Стояло раннее утро. Несмотря на начало апреля, ночи еще были холодными, и морозец схватил еще толком не оттаявшую землю. Над Камнем струились дымы из топившихся печей. Городок просыпался. Василий, понимая, что Дуняша должна находиться возле больного отца, велел извозчику ехать к дому Ефрема Анисимовича.

Дорога шла мимо пристани. На Оби в лучах утреннего солнца поблёскивали вытаявшие полыньи, за ночь покрывшиеся хрупким ледком. Ледяные торосы сгрудились по берегам. Темно-синий снег, потемневший от весеннего солнца, нависал над рекой с крутого берега. На Волнова нахлынули воспоминания, связанные с первым приездом в Камень. Несмотря на тряскую дорогу, он не заметил, как подъехал к дому каменского старшины.

Отпустив извозчика, Василий подошёл к большим и высоким воротам. Его охватило нетерпение. На удивление они оказались открытыми. Толкнув тяжёлые ворота, он вошёл во двор. Дом всё ещё был завален снегом. Вытаявшая дорожка превратилась в ледяную горку. Возле самого дома возвышалась снеговая гора.

«С крыши снег сошёл! Некому, видно, было им заниматься! Что же с Ефремом Анисимовичем? Здоров ли он?» – нервничал Василий.

Входная дверь была заперта. Он негромко постучал в ближайшее окно. На стук к окну подошла Дуня. Её лицо замерло в какой-то конвульсии. Всплеснув руками, она прильнула к оконному стеклу. Из серых глаз по щекам заструились обильные слёзы. Дуняша не могла оторвать взгляд от стоявшего под окном Василия. Она всё смотрела и смотрела на него, будто боялась, что он может исчезнуть. Волнов тоже рассматривал жену.

Её лицо вроде не изменилось. Но вместе с тем чувствовалось, что Евдокия уже не та впечатлительная девушка, какою была всегда. Глаза, всё выдавали её глаза. Они смотрели на Василия с большой печалью. От этого взгляда жены у него по спине пробежал холодок. Они пристально смотрели друг на друга, пытаясь прочесть и увидеть ту часть их жизни, которую прожил каждый из них за годы войны. Наконец, Дуняша опомнилась и заспешила к запертым дверям. Широко распахнув их, она со слезами упала на грудь вошедшего Василия. Ничего не говоря, он, обняв Дуняшу, медленно, будто боясь, что жена может упасть без чувств, как это бывало у неё ранее при сильном нервном потрясении, завёл её в дом. Только теперь Дуня осознала, что случившееся не сон, не бред, что перед ней стоял её муж. Но говорить не было сил. Она просто смотрела и смотрела в его лицо.

– Дунюшка, не волнуйся, дорогая, это действительно я! Я вернулся! Всё осталось позади! Теперь мы вновь будем вместе! А дочки ещё спят? – поглаживая её пушистые волосы, заговорил Волнов.

От прозвучавшего вопроса Дуняша будто очнулась.

– Вася, Васенька! Вернулся, дорогой! Сколько же от тебя не было вестей! Почти год! Мы молились с матушкой за тебя! Господь нас услышал! Ты вернулся!

Сбросив шинель, на которой уже не было знаков различия, Василий с Дуняшей, которая не могла оторваться от мужа, зашли в гостиную.

– Дунюшка, где же все домочадцы? Как Ефрем Анисимович? Матушка? Здоровы ли наши девочки?

Вытирая текущие слёзы, Дуня окончательно пришла в себя.

– Васенька, тятя скончался почти год назад! Он так и не поправился! А матушка тяжело болеет. Доктор говорит, что у неё открылась чахотка. Она совсем слаба, большую часть времени лежит в постели. Девочки ещё спят! Вот обрадуются тебе. Может, мне разбудить их?

– Что ты, дорогая, пусть спят! Дай мне на тебя наглядеться! Как же ты управляешься с домом одна?

– Прислугу пришлось отпустить. Да я бы и не управилась со всеми делами, если бы не Машенька! Вася, ты помнишь Машу? Дочь разбойника, ставшего купцом и благодетелем?

– Маша? Почему она здесь?

– Долгая история. Может быть, она сама когда-нибудь всё пожелает тебе рассказать. Ты сильно её не спрашивай ни о чём. Сейчас она дежурит в госпитале. Я приняла её, как сестру. Мы с ней дружны и все домашние дела ведём вместе. Маша преподаёт в гимназии, я – в школе, даём частные уроки. Представляешь, всё ещё есть желающие учиться музыке, а Маша учит немецкому и французскому. Оказывается, она жила во Франции, но, как только началась война, вернулась в Россию. Отец её в Барнауле заворачивает большими делами. Но они что-то не ладят меж собой, вот Маша и вернулась к нам. Вася, ты не будешь возражать, если Машенька будет у нас жить? Без неё мне было бы очень тяжело!

– Ну что ты, Дунюшка! Маша была честной и справедливой девушкой. Видимо, есть весомые причины для того, чтобы она оказалась в Камне. Конечно, пусть живёт!

Разговаривая, они держались за руки, будто боялись, что кто-нибудь из них может исчезнуть в обрушившемся на Россию хаосе.

– Дунюшка, а как же наша усадьба?

– Милый, столько всего произошло! Ты сам всё увидишь! Усадьбы, машины, отцовской земли у нас больше нет!

– Как нет? Что же здесь происходит?

– Васенька, всего не перескажешь вот так в двух словах. Я и сама толком не понимаю, что происходит! Люди с ума посходили! Каменские хозяева после полученной телеграммы Временного правительства о революции проявили чудеса оперативности. Они организовали комитет общественного порядка, сохранив уездную земскую управу, так называемые большевики создали Советы рабоче-крестьянско-солдатских депутатов. Властью эти Советы не обладают, но активно занимаются агитацией против «богатеев» среди бедноты и вернувшихся фронтовиков.

– Да! Значит, это безумие и сюда докатилось! Чёрт знает что! Ведь жили и «не тужили, царю-батюшке служили»! Чего им не хватало? Камень и так весь купеческий!

