Волнова арестовали в начале сентября 1934 года. Для Василия арест не был неожиданным. Он прекрасно понимал, что его не оставят в покое. Когда у крыльца остановился чёрный «виллис», у Василия перехватило дыхание. Волнов ждал, когда откроется дверь в кабинет.

Было по-летнему солнечное и тёплое утро. Сослуживцы, в помещении их было трое, раскладывая на столах документы, бурно обсуждали новости минувшего дня. Разговор внезапно прервался сильным толчком в дверь, в которую быстро вошли двое молодых мужчин в форме НКВД. Взоры устремились на Волнова, будто все ждали, что за ним придут… Он продолжал сидеть на рабочем месте, сосредоточив пристальный взгляд на вошедших.

– Волнов Василий Васильевич? – подойдя вплотную к Василию и не ожидая ответа на заданный вопрос, обратился один из них. – вы арестованы. Прошу пройти с нами.

Волнов медленно встал из-за стола. Тот час к нему подошёл второй энкэвэдэшник и надел на руки наручники. Его вывели в небольшой коридор.

– Закрыть все двери, из кабинетов не выходить, – прозвучала громкая, словно угроза, команда.

В здании наступила зловещая тишина, и только шаги идущих по коридору людей раздавался гулким эхом. Василий ничего не успел сказать, как уже оказался внутри машины. Ехали недолго. Вскоре машина остановилась возле высокого крыльца двухэтажного старинного здания, выложенного из красного кирпича с зарешеченными окнами. Это было каменское НКВД. Повеяло пугающей тишиной. Всё происходило при полном молчании сопровождавших Василия энкэвэдэшников. Открыв тяжёлую железную дверь с решётками, они втолкнули Волнова внутрь. Лязгнули наручники, соскользнув с затёкших рук, он оказался в камере. Который раз судьба уготовила Василию испытание, но в одиночной камере ему ещё не доводилось сидеть. Нары, застеленные тонким одеялом, железный табурет, проржавевшая раковина с таким же умывальником и зловонная параша в углу давили безмолвием и безысходностью. Небольшое окно с толстыми железными решётками почти не пропускало дневного света. Солнечные лучи сюда не проникали, оттого в камере стояли промозглая сырость и подвальный холод. Василий медленно опустился на нары. Первое, о чём он подумал, это то, что семья не знает об аресте.

«Господи! Когда же они сообщат Дуне о моём аресте? Нет, они этого делать не будут! Они будут терзать неизвестностью! Кто-нибудь из сослуживцев сообщит домашним обо мне? Нет, побоятся! Завтра, завтра Дуня придёт на службу и всё узнает».

Василий будто видел себя со стороны: седеющий мужчина на пятом десятке лет, сухопарый, высокий, сероглазый, в опрятно отглаженном костюме в полной растерянности сидит на нарах в камере. Почему он здесь? В чём его вина? И когда его отпустят? Несколько часов он не мог прийти в себя. Хотелось кричать, бить кулаком в дверь, звать на помощь… О нём будто забыли. Василий стал ходить по небольшой камере, чтобы хоть немного успокоить себя. Его не кормили. Только вечером сознание вернулось к нему.

Уже наступила ночная темнота, когда запор железной двери камеры Волнова, громко лязгнув, впустил неяркое освещение из тюремного коридора.

– Руки за спину, выходим из камеры и встаём лицом к стене! – раздалась команда вошедшего тюремщика, ловко надевшего наручники на заломленные руки Василия.

Его повели по узкому тюремному коридору, задержавшись на какое-то мгновение возле кованой двери, и втолкнули в ярко освещённое помещение. Кроме стола и стула, там ничего не было.

– Товарищ младший лейтенант, арестованный доставлен!

– Свободен, Сидорчук! Фамилия охранника показалась Василию знакомой. Повернув к дверям голову, он внимательно всмотрелся в лицо этого человека. Волнов узнал его. «Он уже работал тюремным охранником в мои прежние аресты! Именно он водил меня по тюремным коридорам! Надо же, так и служит в тюрьме! Видно, каждой власти такие служаки необходимы», – подумалось ему. Сидорчук вышел.

