей. Власть, какая бы она ни была, это ведь не Родина, не Россия! А мы защищаем её, нашу Родину, и гибнем за матерей наших, жён, детей, за Родину, значит!

– А я всё думал: почему я пошёл воевать? Сам себя понять не мог! В Гражданскую не лез, а война с фашистами началась, как только возможность появилась, воевать пошёл за новую для меня, во многом непонятную Россию. Ты прав, воюем за Родину! Я – финн, но уже давно ощущаю себя русским и детей своих считаю русскими.

Эти доверительные недолгие беседы, письма из дому и от детей согревали душу, придавали сил и веры в победу.

Волнов, как и многие другие бойцы, был представлен к медали «За оборону Сталинграда», Пётр Григорьевич получил звание майора и орден Красной Звезды.

Дни затишья, ночи и дни, зима и лето сменяли друг друга. Война катила на Запад. Вот уже под сапогами советского солдата германская земля. Василий Васильевич получил две медали «За отвагу», был дважды ранен, но вновь возвращался в свой полк. Для Волнова война завершилась в Берлине.

В апреле полк Волнова вышел на Эльбу. Все говорили, что здесь совсем рядом находятся войска союзников. Американская армия тоже наступала. Василия эти разговоры очень волновали.

– Вася, ты не вздумай податься к союзникам! Не пытайся через них что-то узнать о своих родителях! – как-то, уловив минуту, когда политрук и Волнов остались наедине, обратился к Василию Васильевичу Омельченко.

– Ты угадал мои мысли на этот счёт!

– Вот поэтому и предупреждаю тебя! Нашим особистам поручено следить за тобой! Им ведь всё известно о тебе!

– Но ведь американцы являются нашими союзниками! Что ж такого, если я и попытаю удачу узнать что-то о своих родных?

– Ох и наивный ты, Василий, человек! Союзники они нам, пока орудия «говорят», а потом – неизвестно, что будет! Вряд ли останутся союзниками и после войны. Меня поговорить с тобой командир полка просил, чтобы ты глупостей не наделал. Василий, вряд ли ты получишь сведения, но в контакт с американцами вступишь! Ты же всё понимаешь, чем это может для тебя обернуться! Пожалуйста, не делай этого! Будь осторожен!

– Всё-таки советская власть носит слишком классовую направленность! Я тебя понял! Спасибо за предупреждение. Но мне хотелось бы хоть что-то предпринять! Как думаешь, Петя, в моём положении что можно сделать?

– Вряд ли, Василий Васильевич, что-то можно сделать. Но я посоветуюсь с комполка! Обещаю! Сам ничего не предпринимай!

Вновь тоненькая ниточка надежды получить сведения о родителях оборвалась. Слова Омельченко подтвердились. Вскоре Волнова Василия Васильевича вызвали в особый отдел батальона.

– Сильно там не откровенничай! Отвечай только на заданные вопросы! – напутствовал Волнова друг.

На небольшой военной «эмке» утром Василия Васильевича доставили в отдел. Встретил его капитан НКВД.

– Востриков Сергей Иванович, – представился он.

– Прибыл по повестке, – доложил Василий.

Востриков пригласил его присесть и предложил закурить. Волнов отказался.

– Рассказывай! – обратился к Волнову энкэвэдэшник.

У Волнова всё внутри задрожало, исчез голос. Ему вспомнились лагерные «вертухаи». К горлу подкатили комок и страх, что его вновь отправят на зону.

– Что рассказывать, гражданин начальник? – хрипло выдавил он из себя.

– Про родственников в Америке! Почему ты прозываешься Василием Волновым, Вэсськ Лайне? Скрываешь своё прошлое?

– Гражданин начальник, я служил в императорской гвардии в Преображенском полку с 1905 по 1918 год. В традиции русской гвардии было носить русские имена. Моё родное имя по-русски звучит как Василий Волнов. Так я и стал прозываться с принятием православия.

– Ты даже православие принял?

– Да! Крещение прошло в Преображенском храме Санкт-Петербурга. Так того требовали традиции полка.