– Вася, я тоже совсем перестала людей понимать. Машину нашу изъяли в пользу краевого комитета общественного порядка. Теперь ведь у нас будет своя губерния с центром в Барнауле. Камень стал уездным городом. Временное правительство приняло такое решение. Вот наша машина и потребовалась новой власти. Обещали позднее заплатить за машину, но что-то я не верю в это. В доме нашем сейчас находится уездная больница, прежняя не могла принять поступающих с фронта раненых. Тоже сказали, что это временно, так как дом пустует, но я и в этом сомневаюсь. Все постройки и нашу теплицу заняли хозяйственными помещениями. Так что, Васенька, живём мы теперь в доме моих родителей.

– Да, Дуняша, трудно во всём разобраться! Скорее всего, борьба за власть будет нарастать. Всё потом, потом, дорогая! Дай на тебя насмотреться!

Более пристально взглянув на Дуню, Василий отметил и морщинки, которые залегли на её некогда кругленьком личике, и тёмные круги вокруг серых глаз, и худобу, которая проступала через её домашнее платье.

– Дуняша, позволь мне взглянуть на дочурок! Я любил смотреть, как наши крошки спят. Я так хочу их видеть! Разберёмся во всём. Главное, что я дома и мы вместе!

Они тихонечко прошли к детской и приоткрыли дверь в комнату. Девочки безмятежно спали. Глядя на их милые мордашки, всё казалось мелким, суетным, ненужным.

– Дуняша, вот наш смысл жизни! – Василий показал на спящих детей. – Всё остальное перемелется и уляжется! Будем надеяться, что здесь, на Алтае, всё вернётся к разумной жизни.

– Папа! Папочка вернулся! – радостно закричала Александра, бросившись к Василию в объятия.

Отец подхватил дочурку и закружил её, подбрасывая на руках, словно пушинку. Девочка заливалась счастливым смехом. Младшая же, Полинка, смутившись, спряталась за мать и с любопытством рассматривала незнакомца. Малышке было всего два годика, когда Волнов ушёл на войну. Он прекрасно понимал смущение ребёнка.

– Полинушка, это твой папочка! Мы столько рассказывали тебе о нём! Ждали его и молились за него! Не бойся, подойди к папе! – уговаривала девочку Дуняша.

Полина робко подошла ближе к Василию. Он опустил на пол радостную Сашу и протянул руки к малышке.

– Иди, иди, не бойся! Папочка и тебя покружит! – обратилась Александра к сестрёнке.

Полине очень хотелось, чтобы дядя, которого все называют папой, покружил её, как и сестру. Она робко подошла к Василию. Он, раскрасневшись от счастья, стал целовать Полинины ручки, личико.

– Дядя, покружи меня тоже, – тихонечко произнесла девочка.

– Счастье моё! Конечно, покружу!

Он осторожно взял на руки девочку и закружил.

– Хватит, хватит, дядя! Я боюсь! – вскоре закричала испуганная девочка.

Волнов опустил дочурку на пол.

– Полюшка, не зови меня, пожалуйста, дядей! Я твой папа! Ты просто не помнишь меня, ведь ты была совсем маленькой, когда я ушёл воевать с врагами, напавшими на нашу Родину. Давай посмотрим фотографии, где ты ещё малышка! На них вся наша семья. И я там тоже есть. И дедушка! И бабушка!

Дуняша подала фотографию, которая стояла на этажерке с книгами.

– Вот, Полюшка, посмотри! Этот дядя я и есть! – тыкая пальчиком девочки в фотографию, говорил с волнением Волнов.

– Это мой папа! Он воюет с врагами! – отчеканила девочка.

– Посмотри на меня! Разве твой папа не похож на меня? – продолжал вести диалог Василий.

– Похож! Значит, ты и есть мой папа?

– Да! Да! Моя хорошая! Я и есть твой папа! Больше папа никогда не покинет тебя, мамочку и Александру! Он всегда будет с вами!

Разыгравшаяся сцена вызвала большое волнение у Евдокии. Слёзы вновь покрыли её лицо.

В этот момент тихо приоткрылась дверь в гостиную, где собралась семья Волнова. Бесшумно в комнату вошла Мария Саввишна.

– Васенька, дорогой, ты вернулся к нам! Ефрем Анисимович не дождался тебя, родной! И Кирюша наш остался на той войне! Господи! Упокой их душу! – перекрестилась женщина.

Перед Василием стояла изнемождённая старуха, которая вовсе не была похожа на прежнюю Марию Саввишну. Он бы никогда не узнал её при встрече.

– Мама! Мамочка! Тебе нельзя так нервничать! Пойдём, пойдём, я тебя провожу в твою комнату. Тебе надо прилечь. А Васенька сейчас зайдёт к тебе. Вот покушает с дороги и придёт к тебе в комнату.

Дуня, заботливо обняв мать, медленно повела её. Быстро вернувшись в гостиную, она с тревогой спросила Василия о том, какой ему показалась мать.

– Дунюшка! Сделаем всё, чтобы Мария Саввишна поправилась! В Барнаул к врачам свозим! Ты только не волнуйся!

– Васенька, ты ведь и в самом деле голоден! Пойдёмте-ка все в столовую и будем завтракать!

Девочки вприпрыжку побежали вперёд. Завтрак был очень скромным. Хлебные лепёшки с маслом, чай, сыр и немного творогу со сметаной. Отметив это про себя, Василий к предложенному кушанью добавил купленных им по случаю в Москве конфет и пряников. Девочки, увидев лакомства, пришли в восторг.

– Дуняша! Завтра же я займусь хозяйством. Надобно разобраться с землёй, ведь скоро посевная! Сегодня осмотрю дом, постройки, двор, наведу порядок, подремонтирую ворота, а то они не закрываются, вывезу снег! Ты не будешь возражать?

– Васенька! Скоро со службы придёт Маша, а я должна уйти. У меня сегодня днём занятия в школе, потом пара уроков музыки, а вечером я дежурю в госпитале. Так что дом в твоём полном распоряжении. Обед вам приготовит Машенька. Вот, пожалуй, и она!