В помещении остались только Волнов и офицер НКВД.

– Следователь Петров, веду ваше дело, Волнов, – коротко представился энкэвэдэшник, – присядьте на стул.

Петров подвинул Василию железный стул. Руки у арестанта оставались в наручниках. Волнов сел.

– Фамилия, имя, отчество! Только настоящие, не выдуманные! – нервно прикрикнул офицер.

Василий понял, что необходимо назвать наречённое матушкой имя.

– Вэсськ Лайне!

– Национальность?

– Финн!

– Вот-вот! А то выдумали себе русское имя! Унтер-офицер царской армии? Так?

– Так точно! Воевал в Первую мировую!

– В Преображенском полку?

– Так точно!

– Под командованием полковника царской армии Кутепова?

– Так точно, Александра Павловича Кутепова!

– Через кого связывался с ним?

– Что вы! Я знать не знаю, что с ним и где он, да жив ли вообще!

– Когда виделись с Кутеповым в последний раз?

– В феврале 1918 года в Санкт-Петербурге!

– При каких обстоятельствах?

– Подал рапорт об увольнении из армии!

– Там он тебя и завербовал для антисоветской деятельности?

– Никто меня не вербовал!

– Что ж он тебе говорил?

– Уговаривал не оставлять полк!

– Почему ушёл? По его поручению?

– Нет! Сам! Не хотел воевать со своим народом и присягать Временному правительству!

– Какой «свой народ»? Ты – иностранец!

– Я был подданным Российской империи, не хотел убивать народ!

– Что говорил Кутепов на последней встрече?

– Я уже сказал, что просил остаться в полку, что готов вернуть меня в полк в любое время.

– Через кого связывался с ним и какие получал задания?

– Я не имею сведений об Александре Павловиче с тех самых пор!

– У нас другие сведения на этот счёт! Говори, сволочь! С кем связывался? Какие задания тебе поручались? Назови каналы связи, явки, связных!

– Не знаю я ничего! Это ошибка, товарищ лейтенант!

– Гражданин следователь я тебе! Понял, сволочь! Ты будешь говорить? Или дальше дурочку пороть продолжишь?

Петров подошёл к сидевшему на стуле Волнову совсем близко и наклонился к его лицу.

– Тебя ещё не пытали! Потом ты скажешь всё! Но будет поздно! Говори сейчас! Советская власть за добровольное признание проявит к тебе гуманизм! Говори, вражина!

– Это ошибка! Мне нечего добавить к сказанному!

– Ну что ж, ты сам себе подписываешь приговор! Свириденко! Продолжить допрос арестованного!

В помещение вошёл рослый охранник и подошёл к арестанту. Размахнувшись огромным кулаком, он нанёс ему мощный удар в висок. Волнов упал со стула и потерял сознание. Очнулся он, уже опять сидя на стуле. Всё продолжалось до бесконечности. На него кричали, требовали сознаться в антисоветской деятельности по поручению Кутепова, били. Василий уже ничего не говорил. Все объяснения были бесполезными. Совсем обессиленного, под утро его притащили в камеру и бросили на пол. Это был первый допрос, затем последовали ещё, ещё… От него требовали признания, назвать явки и связных, подписать признание. Волнов молчал.

Лёжа на бетонном полу камеры, он вспоминал своего командира Преображенского полка Кутепова Александра Павловича. В Преображенском полку имя Александра Кутепова было синонимом решительности, верности долгу и жертвенного служения Родине. Таким Василий помнил своего командира. Откуда же было ему знать, что, находясь в эмиграции во Франции, он возглавил Белое движение, став председателем Русского Обще-Воинского Союза. Кутепов наладил связь с тайными антисоветскими организациями, действовавшими на территории СССР, продолжив борьбу с Советами. 26 января 1930 года он был похищен агентами советской разведки. Обстоятельства дальнейшей судьбы Александра Кутепова неизвестны.

Шли дни, недели, ничего в положении Волнова не менялось. Почти каждую ночь его подвергали допросам. Он молчал.

