Приехавшие на Алтай в начале двадцатых годов группы рабочих из Петрограда и Владивостока стали родоначальниками сельских коммун. На территории Барнаульской губернии к 1924 году приходилось тридцать шесть коммун. Однако нежизнеспособность коммун стала очевидной. Многие крестьяне выходили из них, забрав своё имущество. Мечта о собственном хозяйстве, зародившаяся в столыпинские реформы, вновь обрела реальные очертания. Главной причиной изменения поведения крестьян становится новая экономическая политика. Однако надежды крестьян очередной раз оказались развенчанными.

1928 год. В Советской России идёт коллективизация. Декларированный Сталиным в 1929 году «Большой скачок» нацелен на насильственное насаждение колхозов и уничтожение кулачества как класса. Именно с Алтая начались жестокие репрессии «крепких» крестьян. Приезд Сталина на Алтай в 1928 году обернулся для алтайской деревни «искоренением кулачества». Возросшая повинность была столь высока, что выполнить её попросту было невозможно. На такого «классового врага» Советы опускали «карающий меч».

«Хитрые» крестьяне, не дожидаясь репрессий, покидали обжитые места. В старейших сёлах обезлюдели многие дворы. Никому не подчиняясь, учуяв что-то неладное, они бросали нажитое и уезжали. Некоторые сдавали всё сами, оставаясь без копеечки. Но ни самораскулачивание, ни разделение семьи, ни бегство не спасало попавших в списки заданий.

За период коллективизации в Каменском районе Барнаульской губернии, а с 1930 года образованного Западно-Сибирского края, было раскулачено тысяча четыреста семей, около десяти тысяч человек.

В бедные тридцатые годы в районе строится новый «Плотниковский» совхоз. На голом месте люди живут в палатках, ночуют в шалашах, спешно строят бараки. За пять лет с 1935 по 1940 год в совхозе «Плотниковский» были арестованы пять директоров по линии НКВД и расстреляны как «враги народа» с обвинением: «Готовил покушение на тов. Сталина». Пусть читатель простит за отклонение от повествования, но не коснуться этой народной драмы невозможно.

Прошло несколько лет. Волновым удалось восстановить своё хозяйство. Отруб Милентьевых безвозвратно ушёл и был передан коммунарам. Волнов давно смирился с этой утратой. Земля, ухоженная стараниями и трудом, давала хорошие урожаи. Разведение и торговля лошадьми, чем занимался бывший старшина Каменского уезда, понемногу возрождались. Восстанавливающиеся после войны крестьянские хозяйства нуждались в рабочих лошадях. Больших усилий потребовалось на то, чтобы из четырёх оставшихся у Волнова жеребцов получить небольшой табун хороших лошадей. Василий радовался тому, что, как он сам себе говаривал, оправдал доверие незабвенного Ефрема Анисимовича. Недолго прожила Мария Саввишна. Несмотря на хлопоты дочери и зятя, женщина так и не смогла поправиться, вскоре последовав за своим любимым супругом. Но жизнь есть жизнь. Семья Волновых приросла двумя детьми: сыночком Михаилом (по-чухонски Михаликом) и дочерью Екатериной. Василий давал имена своим детям, сохраняя глубокую преданность дому Романовых. Евдокия Ефремовна полностью посвятила себя заботам о семье. Относительное спокойствие в жизни Волновых рухнуло в одночасье. Всё началось с прихода Трофима.

Морозным зимним утром Трофим пришёл к Волновым. Василий только-только закончил утреннюю управу в своём хозяйстве. Отдав распоряжения работникам, бывшим коммунарам, вышедшим из неё по доброй воле, он зашёл в дом.

– Трофим! Рад, рад видеть тебя! Дорогой ты мой! – подойдя к мужчине с рукопожатием, легонько приобняв гостя, поприветствовал вошедшего Василий.

– Василий Васильевич! Не отвлёк бы я тебя попусту от дел. Поговорить с тобой хочу.

– Проходи, проходи! Пойдём в гостиную. Дуняша, чайку нам с Трофимом сделай! – обратился он к жене.

– Да не до чая, Василий! Разговор у меня к тебе имеется.