– А родители когда отбыли в Америку? И когда ты имел с ними последние контакты?

– Мать, отец и маленькие сёстры уехали в Америку в 1905 году. Последний раз я видел отца в 1907 году по случаю моей женитьбы, последнее письмо от него получил в 1918 году.

– Семья жива?

– Гражданин капитан, мне шестьдесят лет! Вряд ли родители живы, а сёстры вовсе не знают меня. Им было по пять лет, когда меня призвали на службу в армию.

– Что ещё расскажешь?

– Да что мне рассказывать? Остальное вы и так всё знаете. Судимость с меня сняли.

– Знаю, знаю о твоих геройствах! Вину свою искупил кровью, значит. Это нам всё известно. Если на тебя выйдут американцы, немедленно доложишь мне! Только мне! Устно! Приказ понятен?

– Понятен, гражданин начальник!

– Свободен, рядовой Лайне!

С Василия пот стекал ручьями. Он не верил, что аудиенция закончилась. Только прибыв в распоряжение батальона, он немного успокоился.

– Как съездил? – поджидая Василия, с волнением спросил подъехавшего политрук.

– Чёрт его знает! Вроде ничего лишнего не сказал! Велено доложить в случае выхода на меня американцев!

– Ну это вряд ли произойдёт! Кто ты такой, что тобой интересоваться! Всё уляжется! Обойдётся! Но без самодеятельности с твоей стороны.

Действительно, время шло, случай этот почти забылся. Война завершалась. Это чувствовал каждый солдат и боялся погибнуть в эти последние дни войны. Бои шли за каждый дом. В одном из таких рядовых дней в перестрелке погиб политрук майор Омельченко Пётр Григорьевич. Вновь Волнов осиротел. Непрошеная скупая слеза обожгла его лицо.

«С начала войны вместе! Никого не осталось в живых из тех суровых дней сорок первого! Сколько людей убила эта проклятая война!» – стоя в ряду выстроенного батальона, с горечью думал Василий Васильевич, не замечая набежавшие слёзы.

Батальон прощался со своим политруком. Сам командир полка прибыл, склонив низко голову, он стоял под полковым знаменем, сняв фуражку. Набежавший ветерок растрепал его седые волосы.

«Комполка поседел! Ведь не был таким ещё в сорок втором! После Сталинграда стал белым!» – посмотрев на комполка, подумал Волнов.

Так, в первые майские дни не стало политрука Омельченко. Для Василия это была невосполнимая утрата.

Но горечь потери затмил День Победы! Это было ликованье! Казалось, что всё человечество, свободно вздохнув, встретило новую весну сорок пятого!

– Будем жить и помнить погибших товарищей! – говорил командир полка, извещая бойцов о капитуляции Германии!

«Домой! Теперь домой! К Дуняше и детям!» – радостно думал Василий Васильевич.

Вместе с людьми ликовало солнце, синее небо, этот чужой, незнакомый серый немецкий город!

Казалось, что всё вокруг кричало: «Домой! Домой! Домой»!

В начале июня сорок пятого Василий Васильевич демобилизовался. Его батальон в полном составе, загрузившись в вагоны длинного состава, отбыл из Берлина в Москву, а дальше все должны были самостоятельно двигаться до родных мест. Поезда с радостными, хмельными и возбуждёнными солдатами Красной Армии шли на Восток. Вокзалы превращались в праздничные площади, где гремела музыка, играла наша русская гармонь и лилась песня. Возвращались победители! Они ценой жизней друзей, товарищей, родных победили врага! Душа ликовала и просила праздника!

Волнов не решился обратиться к командиру полка о своей личной просьбе. Он понимал, что и в Америке его искать некому.

«Отец, если он и жив, то очень стар! А сёстры не знают меня! Да и зачем я им нужен, совершенно чужой человек?» – мысленно задавал он себе вопрос и не находил ответа.

Василий прощался с надеждой, хоть что-то узнать о своих родителях.

Рассматривая из поездных окон полуразрушенные города Европы, победители сожалели и сочувствовали их народам, но представить масштабы последствий войны в России они не могли…

– Граница! Граница! Граница! СССР! СССР! – раздался чей-то громкий крик!