– Сдохнет этот Волнов в камере! Потом объясняйся! Надо бы выпустить его! Пусть дома сдохнет! Кашляет кровью! Немного осталось! Сдохнет! Верно, и впрямь ничего не знает, доказательств против него нет! Товарищ майор, предлагаю выпустить его! – доложил Петров через две недели после ареста Волнова начальнику каменского НКВД.

Волнова выпустили.

Ранним дождливым утром к зданию НКВД подошла подвода, крытая попоной. Евдокия Ефремовна, держа под уздцы лошадь, тихонько плакала. Слёзы, обжигая лицо, текли сами собой. Маленький Миша как мог утешал мать. Открылась дверь. Двое мужчин на куске брезента вынесли обездвиженное тело мужа. Дуня как могла сдерживала себя, чтобы окончательно не испугать сына.

– Мама! Мамочка! Папа жив! Всё будет хорошо! Он поправится!

– Конечно, Мишенька, поправится!

– Дуня, не плачь, я поправлюсь, – тихонько прошептал опухшими губами Василий.

– Конечно, Васенька! Я не плачу! Это дождь, дождь! Ты непременно поправишься!

Миша сел рядом с лежащим отцом. Василий еле улыбнулся сынишке. Дуня, укрыв тело мужа от дождя, потихоньку повела лошадь к дому. Путь был неближний. Волнов задремал, очнулся он уже в ограде дома.

Могучий и здоровый организм Василия победил. После двух недель кровохарканья он поднялся.

Приближалась зима. С каждым днём к Василию возвращались силы. Он был уже почти здоров.

– Дуня, пора мне возвращаться к работе.

– Ты думаешь, что сможешь продолжить прежнюю службу?

– Не знаю, Евдокия Ефремовна. Надобно сходить туда.

– Вася, когда я искала тебя после ареста, то была на твоей работе и пыталась разговаривать с твоими коллегами. Они даже не стали смотреть в мою сторону. Я догадалась о том, где тебя искать, и не ошиблась.

– Всё-таки я схожу на работу. Мне не предъявили никакого обвинения. Завтра пойду.

Утром следующего дня Волнов спешил к военкомату. Он любил эти утренние часы. Стоял некрепкий морозец. Воздух был свеж. Первый снежок, выпавший за ночь, наполнил улицы светом и чистотой. По тротуарам, пешим тропинкам, неярко освещённым уличными фонарями, спешили по своим утренним делам люди. В такие минуты он ощущал себя нужным человеком, гражданином этой новой страны, которой готов был честно служить. Только бы она, новая Россия, звавшаяся теперь СССР, превратившаяся в сильную державу, приняла его, не мучила подозрениями и неоправданными обвинениями. Размышляя о своей замысловатой судьбе, Василий незаметно для себя подошёл к зданию военного комиссариата Каменского района. Открыв тяжёлую массивную дверь, он пошёл к своему кабинету.

– Василий Васильевич! Зайдите к начальнику! – окрикнула его в коридоре секретарь приёмной военкома.

Волнов понял, что от него здесь поспешили избавиться. Зайдя в кабинет начальника, он убедился в верности своего предположения.

– Василий Васильевич, вы прекрасно понимаете, что не можете продолжать службу в органах государственной власти после вашего ареста. Нам с вами придётся расстаться. Возьмите свою трудовую книжку, она у меня здесь.

Волнов молча взял из рук начальника документ и вышел из кабинета. Он знал, что так будет, но какая-то отчаянная надежда не покидала его до последнего мгновения.

– Что, Вася, уволили тебя? Избавились от неподходящего работника? – с сочувствием обратилась к мужу Евдокия Ефремовна, как только Волнов вернулся домой.

– Да, Дуня! Так и должно было случиться. Попробую искать работу в иных местах. Кормимся только с огорода. Хорошо, что ещё девочек не увольняют.

– У меня нет подопечных, желающих учиться музыке, а кино стало звуковым, мои услуги в синематографе больше не требуются. Я тоже осталась без заработка.

– Ничего, Дунюшка, я найду работу!

Евдокия Ефремовна печально посмотрела на мужа.