– Чаёк не помешает! Привык я к сибирскому чаепитию! Хорошее это занятие – разговоры вести за чашкой чая! Пойдём, пойдём, Трофимушка! Как семья? Сыночки? Совсем молодцами стали уже! Женить скоро будешь старшенького! – предчувствуя неладное, продолжал балагурить Волнов.

– Василий Васильевич, упредить тебя хочу о надвигающейся угрозе.

– Случилось что? – как-то вдруг весь съёжившись, с тревогой в голосе продолжил разговор Василий.

– Василий Васильевич, вновь грядут изменения. Собирали давеча старост сельских общин в исполкоме. Я ведь по-прежнему числюсь старостой Плотниковской общины. Ну вот, значит, зачитали нам бумагу, в которой сказано, что советская власть будет колхозы вместо исчезнувших коммун создавать. Коллективные хозяйства, значить. Сам Сталин, стало быть, такую установку дал. Помнишь, я как-то тебе говорил, что толку в нищих коммунах никакого не будет, что Советы рано или поздно отымут всё у таких, как мы с тобой? Вот и пришло это времячко! – Трофим тяжело вздохнул.

– Почему ты решил, что колхозы за счёт нас с тобой разживутся?

– А то, Василий Васильевич! Прописано в том документе, что все должны вступать в колхозы и вносить туда свою землю, скот, технику, а иначе ты – враг советской власти! Ну а с врагом, сам знаешь, разговор короткий! И времени у нас с тобой нет! Оно, оказывается, ещё вчерась ушло! Что делать будем? Крестьяне наши все по-разному решають! Многие в бега хотят сёдня-завтра вместе с семействами вдариться. Даже место уже определили: далече на север, в тайгу, в Томскую губернию! Тамо за непролазной тайгой болота непроходимые начинаются, а за ними, стало быть, пустота, ничего и никого… Говорят, что в те глухи места не дошла советская власть! Что скажешь, Василий Васильевич? В одну упряжку нас с тобой судьба давно повязала! К совету твоему многие крестьяне прислушаются.

– Коллективизация, стало быть, и к нам дошла!

– Во-во! Она самая! Коллективизация!

– Что-то я в это не очень верю, Трофим! Опять очередной эксперимент! Попробуют и бросят!

– Нет! Нынче всё иначе! Это тебе не добровольные коммуны! Нас, единоличников, всех под корень уничтожат! Я же говорю, врагами советской власти объявляют! И имя придумали: «кулак»! Всех в кулаки впишут! Наши плотниковские мужики за оружие опять хотят браться! Бунтовать! Ох! Думаю, что поздно уже бунтовать! Крепко села советская власть! Раз – и к стенке! Другие говорят, что повременить надо! Уляжется всё! Там видно будет! Вступать в ихние колхозы не хотят. В соседних сёлах тоже поговаривают об энтом. Однако кто беднее, те за колхозы. Известно дело, поживиться чужим добром хотят! Что думаешь, Василий Васильевич?

– Слыхивал я о колхозах! Думаю, что и впрямь торопиться не следует! Подождём с решением! Однако я никуда не поеду и в бега не пойду! Я на своей земле!

– Василий! У тебя уж землю тестя одна революция забрала, дом забрала, машину какую отобрали! И энта власть не успокоится! Опоздать могём! Экспроприируют, чёрт их побрал, слово-то какое, земельку, и жди тогда! Я тоже думаю, что бежать отседа надобно! Тяжеленько придётся на новом месте, но всё ж без советской власти!

– Нет, Трофим! Если туда Советы ещё сегодня не пришли, то завтра они будут там!

– Мужики сказывают, уже в те места ушли люди и живут по старым законам, как при царе-батюшке жили! Сколь можешь взять земли – столько и бери! Землица та, конечно, суровая, не в пример нашенской! Но зато без колхозов! Есть у нас люди, знающие путь в землю ту! А ты, Василий, неужто останешься тута под разор или и, того хужей, под расстрел?

– Сам знаешь, сколько властей меня уже сажали и стращали! Без крестьянина советской власти не прожить! Я остаюсь!

– Всё отдашь Советам, чтобы семейство сохранить!

– Ты решил уезжать ведь не завтра!

– Нет! Но вскоре! Соберёмся обозом целым и двинем!