Несмотря на ночь, солдаты припали к окнам. К их сожалению, поезд даже не замедлил ход. Было жгучее желание выйти из вагонов и погладить руками полосатые пограничные столбы. Но каждый из них почувствовал, что он на Родине. Казалось, что и деревья, мелькающие за окнами, шумят по-родному, и ветер иной, и небо с более яркими звёздами. Ранним утром состав пошёл по белорусской земле.

– Братцы! Глядите! Печные трубы! Сожжённое дотла село! Одни головешки чёрные! Вороны зловеще кружат!

И вновь они припали к окнам! А поезд всё шёл и шёл, колёса мерно отстукивали такт: «Тук-тук! Тук-тук!»

В наступившей в вагонах тишине этот стук был впервые услышан каждым из них. Разрушенные города, стёртые с лица земли сёла, заросшие поля с рваными ранами от разорвавшихся снарядов, развороченные и обгоревшие танки, пушки, разрушенные мосты, взорванные дороги… Что стало с их Россией! С их Родиной! Они ещё не осознали в полной мере то горе, которое принёс на родную землю побеждённый ими враг. От увиденного навалилась тоска, ныло сердце, и болела душа.

– Что ж они с нашим народом сделали! Сволочи!

– Мало мы их били!

– Это сколько сил надо, чтобы отстроить вновь нашу страну!

– Россия в руинах и в пепелище!

Раздавались возгласы, и каждый думал о том, что ждёт его дома, и ждёт ли там кто-то его? Ликование завершилось. Победителям предстояло вновь победить разруху, голод, обездоленность и человеческое горе. Но люди из сёл и городов, маленьких посёлков и деревенек выходили к железной дороге, собирались на вокзальных руинах и встречали поезда. Это были женщины с цветами, с ветками цветущих деревьев. Они бросали букеты в окна. Многие плакали, утирая лицо от набегающих слёз, за поездами бежали дети. Все они выкрикивали имена своих отцов, мужей, братьев и сыновей. Нетерпение, жар ожидаемой встречи и безнадёжное осознание утраты исходило от их лиц, голосов, раздирающих сердце криков.

– Как же досталось нашим бабам! Сколь тягот им выпало! Вот уж точно, война ложится на плечи наших матерей, жён, сестёр! – высказал мысли вслух один из бойцов, словно прочёл думки возвращающихся.

Василий Васильевич постоянно думал о семье.

«Семь лет прошло с тех пор, как мы разлучились с Дуняшей! Семь лет! В письмах она никогда не жаловалась на тягости! Ждут меня… Ждут!»

Казалось, что он вспомнил все годы их совместной жизни, каждый денёчек! Он нервничал, боялся встречи, ворочался и не спал ночами.

«Но вот и Москва!»

Столица встречала победителей шумно и празднично! Город оправился от войны и, казалось, жил вполне мирной жизнью. Прибывших на Белорусский вокзал оглушил духовой оркестр, шумела весёлая толпа людей. Выходящих из вагонов солдат забрасывали цветами, люди обнимали и целовали друг друга! После двух дней тяжёлой и давящей душу дороги они будто вновь вспомнили об окончании войны, о том, что они – победители!

Кое-как перебравшись на Ярославский вокзал, протискиваясь сквозь множество собравшихся людей, Волнов подошёл к составу, который шёл на Восток. Он увидел «столыпинские» вагоны-теплушки.

– Вот и опять я еду в «столыпинских» вагонах! Вновь возвращаюсь домой с войны! Всю мою жизнь эти вагоны возят меня по стране, уж который раз я проезжаю в них Россию!

Размышляя о прошлом, Василий Васильевич подошёл к свободному месту и бросил солдатский вещь-мешок на полку. Вагон был полным! Играла гармонь, стоял невообразимый гомон.

– Есть тут сибиряки? – раздался чей-то зычный голос.

– Есть! Есть! – громко отозвался Василий.

Но оказалось, что его повторило целое многоголосье!

– А уральцы есть? – прозвучал тут же ещё клич.