Дверь в столовую открылась, и в комнату вошла девушка.

– Мария Архиповна, вас и не узнать! – с удивлением обратился к вошедшей Волнов.

– Здравствуйте, Василий Васильевич! Слава богу! Вы вернулись домой! Вот радость и к нам пришла!

Девушка сняла пальто, шляпу и присела за стол. Вид её поразил Василия. Это была настоящая барышня, вовсе не похожая на прислугу, какой она была в прошлом. Городское платье подчёркивало её стройную фигуру. Тёмные волнистые волосы собраны в модную причёску, но чёрные глаза напоминали Машу, которую Волнов привёз в больницу.

– Машенька, Вася знает о тебе! Он совершенно не против того, чтобы ты жила вместе с нами!

– Спасибо, Василий Васильевич! Я вам искренне рада и благодарна! У вас я чувствую себя как дома. Как в кругу своей семьи. Своей-то у меня теперь нет. Да я и не жалею о том. Здесь, в Камне, я на месте. Ваша семья стала и моей. Мы с вашей женой сдружились за эти нелёгкие годы, стали словно сёстрами!

– Машенька! Я ухожу! Хозяйничай тут по дому без меня. Мне пора на службу. Васенька, проводи меня, а то я и не насмотрелась на тебя.

Волнов встал из-за стола, вместе с Дуняшей они прошли в прихожую, одевшись, вышли на улицу.

– Дуняша, а лошади у нас в хозяйстве остались?

– Остались, Вася! Два жеребчика в сарае, но коляска развалилась, поэтому пешком придётся идти.

– Пошли, моя хорошая! Потом разберёмся с коляской. А остальные лошади где?

– Мобилизовали на фронт! Оставили только двух жеребцов.

– Ничего, ничего, милая, разберёмся! Восстановим хозяйство!

– Дай-то бог! Хоть что-нибудь сделать.

Разговаривая, они быстро дошли до здания школы грамотности.

– Вечером я тебя встречу, приду в госпиталь и посмотрю наш дом! Я так скучал по вас и по нему!

– Ах, Васенька! Ты придёшь в полное расстройство!

Вечером, изрядно устав от выполненных хозяйственных работ, Василий встретил жену. Он разволновался, завидев свой большой дом. Сердце чуть не разорвалось от зрелища, которое представлял его бывший дом. Даже не верилось, что прошло всего чуть более двух лет, как он ушёл из него на фронт. Строение выглядело печально. Забор был убран и использован в качестве дров. Такая же участь постигла и хозяйственные строения. Любимая теплица использовалась в качестве тёплого склада. Дом стоял, как осиротевшее дерево, которое все бросили, и оно доживало последние месяцы. Он как-то осел, почернел и постарел. Краска облупилась, оконные рамы перекосились, а некоторые ставни вообще были сняты. Но всё равно это был его дом!

– Я ещё поборюсь за тебя! – вслух решительным голосом произнёс Василий, открывая знакомую дверь.

На следующий день, управившись с домашними делами, поинтересовавшись у Дуняши о полномочиях Каменской управы, Василий принял решение о её посещении. На все расспросы Волнова о членах управы Дуня и Маша отвечали, что не знают толком о её деятельности, как, впрочем, и других организаций, которые возникли в результате революции. Кое-что смогла пояснить Маша.

– Василий Васильевич, мы с Евдокией Ефремовной сторонились всех политических кампаний. Для нас главным было выжить и сохранить детей! Перемены эти только-только докатились до наших мест. Ещё всё самое разрушительное ожидает впереди. Благоверный мой отец – большой активист и сторонник новой власти. И все подобные ему легко и даже как-то весело отказались от императора и с ликованием приняли сторону Временного правительства. Они пищат да лезут в созданные комитеты, проникают в земские, городские и сельские управы. Власти и порядка сейчас повсеместно нет, а вот хозяйственная разруха начинается. Каменскую управу возглавляет присланный из Барнаула человек. Сея управа больше занимается мобилизацией людей, лошадей в армию, а также обеспечением продовольствием войск. Поговаривают о введении карточной системы отпуска товара первой необходимости. Чему я не удивлюсь.

– Спасибо, Маша. Немного сложившаяся ситуация становится мне понятной. Советы и комитеты точно ничего не решают. Попробую всё-таки побывать в управе.

– Вася, будь осторожнее! Советы призывают отобрать собственность у тех, у кого она имеется: дома, землю, имущество и поделить между беднотой! Да вот и комитет общественного порядка забрал добрую половину нашего имущества. Вот тебе и «порядок»! Учитывая, что тятя столько лет возглавлял Каменскую управу, нам пока оставили его дом! Ты надеешься вернуть землю?

– Да, дорогая! Весна на дворе! Сеять кто-то собирается? Или нынешняя власть только прокламациями и декларациями занимается?

– Василий Васильевич, Евдокия Ефремовна права! Надо быть осторожнее! Ваш визит может вызывать интерес к семье, это ничего хорошего не сулит!

– Спасибо, Мария Архиповна! Я буду осторожным! Но землю вернуть надобно! Иначе мы голодать будем. Я фронтовик! Никто не имеет права отбирать у меня землю и дом! Иду в управу! Не волнуйтесь за меня, всё уладится.

После состоявшегося непродолжительного разговора с женщинами Волнов пошёл в Каменскую управу. Земская управа размещалась в прежнем здании. Как только Василий открыл её тяжёлую дверь, он сразу почувствовал царящую неразбериху. Непрерывно работал телеграф, какие-то совершенно незнакомые люди суетно перебегали из одного кабинета в другой, передавали друг другу бумаги, и все громко что-то обсуждали. В приёмной тоже толпились люди. Всё это свидетельствовало о том, что в царящем беспорядке тонули реальные жизненные вопросы. Кое-как определившись в очереди посетителей, он сел на освободившийся стул. Рядом с дверями старшины управы стояли большие напольные часы. Ранее таких не было. Постоянно посматривая на них, Волнов замер на своём стуле в ожидании приёма. Время шло, но все посетители сидели на своих местах, и никто их не приглашал. Стало понятно, что таким способом к старшине не попасть. Василий нервничал. Он встал и подошёл к молодому человеку, который, вероятно, исполнял функции секретаря.