– Трофим, я тебе всегда давал совет! Сегодня не знаю, как поступить! Но срываться с места не буду! Это точно!

– Эх! Ваш благородь! Жаль мне тебя! Воевать-то оно, конечно, бессмысленно! Но бежать надобно! Погибнешь здеся! Айда с нами! Помнишь, как сюда шли? Вот и сейчас на нову землю пойдём!

– Нет, Трофимушка! Тут мы с тобой разойдёмся! Я останусь!

– Ну что ж! Вольному воля! Столь годов мы с тобой плечо в плечо шли! Никогда промеж нами непонимания или недомолвки не было! Давай, Василий, попрощаемся!

Трофим подошёл к Волнову, они обнялись.

– Жаль расставаться!

– Прощай, Трофим!

Трофим, попрощавшись с Евдокией Ефремовной, ушёл.

– Вася! Что произошло? Почему Трофим прощался со мной?

– Дуня, грядут тяжёлые времена! Советская власть вновь враждебно настроена к крестьянам! Понимаешь?

– Так у нас и так отняли наше! Теперь подняли батюшкино хозяйство, и его забрать хотят?

– Колхозы создают! Крестьян загонять туда будут!

– И что Трофим решил?

– Он предлагает бросить всё и ехать нам в тайгу, в болота, бежать от советской власти!

– Бросить всё! Как же так?

– Ты помнишь, как Винокуровы и другие бежали из Камня?

– Да разве нас можно с Винокуровыми сравнивать? Мы своим трудом живём!

– Так ведь и они даром хлеб не ели!

– Вася, что ты решил?

– Мы остаёмся! А там посмотрим! Бежать никуда не хочу! Крестьянствовать будем!

Дуня побледнела.

– Страшно мне, Васенька! Столько мы с тобой уже пережили! Неужели опять аресты?

– Евдокия Ефремовна, всё может быть! Но бежать нам некуда!

Тревога пришла в дома многих крестьян. Вновь зарождающийся день заключал в себе угрозу, и страх вселялся в людские души.

Через пару недель Василия вызвали повесткой в Каменский исполком.

– Ничего хорошего от визита ждать нельзя! – нервничала Евдокия Ефремовна.

– Думаю, что вызывают по поводу налогообложения. Опять поговаривают, будут увеличивать налоги. Ладно, Дуня, справимся! – утром перекусывая на ходу, успокаивал жену Волнов.

– С Богом, Васенька! Молиться буду за нас! Боюсь, что вновь заберут тебя!

– Что ты, родная, вроде не провинился я перед Советами! Всё будет хорошо. Иди к детям, не беспокойся за меня.

Надев полушубок, Василий вышел из дому. На фоне розовеющего неба струились дымы. Городок просыпался. Морозный воздух быстро согнал сонную зевоту. Под ногами весело похрустывал выпавший за ночь белый снежок, поднимая настроение и вселяя надежду на благополучный новый день. Волнов будто впервые рассматривал деревянные дома, расположенные по обе стороны широкой улицы и украшенные резными ставенками, многие из которых были ещё плотно закрыты. В утреннем голубоватом свете деревья в придомовых палисадниках, покрытые пушистой снежной бахромой, излучали серебристое свечение. Зимнее солнце, просыпающееся вместе с людьми, только-только алым румяном зарделось на востоке. Серебристый рожок с россыпью ярких ночных звёзд ещё украшали небо. День только начинался.

– До чего же красив городок! Вроде никогда и не замечал этой красоты! – удивлённо рассматривая уличные строения, размышлял Волнов. – Кто бы мог подумать, что финский мальчишка обретёт в здешней стороне второе Отечество!

Забывшись, Василий предался воспоминаниям, которые отозвались болью в глубине его души. Перед ним встали образы отца, матери и сестёр. Почему всё так случилось? Почему он лишён возможности хоть что-нибудь узнать о родных? Как всё закрутилось!

Очнулся Волнов только возле строения из красного кирпича, где находился исполком. Он вошёл в знакомое ему здание, показав повестку дежурившему на входе красноармейцу, поднялся на второй этаж винокуровского особняка. Вот и дверь с обозначенным в повестке номером. На мгновение Василий остановился перед закрытой дверью кабинета.