– Васенька, ты сильно не надейся на это. Мы ведь всё с тобой понимаем.

Попытки найти работу в Камне и близлежащих сёлах ничего не дали. Потеряв всякую надежду, он пошёл в лесхоз. К его удивлению, ему предложили работу в качестве разнорабочего. Он сразу согласился и на следующий день был уже на лесной деляне. Бригадир поставил его на корчёвку леса. Это была тяжёлая работа, требовавшая немалой физической силы. Ослабевшему после тюремных харчей и болезни Василию было тяжко, однако безвыходность ситуации заставляла сносить новое жизненное испытание. Семью надо было кормить.

В семействе Василия произошло радостное событие. Обе старшие дочери вышли замуж. Свадьбы не играли, обошлись небольшим семейным торжеством. Избранником Александры стал тот самый мальчик, который ещё в гимназии провожал её домой. Он был её одноклассником. Владимир, так его звали, отучившись в Новосибирске, получив специальность инженера водного транспорта, был назначен инженером в Обской порт и приехал за своей невестой. Полинка вышла замуж за молодого лейтенанта погранвойск, познакомившись с ним в Барнауле во время учёбы на курсах, и уехала с избранником на западную границу. Отношения с зятьями у Волновых сложились непростые. В доме остались младшие дети, которые учились в здешней гимназии.

Жизнь семьи пошла своим чередом. Платили Василию хорошо, домочадцы перестали бедствовать. Здоровье его окрепло, и всё, казалось, наладилось.

31 июля 1937 года нарком внутренних дел СССР Н. И. Ежов подписал Оперативный приказ народного комиссара внутренних дел СССР за № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», в котором определялся состав «оперативных троек» по рассмотрению дел такого рода. Согласно приказу следственными органами изобличались шпионско-диверсионные контрреволюционные формирования и другие враждебно настроенные элементы, находящиеся в сёлах и городах, занятые на отраслевых предприятиях и в советских учреждениях. Все антисоветские элементы подлежали немедленному аресту и, по рассмотрению дел на тройках, – расстрелу или заключению в тюрьмах и лагерях на срок 8-10 лет.

За Василием пришли ночью, сунув ему постановление прокурора на проведение обыска и арест. Перевернув в доме всё вверх дном, перепугав детей, втолкнув Волнова в автозак, его увезли в каменскую тюрьму НКВД. Евдокия Ефремовна едва успела собрать Василию небольшой узелок с тёплой одеждой. На этот раз с допросом ждать не стали. Всё тот же следователь Петров, только уже в звании старшего лейтенанта, с улыбочкой встретил его в комнате, в которой в прошлый арест проводил допросы.

– Что, Вэсськ Лайне, вот мы и снова встретились с тобой! Не добили тебя в прошлый раз, а жаль! Ну, ничего, в этот раз мы выпотрошим из тебя твоё признание!

– Гражданин следователь! В чём меня обвиняют?

– А ты будто не знаешь?

– Нет! Не знаю!

– Сволочь, ты продолжаешь свою вражескую деятельность!

Он подошёл к арестанту, который стоял посреди помещения с наручниками на руках, и ударил по лицу. Волнов устоял.

– Скажите, в чём меня обвиняют?

– В проведении шпионской деятельности в пользу Финляндии!

– Финляндии!!!

– Будто ты не знаешь? Притворяешься искусно, шкура! Но на сей раз у нас заговоришь! Уж мы постараемся!

Сколько длился допрос, Василий не помнил. Избитого, его приволокли в камеру. Это вновь была одиночка, холодная, грязная и сырая. Придя в себя, Василий осмотрелся.

«Ничего здесь не изменилось… Запах смерти и ужасов…» – подумалось ему.

Он прилёг на дощатые нары, застланные тонким одеялом. Был ли данный арест для него полной неожиданностью? Пожалуй, нет! Наблюдая последние годы за тем, как складываются отношения между Советским Союзом и его Родиной, Финляндией, можно было предвидеть такой финал для себя.