– Доложите, пожалуйста, земскому старшине о том, что на службу готов заступить в должности сотского Каменской управы унтер-офицер Волнов Василий Васильевич.

– Сделаю-с! – Секретарь удивлённо посмотрел на странного посетителя.

Волнов действительно вскоре вошёл в кабинет старшины, куда его пригласили после продолжительного ожидания.

– Гражданин старшина готов вас принять, – учтиво обратился к Василию секретарь.

– Подскажи, милейший, как величать старшину? – обратился он со встречным вопросом к молодому человеку.

– Петром Васильевичем-с прозывают-с!

Волнов вошёл в некогда так хорошо знакомый ему кабинет Ефрема Анисимовича. За прежним столом сидел немолодой человек, пристально изучавший лежащие перед ним бумаги. Не отрывая глаз от документов, он учтиво предложил вошедшему присесть на стоящий возле стола стул.

– Гражданин старшина! – Обращение было столь непривычным, но уже знакомым по армии. – Как уже изволили вам доложить, Пётр Васильевич, я сотский Каменской управы, занимал эту должность с 1907 года, работал под начальством Милентьева Ефрема Анисимовича.

– Хорошо! Хорошо! Что вас интересует?

– Моё имя Волнов Василий Васильевич. Я бы хотел приступить к исполнению своих обязанностей в должности сотского.

– Что вы, Василий Васильевич! Сейчас такая обстановка… В Барнауле упразднили окружную управу и все полномочия переданы исполкому, созданному Советами! Я даже не могу сказать ничего определённого относительно нашей управы. У них там, в Барнауле, в Советах сильны большевики, вот и приняли такое решение. В Каменском Совете рабоче-крестьянско-солдатских депутатов их нет! У нас эсеры! Это, безусловно, лучше, чем большевики! Но всё-таки неопределённости много. Пока на наш счёт из Барнаула никаких распоряжений не поступало, да и исполкома в Камне нет! Однако деятельность свою мы приостановили из-за сложившейся неопределённости. Так что ничем вам, Василий Васильевич, помочь не могу!

– А кем изъята у моей семьи и семьи моего тестя Милентьева Ефрема Анисимовича земля, мой дом, моя машина, скот? Кто мне всё это должен вернуть? Или возместить ущерб?

– Ну да! Машину и дом по решению окружной управы временно изъяли у вашей семьи. За автомобиль и дом позднее выплатят деньги, а землю бывшего старосты вернули в кабинетные. Мы должны были организовать сельхозработы, ею никто не занимался, вот и было принято такое решение. Вы же понимаете, что планы поставки сельхозпродукции в военное время должны выполняться! О вашем земельном наделе ничего пояснить не могу, обращайтесь в сельскую общину.

– Если упраздняют управы, кто мне деньги выплатит за дом, машину, лошадей, скот? Вы думаете, я не понимаю, что это обозначает?

– Ждите дальнейших решений Временного правительства! Больше я вам ничего сказать по этому поводу не могу.

Нервы у Волнова расходились. Хотелось врезать в морду этому гладкому и лоснящемуся человеку, который выпроваживал его из кабинета ни с чем!

– На сём разрешите закончить вашу аудиенцию, гражданин Волнов! – произнёс чиновник заключительную фразу.

Василий резко вскочил со стула. Старшина, считая, что ему угрожает опасность, отклонился назад к стене. Волнов еле сдержал свой гнев, громко хлопнув дверью, он вышел на улицу. Домой он не пошёл. Зная от Евдокии, что Трофим был списан из армии по ранению и находится дома, решил разузнать о земле у него. Приняв такое решение, Василий заспешил на свою Саратовскую улицу.

Трофим действительно был дома и обрадовался приходу Волнова. Вместо левой руки у мужчины висел пустой рукав от рубашки. Трофим уловил вопрошающий взгляд гостя.

– Ничего, ваш благородь, правая рука жива! Справлюсь!

– Рад, Трофимушка, видеть тебя! Сочувствую и понимаю, что тяжеленько тебе придётся в посевную!

– Да ведь в минувшем году таким домой явился, уже сеял! Так что справимся! Вы, ваш благородь, видно, про землицу пришли разузнать? Я ведь теперь староста общины.

– Ты – староста? Вот так здорово! Да, ты тогда мне и нужен! Скажи, где мой земельный отруб?

– Не волнуйтесь, Василий Васильевич! Земелька ваша, лошади в нашей Плотниковской общине. Мы вам всё возвернём.

– Это хорошо! Спасибо тебе, Трофим!

– За что? Мы всем фронтовикам возвращаем землю и рабочий скот. Ваши четыре лошади у нас в работе.

– А про землю Ефрема Анисимовича что-то можешь разъяснить?

– Там сложнее! Кабинетной земля стала, а потом, как и многие эти земли, поделили её между беднотой. Не вернуть теперича! Только через оружие! Смириться надобно, ничего тут не поделаешь. Это распоряжение Временного правительства. А вашу на днях получите. Зерном на посевную вам помогу.

– Спасибо, Трофим! А работников найти возможно?

– Можно! Только платить чем будете? Нонешним керенкам народ не верит, царские принимают, а ещё лучше натурой платить. Это надёжно в наше неспокойное время. А с деньгами чехарда. Новые деньги народ вовсе не берёт, а управа только ими и рассчитывается. Так что советую под зерно нанимать работников. Я тоже так поступаю. К тем, кто деньгами платит, люди не идут!

– За совет и помощь спасибо тебе, Трофим! Хоть что-то прояснилось! Здоров бывай! Пойду домой!

– Сельхозмашинами и инвентарём продолжают торговать Винокуровы, управа свои склады закрыла, а купеческие открыты. Цены кусаются, но тут уж как придётся.