«Да! Опять что-нибудь удумали? Надо входить!» – мелькнуло у него в мыслях.

Постучав в дверь, он вошёл в кабинет.

За столом, как и прежде, сидел незнакомый человек. На сей раз на нём была гражданская одежда. Поднимаясь по лестнице, Василий про себя отметил, что в коридорах здания нет людей в военной форме.

– Волнов Василий Васильевич? – обратился с вопросом к вошедшему сидевший за столом довольно молодой мужчина.

– Да, так оно и есть! Вот возьмите повестку.

Василий протянул незнакомцу клочок бумаги.

Не приглашая присесть на стоявший рядом со столом стул, тот, взяв заранее приготовленный документ, стал его громко читать. С первых слов смысл текста стал понятен.

– Так как вы проживаете в городе Камне, а земля ваша находится на территории Плотниковского сельского совета, то она автоматически отходит в пользу Плотниковского колхоза. Ознакомьтесь и распишитесь в том, что вы уведомлены о решении исполкома Каменского района. Далее, что касается вашего дома по улице Саратовская. Мы возвращаем вам означенный дом, в который можете переезжать. Дом вашего тестя, бывшего каменского старосты, Милентьева Ефрема Анисимовича, поступает в распоряжение советской власти. Возьмите постановление исполкома по данному вопросу, и можете быть свободны.

Словно оглушённый, Василий, шатаясь, вышел из здания исполкома.

«Надо успокоиться! Пойду к реке, приду в себя, подумаю!» – решил он и побрёл к речной пристани.

Зимняя пристань, занесённая снегом, была пустынна. Утренняя заря ярким восходом разлилась по зимнему небу, расцвечивая снежные берега Оби нежным сиреневым цветом. Протаптывая узкую тропинку, Волнов пробрался к строению. Зимой пристань была пуста и безлюдна. Потрясённый новым ударом, Василий несколько часов простоял на крепком морозе, не ощущая холода и дыхания севрюги.

«Пойду на Саратовскую к Трофиму. Наверняка он тоже потерял землю».

Волнов, ускорив шаг, направился на окраинную Саратовскую улицу.

– Что за чёрт! Почти нет дымов! Что здесь приключилось?

Он ещё больше ускорил шаги. Когда Волнов подошёл к дому Трофима, то стало ясно, что он и ещё ряд домов стояли пустыми. Двери и окна пустующих домов были рачительно забиты досками.

– Уехали! Уехали всё-таки!

Василий застыл в полной растерянности. Постояв на безлюдной, словно вымершей, улице, он пошёл к своему дому.

Родной дом, когда-то выстроенный им с любовью, уже не одни месяц стоял пустой. Госпиталь, ранее размещавшийся в здании, закрыли за ненадобностью. Разбитые стёкла, сорванная с петель дверь, валявшаяся рядом с высоким крыльцом и полностью разбитая большая веранда, некогда украшавшая дом, свидетельствовали о том, что люди возвращаться сюда не собираются. По глубокому снегу, проваливаясь в сугробы, он зашёл внутрь дома. Здесь царило полное запустенье. Ветер гонял брошенные кем-то больничные бинты, тряпки и прочий хлам.

«Господи! Как же я перевезу сюда Дуняшу с детьми? Сколько лесу надобно, чтобы хоть малость привести дом в пригодное для проживания помещение! Хорошо, что огород не урезали. Теперь он кормильцем будет. Как сказать Евдокии о случившемся? Необходимо добиться, чтобы переезд отложили до весны. Да! Надёжного друга тоже лишился! Может, правильное решение принял Трофим? Хотя одно другого не легче!»

Только за полдень Василий вернулся домой.

Евдокия Ефремовна мужественно встретила обрушившееся на семью новое несчастье. Не пугала потеря обжитого дома, но страшило изъятие земли. Никогда ещё они не жили, не крестьянствуя. Каждый из супругов старался не показывать своих переживаний.

– Ничего, Вася, распашем огород, восстановим теплицу, будем выращивать овощи. Может, даже и на продажу, проживём! – говорила Дуня, больше успокаивая себя, чем мужа.

– Дуняша, конечно, проживём! Лошади у нас ещё остаются. Придётся в усадьбе строить конюшни, вот с загоном сложнее. Что-нибудь придумаем!