В тридцатые годы в Финляндии нарастали антисоветские настроения. Бывшая часть Российской империи Суоми, весьма благодушно относящаяся к русскому царю, превратилась во враждебное государство по отношению к Советской России. К 1934 году реваншистские устремления не скрывались финским правительством. В дипломатических кругах европейских стран поддерживалось намерение Финляндии захватить Карелию и включить её в состав Финляндии.

Осуждая агрессивность новой для Волнова Финляндии, он не раз думал о неизбежности военного столкновения между СССР и Финляндией. Но то, что его обвинят в шпионаже в интересах чужой для него страны, стало полной неожиданностью. Два месяца пыток, избиения, требования подписать признание в шпионской деятельности, и вот приговор, вынесенный тройкой. Собственно, подписывать даже признание было необязательно. Приговор, протоколы допроса и решение были подготовлены заранее. Всё пролетело мгновенно. Волнов получил восемь лет исправительно-трудовых лагерей с последующим проживанием на территории спецпоселения. Местом отбытия наказания был определён Колымский «Дальстрой». В декабре 1937 года Василий был этапирован на место отбывания назначенного срока.

Решение о создании «Дальстроя» принималось Политбюро ЦК ВКП(б) на основе оценок, сделанных геологоразведочными и геологопоисковыми экспедициями, работавшими на Колыме в 20-30-е годы. В стране шла индустриализация, которая требовала золота, а на Колыме оно было. По данным геологических прогнозов, запасы золота в бассейне рек Индигирки и Колымы занимали одно из первых мест в мире, составляя более двадцати процентов всех известных к тому времени мировых запасов. 11 ноября 1931 года постановлением ЦК ВКП(б) за подписью И. В. Сталина и постановлением Совета Труда и Обороны № 516 был создан государственный трест по промышленному и дорожному строительству в районах Верхней Колымы «Дальстрой». С первых дней деятельности он приступил к использованию труда заключённых. Ещё в апреле 1930 года специальным Постановлением Совета Народных Комиссаров СССР в исправительно-трудовые лагеря направлялись осуждённые к лишению свободы на срок не менее трёх лет.

Этот «остров» занимал к 1951 году седьмую часть территории страны. Всего с 1932 года по 1954 год на территорию «Дальстроя» прибыло 859 911 заключённых, в лагерях умерло 121 256 человек, было освобождено 445 171 человек, бежало 7800 человек. Такова цена колымского золота.

Наиболее жёсткие репрессивные мероприятия начались в лагерях «Дальстроя» с декабря 1937 года с ареста первого директора треста – Эдуарда Петровича Березина, которого объявили руководителем Колымской антисоветской шпионской повстанческо-террористической организации. Данное обвинение не давало ему никаких шансов. Он был расстрелян летом 1938 года, а «Дальстрой» передан НКВД.

Наиболее крупным в системе лагерей «Дальстроя» был «Севвостлаг» с центром в посёлке Средникам. Вся Колыма и Чукотка находились во власти лагеря. Разработка и разведка золоторудных месторождений, строительство Колымской трассы, добыча золота в бассейнах Колымы и Индигирки, строительство Магадана, имелось несколько десятков приисков и рудников. Таковы его масштабы. К началу Великой Отечественной войны в «Севвостлаге» содержалось 190 309 заключённых.

Вэсськ Лайне прибыл с очередным этапом в «Севвостлаг» в апреле 1938 года. Он опять стал Лайне, того требовал закон лагерной жизни. Почти забытое родное имя вновь сопровождало его всю лагерную жизнь. Собственно, для сокамерников по барнаульской тюрьме и з/к по лагерю он и был известен только под своим наречённым именем, хотя Василий давно уже думал по-русски. Первые дни пребывания в лагере на утренних поверках он даже несколько раз не отозвался на своё настоящее имя. У окружающих не возникало сомнений в том, что он обвиняется в шпионаже.