– Жалованье за годы службы получил в Петербурге, ещё царскими дали.

– Это хорошо, купцы наши каменские не очень-то тоже верят новым деньгам, продают за них товар втридорога!

– Значит, решу и этот вопрос!

– До свидания, пойду я, а то домашние меня потеряли. Ночь почти на дворе! Прощай, Трофимушка!

– Всего доброго вам, Василий Васильевич.

Волнов заспешил домой. Настроение немного поднялось. Однако он понял, что отнятое уже никогда не вернуть.

С конца семнадцатого года в городах Алтая стал свирепствовать тиф. В каменский госпиталь продолжали поступать раненые. Многие из них были больны, среди них находились и тифозные. Единственный на весь госпиталь доктор Пётр Евграфович не успевал регистрировать больных. Из госпиталя тиф распространился по городу и в близлежащих сёлах. Особенно болезнь зверствовала в деревнях. Мария Архиповна с Евдокией Ефремовной продолжали свою работу в госпитале. Как более опытных сёстёр доктор оставлял их одних в больнице при выезде в сёла. Волнов беспокоился о женщинах, просил их оставить дежурство в госпитале. Но они продолжали работать.

Осень принесла неплохой урожай. Василию удалось поправить хозяйственные дела семьи. Но уверенности в завтрашнем дне не было. После октябрьского переворота в Петербурге смута нарастала повсюду. В начале следующего, 1918 года в Камне был создан исполком, главой которого стал Игнат Владимирович Громов. С помощью созданной из бедноты Красной гвардии в городе началось изъятие частной собственности и переведение её в государственную. Первым домом из национализированных стал дом купца Винокурова Адриана Ильича, умершего до начала войны, перешедший к наследникам, сыновьям купца, успешно продолжавших его дело.

– Вася! Вася! Началось! – громко закричала Дуня, открыв входную дверь и запыхавшись от быстрой ходьбы.

– Что, что случилось? – встревоженно обратился к ней Василий.

– Дом Адриана Ильича забрал исполком и объявил государственной собственностью. Что там будет, пока не известно! Его окружила Красная гвардия!

– На улицу никто не должен выходить! Мария Архиповна, вы меня слышите? Пропустите свои занятия в гимназии и не ходите вечером на дежурство! Неизвестно ещё, что будет дальше! Думаю, сыновья Винокурова этого так не оставят!

– Василий Васильевич! Я, пожалуй, на занятия не пойду, но пропустить вечернее дежурство в госпитале никак нельзя. Кто же будет с ранеными и больными? Доктору одному не справиться!

Женщины прильнули к окнам дома.

Улица бурлила. Всё каменское купечество со святыми иконами устроило шествие по улицам города. Остановившись возле здания Совдепа, они громко митинговали, проклиная Ленина, большевиков и Совдепы. Шествие завершилось вооружённым столкновением. Каменский исполком вызвал Красную гвардию из Новониколаевска и Барнаула. Большевики, почти не имевшие в Камне поддержки, усилили агитацию в сёлах, стараясь привлечь на свою сторону крестьянство, которое не признавало национализации и шло за эсерами, обещавшими сохранить землю в частной собственности. Крестьяне возмущались изъятием собственности и требовали возвращения её каменским владельцам. Пришедшая Красная гвардия из Барнаула и Новониколаевска за три дня подавила поднявшийся мятеж.

Однажды вечером в дом Василия пришёл Трофим. По лицу было видно, что настроен он решительно.

– Василий Васильевич! Как нам быть? Все агитируют нас: и эсеры, и большевики! Голову морочат крестьянам! Ты многое повидал, скажи, как думаешь далее жить? Ведь исполком может забрать землицу, ежели не поддерживать большевиков, – прямо с порога начал он расспрос.

– Трофимушка! Ты знаешь, я присягал государю! Всё, что я имею, это благодаря ему! Больше я никому служить не намерен!

– Как же жить далее?

– Работать на земле! Любую власть кормить требуется!

– А коли отымут землю? Что тогда? Наши крестьяне настроены не поддерживать большевиков и их исполком. За землицу и повоевать можно! Вы с нами?

– Вы с кем воевать хотите? Со своими односельчанами? Это братоубийственная война!

– А что же делать?

– У вас никто ничего не забирает! Работайте! Готовьтесь к севу! Никто вас не трогает!

– Поздно будет, коль тронут.

– Я уже сказал, что любую власть кормить надо! Без крестьянства не прожить! Вот и будем трудиться! А там видно будет.

Не удовлетворённый ответом Волнова, Трофим ушёл.

События нарастали.

После Октября 1917 года советская власть на Алтае просуществовала недолго. 25 мая чехи подняли антибольшевистское восстание по всей Транссибирской магистрали. Жители станционных сёл стали свидетелями, как на станцию пришёл необычный эшелон. Двери кирпично-красных теплушек были расписаны картинами с непонятными надписями на «басурманском» языке. Эшелон остановился, из вагонов выпрыгивали люди в светлой военной форме. Послышалась чужеземная речь. Для местных сельчан это явилось первым эхом свершившегося в соседней губернии переворота.

– Слыхали: чехи в Новониколаевске большевиков скинули! – шёпотом передавали люди друг другу услышанную на станции новость.

– Теперича на Барнаул двинут! – уверенно вещали иные.

Однако, вопреки ожиданиям, чехи укатили в обратном направлении, оставив сельчан в полном недоумении. Откуда им было знать, что эшелон спешно вызвали в Новониколаевск, где у восставших дела шли неважно. Не успели селяне перевести дух, как с противоположной стороны на станцию прибыл другой эшелон. На перрон повыскакивали люди с винтовками в руках и красными повязками на рукавах.

– Никак большевики? – пронеслось эхом в толпе.

Спустя некоторое время подоспел ещё один эшелон из Барнаула, оттуда высыпали рабочие тоже с красными ленточками и при оружии. После короткого митинга красногвардейцы погрузились в вагоны и двинулись по железной дороге вдогонку «поджавшей хвост контре».