– Вася, думаю, что надо продать лошадей! Отнимут их и в колхоз передадут! Землю отобрали, а уж лошадей тем более заберут! Как же колхозникам землю пахать?

– Дунюшка! Может, и так! Но как мне жаль табун! Опасаюсь, что ты окажешься правой! Время ещё есть, подумаем!

– Вася, весной будет поздно. Начнётся посевная, и вспомнят про твоих лошадей. Сейчас продавать надо.

– Дуня, кому продавать-то их? Единоличников – под корень! Кто покупать лошадей будет? Говорил Трофим, что сам отдашь всё, чтобы семью спасти. Выходит, что прав он был. Надо хорошо подумать!

– Вася, тянуть нельзя!

– Попробую договориться с исполкомом. Отдам им лошадей, но и они пусть обеспечивают нас зерном или мукой. Конюшни находятся на городской земле, кто знает, как распорядится власть этим участком. Надобно опередить Советы, самим предложить лошадей на более выгодных условиях, – закончил разговор Василий.

Через пару дней Волнов пошёл в исполком.

– Можно ли увидеть председателя исполкома? – обратился он к дежурному на входе солдату.

– Можно. Повестка у вас есть?

– Нет. Я сам пришёл. У меня предложение к исполкому есть, хотел бы переговорить с председателем.

– В окошке надобно взять пропуск. Вон видите окошко? – указал он на левую сторону вестибюля.

Взяв пропуск, Волнов поднялся на второй этаж. Всё здесь ему уже было хорошо знакомо. Он подошёл к приёмной председателя исполнительного комитета.

– Можно войти? – обратился он к молодой женщине, постучав в дверь.

– Конечно, конечно! Вы по какому вопросу к Леониду Михайловичу?

– По личному.

– Леонид Михайлович занят. Я должна ему доложить ваш вопрос, чтобы он определил его срочность и назначил вам время.

– Моя фамилия Волнов Василий Васильевич. Я недавно был по повестке, мою землю передали Плотниковскому колхозу. Я хочу данному колхозу предложить лошадей.

– Подождите, пожалуйста, я доложу о вас.

Женщина скрылась в соседнем кабинете, на дверях которого была прикреплена табличка: «Председатель исполнительного комитета Каменского района Бушманов Леонид Михайлович». Через пару минут женщина вышла из кабинета.

– Леонид Михайлович готов вас принять. Проходите, пожалуйста.

Волнов вошёл. Навстречу к нему, поднявшись из-за стола, быстрым шагом устремился мужчина лет сорока.

– Удивили, удивили, Василий Васильевич! Хорошее предложение, готов выслушать вас.

Он приветливо пригласил Василия присесть за небольшой столик.

– Леонид Михайлович, я хочу сделать вам выгодное предложение, – начал разговор Волнов, – наверняка вы знаете, что я имею небольшой табун лошадей. Земли теперь у меня нет, обрабатывать нечего, хочу предложить их вам для Плотниковского колхоза. Рассчитываю на то, что и вы мне поможете решить ряд вопросов.

– Слушаю, слушаю вас, Василий Васильевич. Что бы вы хотели получить взамен?

– Лошадок у меня пятьдесят, четырёх жеребчиков оставлю себе, остальных готов передать в колхоз. Прошу только, чтобы моя семья несколько лет обеспечивалась мукой, а также, как вы знаете, мне предложено переехать с семьёй в мой прежний дом, который требует капитального ремонта, прошу оказать мне в этом помощь.

– Ну, Василий, удивил! Думал, что ты – контра! Думал, удавишься за свою землю и дом тестя! Думал, затаишь зло! А ты вона как! Ты прямо спас меня, можно сказать. Голову ломаю, как к посевной приступить. Кулачьё сбежало из села, осталась почти одна беднота и середняки, которые не тропятся вступать в колхоз, всё чего-то выжидают! А тут столько лошадей! Так, может, и ты вступишь в колхоз, Василий Васильевич? Земля твоя отписана в колхоз, теперь и лошади там будут, осталось только хозяину вступить!

– Леонид Михайлович, я проживаю в городе и уезжать в Плотниково не намерен. А вот если вы мне работу предложите, то буду вам признателен.