По прибытию в лагерь Вэсська поразил плакат, висевший на одном из жилых бараков. Это был лозунг: «Инициатива, ответственность, требовательность к себе – закон нашей жизни!» Заключённые барака работали на прииске по золотодобыче. Каждое утро в шесть утра человеческая река из заключённых стекала вниз к прииску. Как и многие, Вэсськ возил тележки с добытой рудой к месту промывки на берегу небольшой каменистой речки. Заключённые работали в забое, поднимали руду, доставляли её вниз, но промывали руду вольнонаёмные, которых было немного, и жили они в центральном посёлке. Василия удивляло то, что эти люди считали всех заключённых реальными преступниками, которые несут заслуженное наказание. Ожидать сочувствия с их стороны не приходилось. Вокруг голый камень, запорошённый снегом, который не таял даже коротким северным летом, ледяные, пронизывающие ветра и вечный голод. Зимними морозами стоял густой туман, от которого перехватывало дыхание, потрескивали деревья северной тайги, а серые, словно тени, люди без возраста, в одинаковых жалких робах работали и работали. Кто-нибудь обязательно падал, выпуская из рук тачку, нагруженную рудой, но тут же вскакивал, хватался за ручки, опустив голову, с усилием продолжал тянуть её вниз. Бывало, что и не успевали остановить ускользающую тачку, и тогда она превращалась в угрозу для жизни идущих рядом людей. Смерть всегда была рядом, с годами к этому Вэсськ привык. Такое чувство стало для него своеобразной формой жизни или выживания, так как и жизнью это было назвать нельзя. Обессиленные падали и замерзали, у многих заключённых были обморожены руки, ноги, носы, которые со временем отваливались и превращались в страшные зияющие дыры. Двенадцать часов такой работы делали своё дело, не разрешалось даже подходить к кострам, возле которых грелись охранники. Заключённые были обуты в бурки на деревянном ходу, ушанки, пошитые из использованных телогреек, в потрёпанные фуфайки и ветхие брюки. От «Дальстроя» требовалось всё больше и больше золота. Планы золотодобычи росли, нормы выработки заключённых тоже увеличивались, а содержание не менялось. Государство требовало повышения эффективности работ. Машин было мало, а рабочая сила почти дармовая, новые этапы всё шли и шли. Самым страшным для Вэсська было то, что, будучи осуждённым «без права переписки» с родными, он не имел сведений о семье. Никто из них даже представить себе не мог, где оказался Василий Волнов.

В 1939 году разоблачили Ежова, был назначен никому тогда ещё не известный Берия. В лагерях ГУЛАГа ждали амнистии для заключённых. Но лагерей «Дальстроя» она не коснулась. И всё продолжалось из года в год…

В 1940 году Вэсська перевели на строительство Колымской трассы. Здесь его настигла Великая Отечественная война.

«Люди… Кто они? Почему здесь? Что происходит с Россией?» – Василий задавал себе эти вопросы, искал ответы на терзавшие его сомнения.

Ещё с барнаульской тюрьмы НКВД, куда его доставили почти сразу после ареста и вынесения приговора, во время следования по этапу на барже по северному студёному морю и пешем многокилометровом переходе по неоттаявшей колымской земле, всюду было множество людей, которые мучительно сносили обрушившиеся на них испытания. Среди арестантов находились разные люди и вели себя они по-разному. Немногочисленные уголовники всегда держались вместе, как волчья стая, и жили по звериным законам. Среди урок был главный: «король», «пахан», «ферзь» или ещё как-нибудь называемый главный распорядитель судеб, сбитых в лагерных застенках стаи. От него зависела жизнь каждого. Имея человека два-три приближённых, выполнявших функции осведомителей и исполнителей, а также несколько «шестёрок», он решал всё. Сплочённости уголовников осужденные по 58-й статье, называемые «политическими», не могли противостоять в силу своей разобщённости. Каждый из них выживал сам как мог. В силу этого, несмотря на то что «политических» было гораздо больше, чем уголовников, лагеря жили по законам уголовного мира. Это отягощало и без того невыносимые условия пребывания узников в исправительно-трудовых лагерях.