– Кто кого одолеет? – гадали жители.

Гадать пришлось недолго. Мятеж белочехов (так стали называть пробивавшихся во Владивосток чехов) привел к власти Сибирское Временное правительство, а в ноябре Верховного правителя А. В. Колчака.

Уже в июле 1918 года город Камень был занят отрядами белогвардейцев и белочехов.

До Волнова дошло известие о том, что большевистское правительство признало независимость финского государства. Скандинавская страна больше ста лет была частью огромной державы. 31 декабря 1917 года Финляндия официально перестала быть частью Российской империи. Василий был потрясён новостью. В голове мелькали мысли о возвращении на Родину, в Суоми.

«Если бы родители не покинули Суоми, то непременно бы вернулся!» – размышлял он.

Водоворот событий, захлестнувший Россию, заставил Волнова отказаться от своих надежд на возвращение в Отечество.

По случаю «освобождения» города белогвардейцами в Камне был проведён большой праздник. Каменская знать приветствовала освободителей. Практически всё крестьянство поддержало белых, вынашивая надежды на возвращение прежнего уклада жизни.

Волнов с Евдокией Ефремовной и Марией Архиповной в полдень пришли на берег Оби к Каменской пристани, которая исстари считалась самым оживлённым местом города. Пристань была усеяна празднично разодетой толпой.

– Вася, может быть, и впрямь возвращаются старые времена? Посмотри, как настроены люди! Как давно не было людской радости! – улыбаясь и рассматривая толпы собравшихся, произнесла Дуня.

– Дунюшка! Что-то я не очень верю в это!

– Вася, видишь, Трофим со всей семьёй тоже пришёл на праздник! Простой люд вышел на улицы города. Может быть, и война закончится?

– Дуня, не забывай, что власть Сибирского правительства распространяется только на Сибирь! За Уралом царит советская власть. Она не признает и не потерпит белых, да ещё и с иностранцами вкупе.

– И что же будет? Что нас ждёт?

– Война, дорогая, война! Страшная, кровавая бойня!

– Господи, Василий Васильевич! Да что же вы такое говорите? – вмешалась в разговор Маша.

– Да! Да! Мария Архиповна! Что же вы думаете, ведь Сибирь – это Россия! Единое государство!

– Смотрите, смотрите, к пристани с военными причалил пароход «Лейтенант Шмидт»! – с волнением произнесла Дуня.

– Говорят, на нём все члены Красных советов! Они пытались уйти по Оби в Барнаул! Пойдёмте, пойдёмте туда! – Маша потянула к причалу Василия и Дуню.

Действительно, к пристани подходил пароход. Вся толпа ринулась к причалу. Это были будто другие люди. Вместо радостных лиц, собравшиеся, объединённые ненавистью к захваченным совдеповцам, стремились учинить самосуд над ними. Вооружённые солдаты кое-как сдерживали этот порыв ненависти и злобы.

– Вот посмотри, Дуняша! Разве возможен мир между этими разными людьми? Нет! Это начало большой крови! Думаю, нам надо поспешить домой! Достаточно насмотрелись.

Они вернулись в дом. Через несколько дней стало известно, что почти всех захваченных на корабле членов Красных советов расстреляли. Несмотря на то, что город продолжал жить, казалось, своей повседневной жизнью, напряжение росло.

Сибирское правительство не сумело воспользоваться поддержкой и расположением населения. В Камне находился польский гарнизон. Поляки держали себя нетерпимо. Они позволяли себе самовольный захват имущества и грабежи. Отряды чехов, размещённые в сёлах уезда, разоряли крестьянские хозяйства. К тому же вместо ожидаемого мира была объявлена мобилизация крестьян, интеллигенции и прочих сословий в белую армию. Крестьянские дворы обложили поставками сельхозпродукции и лошадьми. Против недовольных установленным порядком в ход пускалось оружие. В Камне колчаковские власти, набив до отказа все три городских тюрьмы дезертирами, вынуждены были открыть дополнительную, в бывшем доме купца Лаптева.

В ночь на 29 июля партизанский отряд Громова выступил на Камень. В бою партизаны потерпели поражение и отступили. Захваченных в плен партизан белые расстреляли. Город наводнили солдаты, вооружённая милиция с местными хозяевами. Вновь была восстановлена уездная управа.

В первых числах августа в дом к Волнову постучал вестовой из управы с повесткой о вызове Василия.

– Вася, тебе, верно, хотят предложить работу. Ты вернёшься на службу?

– Не знаю, Дуня. Как служить власти, которая воюет со своим народом?

– Дорогой, не торопись отказываться. Может, на тебя возложат прежние задачи.

– Дунюшка, то была служба у государя, направленная на процветание России! Нынче всё иначе!

Утром следующего дня Волнов был в управе. Открыв дверь здания, он увидел военных людей, которые заняли все кабинеты, должность старшины исполнял офицер в звании капитана.

– Савва Владимирович, – представился он и пригласил Волнова присесть. – Василий Васильевич, мы предлагаем вам продолжить службу в управе в качестве сотского. Вы – человек военный, прошедший фронт. Нам сейчас как раз такой сотский нужен. Задачи, которые предстоит решать, вам хорошо известны: мобилизационная работа, организация обеспечений армии продовольствием, лошадьми, всем необходимым для воинских формирований. Думаем, что вы согласитесь. Мы не ошиблись, Василий Васильевич?

– Савва Владимирович, спасибо за столь лестное для меня предложение, но я крестьянствую. Кое-как поднял своё хозяйство. Землю удалось вернуть только частично. Всё пришло в запустенье, дел много. Боюсь, я не справлюсь на должном уровне с предложенной службой и не оправдаю ваше доверие.

– Не торопитесь, Василий Васильевич! Вы хорошо знаете людей, найдёте себе помощников, всё получится! Мы знаем, что прежняя власть забрала у вас дом, прекрасный автомобиль, скот. Мы постараемся возместить нанесённый вашей семье ущерб, в том числе вернуть землю вашего тестя. Но и вы должны постараться, Волнов!