И вновь отозвались многочисленные голоса.

К Василию подошёл видный капитан, гимнастёрку которого украшали боевые награды.

– С тобой, сибиряк, рядом свободно? – спросил темноволосый статный капитан лет сорока.

– Присаживайтесь, товарищ капитан, здесь свободно! До отправления поезда ещё много времени.

– Вот и хорошо! Попрощаться со своими сослуживцами успею! Их поезд тут рядом стоит, дальневосточники! Мы до Красноярска едем, а они до самого Владивостока катят! Попридержи место мне, солдат, я скоро вернусь!

– Конечно! Не волнуйтесь! Место сохраню!

– Спасибо тебе! Пошёл я!

Кинув вещички на полку, он быстро пошёл к выходу из вагона. Шум в вагонах продолжался. Через пару часов новый знакомец вернулся.

– Сергей! – протягивая руку, представился капитан.

– Василий, – ответил рукопожатием Волнов.

– Батя! Тебя уж по отчеству величать надо!

– Васильевич моё отчество, – ответил ему Волнов.

– Из каких мест будешь, Василий Васильевич?

– С Алтая!

– Я из Новосибирска! Значит, до места едем вдвоём! Это хорошо!

– Я потом по Оби до родного Камня добираться буду.

– А я домой прибуду! Новосибирец я! Вся семья у меня там: мать, жена и сын! Ждут!

– Меня тоже ждут жена, дети и внук! Правда, дочь и сын ещё продолжают службу. Сын в Германии остался, а дочь на Дальний Восток перебросили.

– Все живы остались?

– Нет! Средняя дочь Полина и её муж погибли в оккупации в Белоруссии, подробностей не знаю.

– Да, батя! У меня братья остались на войне: старший под Сталинградом лежит, а младший в Белграде погиб, ещё жениться даже не успел! Давай, батя, выпьем по маленькой за них! У меня имеется!

Волнов не стал возражать. Они выпили, закусывая хлебом и фронтовой тушёнкой. Василию нравился его новый знакомец. Простой, весёлый, открытый капитан притягивал к себе каким-то внутренним обаянием. Вскоре вокруг него собралась целая компания, которая весело шутила, смеялась, но за весельем у каждого была пройденная огненная дорога войны.

В Новосибирске состав стоял час. Василий и Сергей, попрощавшись с попутчиками, вышли на перрон. Капитан взволнованно искал глазами в толпе встречающих своих родных. Он стоял в полной растерянности в водовороте спешащих и ликующих людей. Но вот в толпе раздался надрывный крик женщины:

– Сергей! Серёжа!

И тотчас к нему на руки упали женщина и пацан. Они плакали. Немного успокоившись, капитан обратился к жене:

– Вот, Оля, познакомься! Это Василий Васильевич из Камня-на-Оби! Мы вас приглашаем, Василий Васильевич, к нам! Время есть! – обратился к Волнову Сергей.

– Я сердечно благодарю вас, товарищ капитан! Но я тоже спешу, и меня ждут дома!

– Что ж! Будете в Новосибирске, заходите к нам, адресами мы с вами обменялись. Всегда будем рады принять вас, Василий Васильевич!

– Сердечно благодарен! Может, и встретимся!

Они обнялись. Волнов торопился, хотя понимал, что спешка ничего не даёт, до отправления парохода ещё много времени. Однако ему казалось, что своей поспешностью он приближает мгновение встречи с Дуняшей. Пристань Чернышевского тоже была заполнена людьми. Разобравшись, Василий Васильевич зашёл на палубу довольно большого судна. Вглядываясь в лица людей, он пытался найти каменцев.

Обь зазывно блестела в летних лучах солнца. Воздух был влажным и тёплым. Ласковый ветерок вызывал небольшую рябь на воде. Пароход тихонько покачивался на речной волне. Василий, уставший за неделю дорожных впечатлений, упал на отведённую ему нижнюю полку и тут же заснул спокойным и мирным сном.