«Политики» были тоже разными. Среди них наиболее многочисленными являлись старые большевики, обвинённые в «троцкизме», чекисты, военные, интеллигенция, а также латышские стрелки и эстонцы. Последних стало немало после присоединения стран Балтии к Советскому Союзу в 1939 году. Вся эта масса заключённых, разобщённых между собой людей, фактически жила обособленно. Часто возникали споры, разногласия, что сеяло недоверие друг к другу. К тому же лагерное начальство практиковало вербовку из числа з/к, которые становились сексотами и доносили о разговорах «политических» между собой.

Василий присматривался ко всем этим людям и не мог примкнуть к какой-нибудь группе. Зная ещё с юности эстонский язык, так как часто с отцом выезжал на крупные ярмарки в Эстонию, он сошёлся с несколькими эстами. Они были из крестьян, владели крупными хуторами и обвинялись в создании антисоветской организации, занимающейся террористической деятельностью. Однако общение с ними было непродолжительным. Волнов понял, что обвинение вынесено не без оснований. Антисоветское настроение эстонцев выражалось в ненависти и к русским людям. Совершали ли они террористические акты или нет, для него уже было неважным, но то, что эсты ненавидели Советы и их власть, в этом он убедился после знакомства с ними. Эстонцы же приняли Волнова за своего, полностью доверившись ему. Внешне Василий продолжал держаться вместе с эстонцами, так было легче преодолевать тяжесть пребывания в лагере и работать на прииске. Он долго наблюдал за большевиками. К своему удивлению, Волнов всё больше и больше убеждался в силе характеров и убеждений этих людей. Будучи противником революций, которые разрушили Российскую империю, Василий не мог не уважать их за преданность своей коммунистической «религии». Будучи обвинёнными в шпионаже в пользу Польши, Финляндии, Германии, в антисоветской пропаганде и в «троцкизме», они оставались непреклонными в своих убеждениях, отделяя «линию партии» и «ошибку», допущенную НКВД по отношению к ним.

«Они даже похожи на меня тем, что не меняют своих убеждений», – размышлял Волнов.

«Партийные» сохраняли стойкость и веру в то, что правда восторжествует, что политика партии – это не «карающая» деятельность НКВД. Проявляя человеческое достоинство, поддерживая и помогая друг другу, «партийцы» не отказывали в помощи и иным заключённым, делясь последним хлебом для спасения слабых и больных людей. Видимо, поэтому к ним тянулись все з/к. Большинство узников было осуждено без «права переписки» и так же, как и Волнов, ничего не знали о своих родных.

Все они, зэки, узники исправительно-трудовых лагерей, мёрзли, голодали, болели и умирали одинаково в суровом Колымском крае, забытом Богом и людьми, при непрекращающемся лае сторожевых собак, «бдительности» лагерных «вертухаев» и пристальном «внимании» лагерного начальства.

Строительство Колымской трассы началось «Дальстроем» в 1932 году. На Колыме почти не было специальной дорожно-строительной техники. Основной рабочей силой была физическая сила живого человека, заключённого. Их прошло через Колымскую дорогу около 800 000 человек, половина там и осталась на вечную память. Кайло, кирка, лопата – основные «технические» приспособления, используемые строителями многих социалистических строек. Выработанный грунт вывозился на тачках на расстояние от десятков до сотен метров. Скальные породы разрабатывались взрывом. Лес завозили на лошадях. Зимой тачки ставили на импровизированные лыжи, используя ледяные дорожки. Рабочий день составлял 12–14 часов, зимой – весь световой день. Строители преодолевали ледяные косогоры, болота, вечную мерзлоту, плывуны. К 1940 году было проложено 3100 километров автодорог, автопроездов, зимников, соединив основные горнопромысловые центры Колымы. Летом завершилось строительство моста через реку Колыма. Арочный мост являлся выдающимся для того времени инженерным сооружением.

Попав на строительство Колымской дороги, Василий сразу отметил, что, несмотря на каторжный труд, работавшим здесь людям было немного легче, чем тем, кто работал на рудниках, где люди массово погибали. На дороге была «лучше» кормёжка, то есть «баланда» гуще и давали от цинги отвар кедрового стланика. Работали в основном политические заключённые, что тоже несколько смягчало суровость условий выживания узников.