– Господин капитан, вряд ли у меня получится совмещать службу с крестьянской долей. Примите мою благодарность за оказанное доверие, но я ведь из крестьянской семьи, да и сам тоже крестьянин. Не смогу воспользоваться вашим предложением, Савва Владимирович!

– Вы так поспешно отказываетесь от выгодного предложения, что это невольно наводит на мысль о том, что вы не поддерживаете Сибирское правительство! Может, вас красные устраивают?

– Что вы! Просто руки у меня две, и то заняты! Прошу прощения за то, что не оправдал ваши надежды.

– Что ж, Волнов, ваше право! Однако не сожалейте потом! Можете быть свободны! Пока свободны!

Волнов встал.

– Разрешите откланяться, ещё раз прошу прощения за отказ от вашего предложения. Честь имею!

«Опасность нарастает! Но служить самозванцам не буду!» – рассуждал он, покидая здание управы.

Евдокия Ефремовна ждала мужа.

– Вася! Что они тебе сказали? Предлагали службу?

– Да, Дуня.

– А ты что же? Отказался?

– Евдокия Ефремовна, у меня дел полно, хозяйство поднимать надобно. Власти меняются! Кормить всех потребно! Сегодня найти работника сложно! Какая тут управа?

– Я поняла, Вася! Ты не желаешь им служить! Может быть, это и правильно! Только уж очень боязно! Что нас ожидает?

– Не волнуйся, Дунюшка! Будем крестьянствовать! Земля, она кормилица!

Разговор об управе на этом закончился. Они долго обсуждали вопросы предстоящей уборки урожая.

Пришедший к власти адмирал Колчак ужесточил меры почти во всём Западно-Сибирском регионе. Начались массовые крестьянские восстания теперь уже против белых. Зима и весна 1919 года прошли в тревожных ожиданиях перемен. В Камне появляется новый орган власти – городская дума. Каменская буржуазия избирает зятя А. И. Винокурова, господина Пяткевича Всеволода Станиславовича, председателем городской думы. Адмирал Колчак в ответ на крестьянское неповиновение 22 сентября 1918 года издал приказ о введении военного положения в восемнадцати уездах Западной Сибири, в том числе и в Каменском уезде. На Алтай были брошены крупные военные карательные отряды, которые беспощадно уничтожали бунтовщиков. Была введена коллективная порка крестьян в случае сокрытия урожая, уклонения от выполнения поставок продукции в армию, срыва мобилизационных планов.

Пришла повестка и Волнову.

– Васенька, что делать будем?

– Ничего! Я не пойду в комендатуру.

– Тебя арестуют! Что будет с нами?

– Евдокия Ефремовна! Я не пойду воевать с собственным народом! Родная, ты должна меня понять!

– Васенька, тебя расстреляют!

– Для начала посадят в тюрьму! А там неизвестно ещё, что будет!

На следующий день под военным конвоем Волнов был доставлен в управу и оттуда препровождён в Каменскую тюрьму. Камеры были переполнены. Среди арестованных были и большевики, и эсеры, возглавлявшие бывшие Советы, и члены Каменского исполкома, крестьяне, проявившие особое неповиновение. Все эти люди уже сидели много дней и ждали своей участи. Шли дни, но про них власть будто забыла.

Между тем активность партизанских отрядов усилилась. Их действия поставили под сомнение прочность власти Верховного правителя. Это побудило многих купцов и промышленников покинуть Камень. Так, семьи сыновей Винокурова, бросив всё, в октябре 1919 года эмигрируют в Китай, в город Харбин. Рухнула опора Белого движения в Сибири.

Решающие бои на Алтае прошли в ноябре 1919 года. 28 ноября Красные вошли в Камень.

В тюремном заключении прошёл месяц. Каждый день был наполнен тревогой. Сокамерники Волнова являлись людьми разными, большей частью крестьяне, скрывавшиеся от колчаковской мобилизации. Порой слышались крики арестантов, которых вели либо на допрос, либо на расстрел. Они громко выкрикивали слова, прощаясь со своими товарищами. От этих возгласов в душу вселялся страх. Мрачное состояние Василий гнал воспоминаниями о семье. Он часто задавал себе вопрос о том, правильно ли он поступил, понимая, что рискует не только собой, но и Дуняшей с детьми. Передачи и свидания были запрещены. Все сведения о том, что творилось там, на воле, приносили лишь прибывающие арестанты. Но и это со временем прекратилось. Камера была переполнена, несмотря на наступающую зиму, было до тошноты душно. Со слов новых арестантов, город ждал красных. Среди горожан ползли слухи о том, что партизаны Громова должны освободить город от белых.

28 ноября 1919 года на городских улицах раздались оружейные залпы. Стрельба приближалась. Арестанты пытались хоть что-нибудь рассмотреть в небольшое тюремное окно, которое находилось под самым потолком, но толком увидеть происходящее не удавалось. В тюремном коридоре раздались гулкие шаги бегущих. Стало слышно, как громко отворяются двери камер, раздаются оружейные залпы и крики людей.

– Братцы! Это в камерах расстреливают арестантов! – выкрикнул кто-то из сокамерников.

– Не может быть! За что?

– Точно! Стреляют!

– Прощайте, братцы!

– Это конец!

Поднялся невообразимый гвалт. Люди метались по камере, сбивая друг друга, умоляя о пощаде. И вдруг на улице и в тюрьме стало тихо. Это скорее кожей, чем разумом, ощутили арестанты. Они замерли, затаив дыхание, не зная, чего ожидать: смерти или спасения.

– Кажись, всё стихло! – негромко произнёс кто-то из заключённых.

– Будто тихо! – с надеждой вторил пожилой мужик из мещан.

– Братцы, красные, красные пришли! – прокричал молодой парень, примостившийся у окна и пытавшийся что-то рассмотреть в него.

– Точно, красные! – вторил ещё один смотрящий в окно.