Утром пароход причалил к Каменской пристани. Василий Васильевич ещё с палубы увидел Евдокию с дочерью и внуком. Дуня, небольшого роста, стройная, в облегающем фигуру платье, казалась ему дамой, сошедшей на землю из времён начала столетия.

«Дуняша! Господи! Она совсем не изменилась за годы разлуки! Милая, милая, моя супруга! Сколько же испытаний тебе выпало!» – вглядываясь в лицо жены, нервничал Волнов.

Каменцев, сошедших на берег, оказалось много, однако Василий не встретил среди них знакомых людей.

«Все эти солдаты выросли уже без меня! Молодые! У них вся жизнь впереди! Кого я надеялся увидеть? Всё забываю, что мне седьмой десяток лет катит, ровесники дома сидят, а не порох нюхают», – осознавая свой возраст, размышлял Василий.

Среди пассажиров парохода стояла напряжённая тишина. Лица бойцов напряглись, глаза с нервным ожиданием вглядывались во встречающих. В памяти каждого из них всплывали воспоминания о кровопролитных боях, гибели товарищей и смерти людей. На берегу тоже замерли. Казалось, что весь Каменский район пришёл на старую пристань встречать победителей. Женщины держали в руках маленьких детей, цветы, многие из них тихо плакали. Радость и горе – всё было в их глазах.

Евдокия Ефремовна с Александрой и внуком были в пёстрой толпе женщин. Накануне она получила от Василия телеграмму, в которой он извещал о своём прибытии. Женщина глазами нашла мужа среди пассажиров, толкающихся возле трапов. Она пристально всматривалась в его высокую, сухопарую фигуру.

– Вэсську! Васенька! Жив, любимый! Господи! Спасибо тебе, что услышал мои молитвы! – повторяла она, тихонько произнося финское и русское имя мужа.

Наконец, пароход причалил. По спущенным трапам пассажиры устремились на долгожданный берег. Грянул духовой оркестр! Но женские крики радости заглушали звуки музыки.

– Васенька! Васенька! – бросилась навстречу Волнову Евдокия Ефремовна, забыв про дочь и внука, стоявших рядом с ней.

Василий, всё ещё не веря своим глазам, шёл навстречу жене. И только когда она, плачущая, припала к его груди, он понял, что война закончилась. Гладя жену по голове, ощущая её аромат, мягкость пушистых волос, он не выдержал, и жгучие слёзы обожгли щёки. Перед глазами промелькнули все семь лет: лагерные лишения и обжигающий огонь войны.

– Дунюшка! Дуня! Дорогая моя! Я вернулся к тебе!

Они задыхались от нахлынувшего счастья! Куда-то исчезли все слова, да и не было в них нужды! Всё ликовало: залитый солнцем маленький сибирский городок, величавая Обь, играющая солнечными лучами, блестели трубы оркестрантов, воздух пьянил и кружил головы людям, пережившим тяжёлую войну! Казалось, что всё страшное осталось в прошлом, а впереди только радость и только счастье! Иначе зачем они гибли на фронтах этой страшной, смертоубийственной войны?

Василий и Дуня словно застыли, прижавшись друг к другу! Они даже не замечали стоящих рядом с ними Сашу и Ванечку. Первой очнулась Евдокия.

– Васенька, посмотри, какой у нас с тобой внучек, Ванечка!

Она взяла за руку мальчика, смущённо стоявшего рядом с матерью, и подвела его ближе к Волнову.

– Сколько ж тебе годков, Ванюша? – нагнувшись к ребёнку, спросил его Василий.

– Пять! А ты и есть мой дед Вася?

– Да, дорогой, я и есть твой дедушка Василий!

Он легко взял мальчика на руки и поднял над головой.

– Не боишься?

– Нет! Деда! Как здорово! Вот папка скоро придёт домой и тоже меня так поднимать высоко будет! – заливаясь от смеха, крикнул мальчик.

– А папка точно скоро придёт? – опуская малыша на землю, обратился к дочери Василий Васильевич.

– Получили письмо от Володи, пишет, что задерживают его на полгода, будет заниматься восстановлением судоходства, портов пока в Германии, а там дальше ещё неизвестно, – вмешалась в разговор Александра.