Кругом бело от глубокого и ослепительного снега, сверкающего в лучах холодного северного солнца. Справа и слева бесконечные волны сопок. Горы становились всё выше, грознее, суровее, порой работы шли по краю пропастей. Зимний рассвет, долгий, длившийся несколько часов, заставал строителей уже в работе. Солнце нехотя освещало склоны сопок, вершины одиноко стоящих лиственниц, словно не желая созерцать на скученных, будто в гигантском муравейнике, людей, нарушавших вечную тишину северного края. Небо озарялось утренним свечением, окрашивая первозданные снега в розовые, сиреневые, малиновые оттенки. Суровая северная красота. В этот момент душа лагерника будто отдыхала от земной тяжести непосильного труда. Волнов давно уже осознал, что в страданиях душа человека достигает его сути. В обычной мирской жизни люди не задумываются об этом. Они просто живут. На Севере всё видится иначе, глубже. Хрупкость и незащищённость жизни заключённого усиливала восприятие отпущенных непродолжительных минут покоя.

Среди лагерников ходили упорные слухи о жестоких расправах с заключёнными. Так, сотни людей из-за трудностей со снабжением в лагере были ликвидированы. Их сбросили с горы в горное озеро, прозванное «Мёртвым озером». Умерших узников хоронили здесь же, на строительстве. Колымская дорога превратилась в кладбище.

Утро двадцать второго июня 1941 года ничего не предвещало. Летом каторжный труд переносился легче, будто душа узника немного оттаивала за короткое северное лето. В воскресный день работы начинались на час позднее, но в этот день зэков подняли как всегда. На утренней перекличке всё стало понятным. По рядам заключённых пошёл шум. Потрясённые люди нарушили дисциплину, но лагерное начальство даже не среагировало на это. Шум нарастал. Удивительно, что даже лагерные псы не лаяли.

Два миллиона заключённых в ГУЛАГе! Такой ресурс нельзя было не использовать. В первые месяцы войны около сорока процентов узников лагерей «Дальстроя» ушли на войну. Политических, осуждённых по пятьдесят восьмой статье, это не касалось. «Врагов народа» и здесь лишили возможности воевать с агрессором. Была проведена амнистия для тех, кто был осуждён за «незначительные» правонарушения. Однако уже к сентябрю Красная Армия остро ощутила необходимость в пополнении, особенно опытными кадрами. В ГУЛАГе из числа заключённых на фронт стали призывать бывших военных, кадровых офицеров, чекистов, участников Гражданской и Первой мировой войны, тех, кто умел держать оружие в руках. Возрастные ограничения для данной категории призывников были сняты. Кому было легче в это тяжёлое для страны время? Тем, кто остался в лагерях, или тем, кто ушёл воевать в штрафных батальонах? Неизвестно. Объёмы добычи золота росли, нормы выработки для узников увеличивались при крайне ограниченном снабжении лагерей продовольствием. За годы войны каждый пятый заключённый умер от голода и непосильного каторжного труда. Политические, раскулаченные крестьяне и их дети воевали на фронтах Великой Отечественной войны. Никто не сомневался в том, что их Отечество в беде, что Россия – это не власть, которая обрушила на них суровый приговор.

Василий Волнов подал заявление о добровольном желании быть призванным на войну. Волнову шёл шестой десяток. Как и многим, подобным ему, осуждённым по пятьдесят восьмой статье, отказали. Однако в конце сентября в связи с тяжёлой ситуацией на фронте его заявление удовлетворили.

Морем огромная баржа, забитая призывниками ГУЛАГа, доставила их из Магадана в Дудинку, из Дудинки по Енисею на Большую землю до Красноярска, затем в длинных поездных составах повезли на Запад.

«Вот и опять знакомые “столыпинские” теплушки», – подумалось Волнову при погрузке отбывающих на фронт новобранцев.

Их никто не провожал, никто не плакал по ним на вокзальных перронах. Люди, многие забытые родственниками, друзьями, любимыми, от которых отказалась Родина, не забыли, что они сыны России, а Родину не выбирают, ей служат и её защищают от посягнувших на неё врагов.

Составы шли на Запад.