– Условия твои мы принимаем. Обеспечивать тебя мукой будем в полном объёме, ещё, может, чего-нибудь подкинем, ремонт в доме сделаем, выпишу тебе красного лесу и хороших плотников дам. Да и работа для тебя подходящая есть! Ты ведь человек военный, призывом в Красную Армию будешь заниматься? Как? Согласен?

– Согласен, Леонид Михайлович.

– Ну, по рукам!

Василий ответил лёгким рукопожатием на протянутую к нему руку председателя исполкома. Тот, вероятно, понял, что переживает Василий.

– Ты всё правильно сделал, Василий! Иначе попал бы под раскулачивание. Вот и покажешь пример богатеям! Пусть зубы поскалят! Тебя ведь весь наш уезд помнит! На службу приходи через недельку, управишься с домашними хлопотами и приходи.

С тяжёлым сердцем Волнов медленно побрёл домой, понимая безвыходность своего положения. Евдокия ждала его.

– Что ж, Вася! Видно, и впрямь другого не придумаешь! Это всё лучше, чем в болота бежать!

– Как знать, Дуня! Надобно, чтобы Советы свои обещания не забыли. Документа на этот счёт никакого нет. Будет только опись имущества, передаваемого в колхоз. Как бы свои обещания не забыли!

Однако на следующий день к Волнову пришло с десяток людей и к дому на Саратовской подвезли обещанный лес. Работа закипела. Мужики были толковые. Василий сговорился о сроках ремонта. К началу весенних пахотных работ семья должна была переехать в отремонтированный дом. В объём ремонта вошли и необходимые хозяйственные постройки, но восстановить оранжерею не представлялось возможным. Новая власть держала слово, это успокаивало и вселяло надежду на будущее.

Наступала весна. Семья Волновых зашла в свой дом. Пахло лесом, краской и свежестью.

– Дуня, помнишь, как мы вселялись в дом? Те же запахи! Дорогая, всё у нас сложится! – радовался Василий.

– Всё так! Но мне грустно, Васенька! Вот уж почитай скоро два десятка лет мы с тобой живём, а всё приходится начинать сначала! Уж, кажется, и сил нет! Будем надеяться, что мрачные годы для нас миновали. Детки наши как выросли! Девочки совсем взрослыми девушками стали! Сашеньку всё какой-то молодой человек из школы провожает. Она об этом ничего не говорит, но я вижу. Говорят, педагогическое училище в Камне откроют. Вот кстати! Девочки смогут профессию хорошую дома получить, и ехать никуда не надо! Размечталась я что-то! А работы непочатый край!

– Мечтай, Дуняша! Это жизнь! Пробивается она вновь, словно травка молодая на весеннем солнышке.

Лицо Василия озарила улыбка. Приобняв жену, погладив её пушистые волосы, он продолжил разговор:

– Дунюшка, а какая степь за нашим домом! Простор и дышится как! Пойдём за колок, степь зеленеть начала, полюбуемся на красоту!

– Сходим, Васенька, утром! Закончим разгрузку вещей, а завтра и пойдём!

Закончив утреннюю управу и проводив старших дочерей в школу, Дуня и Василий вышли из дома. За усадьбой начинался небольшой берёзовый колок, в котором ещё кое-где лежал почерневший снег. Оставленный на оттаявшей земле след тотчас заполнялся вешней водой. Белоствольные берёзки шелестели тонкими ветвями на весеннем ветерке, будто радовались началу пробуждения. Пройдя через березник, они вышли в степь.

Степь, ровная и бескрайняя, расстилалась до самой линии горизонта. На очистившейся от снега земле лёгким зелёным налётом появилась первая трава. Солнце, как огромный огненный шар, выкатывалось на окрашенный сиреневым цветом небосвод. Проснувшиеся степные птахи звонкой трелью приветствовали его. Природа, уставшая за долгую зиму, ликовала в солнечных лучах зарождающегося дня. Весенний влажный ветер весело гулял по степным просторам. Всё ликовало. Сердце Василия гулко стучало, казалось, оно вот-вот выскочит из груди, а душа трепетала от разлившейся вокруг красоты. Природа рождалась заново. Она жила по своим вечным законам. В этом была какая-то справедливость и гармония. И только люди нарушали этот установленный Всевышним порядок. Они гибли и проливали кровь за обладание этой землёй. А степь будто и не желала понимать и видеть суетной человеческой жизни. В нужное время она пробуждалась, расцвечивалась яркими красками весенних цветов и трав, звенела пением птиц, наполнялась жужжанием пчёл, стрекоз, выбрасывала зелёные метёлки ковыля, который завершал цветение седыми перьями, выстилая степные просторы.