– Сашенька, дочка! Здравствуй, мой цветочек! Как же ты повзрослела и какой красавицей стала! Прямо копия матери! Дуняша, как же наша дочь похожа на тебя! Одно лицо!

Взявшись за руки, они пошли в сторону Саратовской улицы. Вот и старый дом! Василий действительно увидел свой постаревший, почерневший и осевший дом. Он остановился возле высоких ворот.

– Да, брат! И тебе досталось! Весь почернел! Ну, ничего, подновим наличники, ставенки, и опять помолодеешь!

– Заходи, Вася, заходи в дом! В наш с тобой дом! – сияя от счастья и проглатывая слёзы, засуетилась Евдокия Ефремовна.

В большой комнате был накрыт стол. По стенам стояли старые стулья, каким-то чудом сохранившиеся с самой свадьбы. Над столом висел оранжевый абажур. Больше ничего не было.

– Дунюшка! Где же твой волшебный рояль?

– Продала, Вася! Пришлось всю мебель продать, осталось только самое необходимое.

– Дуня, давай обойдём наш дом! Я столько лет мечтал об этом, дорогая! Тосковал о нём и о вас!

– Пойдём, Васенька! Да только пусто везде! Кровати да шкаф!

– Стены, Дуня! Родные стены! Больше и не надо ничего!

Они, взявшись за руки, обошли все комнаты.

– Пора за стол! Сашенька старалась готовила! Пойдём, Васенька!

– Да! Да! Дуняша! Я – дома! Счастье какое! Дуня! Я – дома!

Лица, наполненные счастьем, ликовали! Даже маленький Ваня понимал торжественность и необычность наступившего момента. Завершался первый день встречи с семьёй! И только к вечеру, когда немного улеглись эмоции, Василий стал разглядывать Дуню. Её хрупкость, бледность лица, горящие, словно в лихорадке, глаза вселяли непонятную тревогу. Всё стало очевидным утром следующего дня, когда Дуня зашлась от захлёбывающегося кашля.

– Дунюшка! Ты больна? Что с тобой? – с тревогой обратился он к жене.

– Васенька, главное, что дождалась тебя! Увидела тебя, дорогой мой! Теперь и на поправку пойду! Всё будет хорошо! – не отвечая на вопрос, прижавшись к мужу, заговорила женщина.

– Дуня, это туберкулёз? – со страхом продолжал спрашивать Волнов.

– Да ничего! Поправлюсь, Васенька!

– Милая, милая моя! Мы тебя будем лечить! Всё у нас получится!

– Конечно, Васенька! Ты теперь дома, рядом с нами! Всё будет хорошо!

Василий обнял жену и долго не выпускал её из объятий. Теперь он ощутил, насколько худа и слаба была Дуня. Его опасения за состояние здоровья Евдокии Ефремовны подтвердила Алексанра, оставшись наедине с отцом.

– Мама второй год как больна. Она до сорок четвёртого как жена врага народа была в трудармиии на заготовках леса, застудилась вся. Я всё продала, чтобы купить для неё лекарство. Сначала стало лучше, а теперь опять ухудшение началось. Она очень нервничала этот последний год войны, всё боялась, что тебя убьют, а потом, что умрёт, не дождавшись тебя. Тем и живёт!

– Что врачи говорят? – вдруг осипшим голосом обратился Василий к дочери.

– Папа! Что в данной ситуации могут сказать врачи? Что состояние тяжёлое! Что болезнь прогрессирует! Я боюсь, что сегодняшнее волнение не пойдёт ей на пользу.

– А лекарство есть?

– Да! Но толку от него никакого! Врачи разводят руками! Я ведь с ней в Барнаул ездила! Ничего нового там нам не сказали!

Отчаяние овладело Василием за полную беспомощность перед навалившимся горем. Евдокия Ефремовна таяла с каждым днём, силы покидали её. Василий Васильевич обошёл всех врачей, но ничего обнадёживающего он не услышал. В один из августовских дней Евдокия не смогла подняться с постели.

В конце лета Евдокии Ефремовны не стало…