Василий вспомнил, как он впервые увидел алтайскую степь, как околдовало его это чудо. Он словно растворился в степном приволье, черпая его неиссякаемую силу и надежду.

Шёл 1930 год. Беспокойство о семье не покидало Евдокию Ефремовну. Волнов, скрывавший всяческие дурные мысли, старался не показывать свои переживания. Дома, однажды покинутые бывшими хозяевами, были вновь заселены. У Волновых появились новые соседи. Вестей от Трофима и других семей, бежавших от Советов, не было. Василий и Евдокия Ефремовна сторонились поселившихся на улице Саратовской новых жильцов. Многие из них были в недалёком прошлом беднотой, и полученное от советской власти жильё свидетельствовало об их преданности новой власти.

В окрестных к Камню сёлах полным ходом шла «сплошная коллективизация». Разрушительность нововведения, затеянная партией и Сталиным, кровавыми ранами легла на судьбы алтайского крестьянства. Волнов видел, как разрушались крепкие крестьянские хозяйства, которым радовался Столыпин и с которыми он связывал будущее России. Целыми семьями раскулаченные крестьяне исчезли, канув в Лету.

«Правильно я поступил, что остался в Камне. Иначе не миновать бы и мне трагической участи “раскулачивания”», – не единожды думалось Волнову.

Шло время, а тревога о завтрашнем дне оставалась. Никакого осознания правоты «ленинской партии» не наступало и не могло наступить. Для Волнова являлось невозможным отбросить то, что было в нём заложено понятием «русского офицерства». «Переменить веру» в такой степени, чтобы сознательно бороться за прямо противоположные идеалы, откровенно отрицающие престол, веру и Отечество, он не мог. Большинство всех бывших чинов царской армии, число которых доходило до восьмидесяти процентов, служили советской власти под угрозой репрессий в отношении семей или просто ввиду отсутствия средств к существованию. Сами большевики, любившие подавать факт службы у них бывших офицеров как свидетельство силы и правоты коммунистических идей, никаких иллюзий в отношении «перевоспитания» офицерства не испытывали. В 1931 году были арестованы 3,5 тысячи бывших офицеров царской армии, как состоявших на службе в Красной Армии, так и не состоявших. Все они обвинялись в подготовке заговора против Сталина.

Мрачное состояние души у Василия сохранялось. Каждый прожитый день он воспринимал как последний. Вроде бы его семью никто не трогал, и служба шла по заведённому распорядку, но ощущение того, что завтра всё может пойти иначе, засело в нём и не покидало никогда.

Василий всячески стремился получить известия о своих сослуживцах по Преображенскому полку, но тщетно. Он знал, что большая часть полка не вернулась в Советскую Россию, оставшись на Западе. Что стало там с ними, сохранившими верность единожды данной присяге? Почему советская власть возвела таких людей, преданно служивших Отечеству, в ранг предателей и «непрощенцев»? Ответов на свои вопросы он не находил, а понять расправы власти над своим народом и оправдать их не мог.

Единственной отрадой Василия была семья. Подрастали старшие дочери. Александра, окончив школу, поступила в образованный Каменский агропедагогический техникум, который готовил учителей для школ-семилеток сельской местности. Полинка училась в гимназии и подавала надежды как будущий инженер, подрастали младшенькие. Евдокия Ефремовна вернулась к преподаванию музыки, давая частные уроки. Удивительно, что интерес к музыке у людей вернулся, и число подопечных у неё росло. Заработал синематограф, и вновь Дуня спешила вечерами в зрительный зал, садилась за фортепьяно и наполняла мир кинематографа музыкой. Жизнь брала своё. Надежда на то, что печаль обойдёт семью стороной, светилась в женщине, словно новая заря, зарождающаяся на небосводе минувших кровавых лет.