Это действительно были партизаны, успешно вытеснившие белых из города, добивавшие тех, кто не успел покинуть Камень. Уличные бои то возобновлялись, то затихали, и наступала напряжённая тишина. Партизанские силы обложили Камень со всех сторон. Целый день шла перестрелка, колчаковцы зло огрызались. Арестанты, не прекращая, крестились и читали молитвы, другие не скрывали слёз, большинство сбилось в кучу и напряжённо молчало. Так прошло несколько часов.

Но вот в тюремных коридорах вновь раздалось громыхание бегущих и громкие крики. Камерная дверь открылась от резкого толчка.

– Кто тут живой? Все живы! Выходи по одному!

– Счастливчики! Их не расстреляли! Не успели, наверное, грохнуть!

– Вот гады! Кровищей залили тюрьму!

Под крики и гомон освободителей арестанты стали выходить из камеры. По длинному коридору они поднимались по лестнице, идущей на улицу. Люди ещё не осознали своего спасения и молчали. На улице стоял морозец, однако освобождённые ничего не чувствовали. Вокруг тюрьмы собралась толпа из партизан и родственников арестованных. Собравшиеся гудели, раздавался бабий вой и причитание. Василий увидел, что из тюрьмы на улицу выносят окровавленные тела расстрелянных заключённых. Толпа пришла в движение. Она ринулась к тюремным дверям. Плач, крики, проклятия! От увиденного захватывало дух, нельзя было прийти в себя! Волнов искал Дуню среди собравшихся. Она действительно была здесь. Как и многие другие, Евдокия Ефремовна, едва только стихла стрельба на улице, заспешила к городской тюрьме. Она первой увидела Волнова.

– Вася! Васенька! – с отчаянием воскликнула она и бросилась к мужу, который по-прежнему не видел и не слышал голоса жены в стоящем гуле, плаче и крике.

Дуня, протискиваясь сквозь толпу людей, пробралась к Василию.

– Васенька, дорогой! Ты жив! Жив! – бросилась она к нему.

Лицо Дуни было бледным, глаза скользили по лицам. Казалось, что она никогда не преодолеет нескольких метров, которые отделяли её от мужа.

– Дунюшка! Дуняша! Жив я! Жив, родная! Думал, что уже и не увижу вас! Не выйду из этого подвала! Пойдём, пойдём, дорогая, быстрее домой!

– Васенька, накинь полушубок, застудишься! – набрасывая на плечи Волнова небольшой полушубок, приходя в себя, заговорила Дуня.

– Как дети?

– Дома, дома, Васенька! Пошли, пошли отсюда!

Взявшись за руки, они чуть ли не бегом заспешили домой.

Красные партизаны, очистив Камень от белогвардейцев, закрепились в городе и больше не оставили его. Это были решающие бои за контроль над Алтаем.

В день освобождения Камня от белых было выпущено обращение к населению города за подписью Громова. В нём говорилось:

«Товарищи и братья, рабочие и крестьяне! Город Камень занят войсками деревенских трудовых крестьян и рабочих, восставших против гнёта и насилия белогвардейской титулованной сволочи! С сегодняшнего дня вся власть переходит из грязных рук самозванца Колчака в руки народной советской власти рабочих и крестьян!»

10 декабря в городе был создан уездный революционный комитет. Он уничтожал всех, кто ему противился. Одновременно была проведена мобилизация и продолжено формирование Красной Армии. Под призыв попали и бывшие боевые офицеры царской армии.

Посевная проводилась с великим трудом. Ревком запретил использовать наёмный труд, беднота, а также вернувшиеся фронтовики, державшие строну красных, требовали земельного передела. Волнову, объединившись с семьёй Трофима, где подросли сыновья, удалось засеять поля. Появившиеся в округе красные коммуны из бедноты, а также из прибывших из Барнаула и Бийска рабочих, с ненавистью и завистью смотрели на ухоженные поля «богатеев», но не трогали их. У коммунаров не хватало лошадей, почти не было инвентаря, порой пахали землю на себе. Часть коммунаров ушла к зажиточным крестьянам работать по найму, что уж совсем не вписывалось в коммунистические идеалы обобществлённого производства.

– Ой, Василий Васильевич! Смотрю я на этих несчастных коммунаров, и всё чаще приходит мысль, что добром этот ксперимент не кончится. Отымут они у нас и землю, и скот, и инвентарь! Где им брать-то ещё, акромя как не у таких, как мы? – поделился сокровенными мыслями Трофим с Волновым, когда они занимались на полях прибивкой влаги.

– Кто ж тогда будет поставлять продналог для советской власти? Коммунары не способны прокормить Советскую Россию. Думаю, что всё обойдётся, Трофимушка.

– Дай-то бог! Дай-то бог!

Советы вспомнили о Волнове, как о боевом офицере. В начале мая Василий получил повестку о явке в уездный исполком.

– Васенька, тебя, верно, призовут в армию! Господи! Что делать будем? Не может советская власть оставить нас в покое.

– Откажусь!

– Признают врагом и расстреляют! Не хуже белых! Что же нам делать?

– Не думаю! Дуня, всё не так страшно! Не забывай, что Советы считают меня пострадавшим от белого режима, всю норму хлебных поставок мы выполнили! Обойдётся!

Утром следующего дня он прибыл в назначенное время в бывший дом Винокурова, где теперь размещался исполком. Василию никогда не приходилось ранее бывать в нём. Он отметил про себя добротность и долговечность постройки. Повсюду сновали люди, большей частью одетые в военную форму. Вновь повеяло знакомой суетностью и неопределённостью. Лица были незнакомые, не из местных. Василий за годы службы в управе знал многих горожан и крестьян окрестных сёл.

«Не думали покидать вотчину Винокуровы! Не думали! Строились на века! А всё обернулось иначе!» – размышлял он, осматривая внутреннее убранство помещения. Бывшие хозяева побросали всё! Стояла прекрасная дубовая мебель, добротная лестница с ажурными чугунными перилами вела на второй этаж, где и размещалась новая власть. Волнов постучал в дверь обозначенного в повестке кабинета.

– Входите! – раздалось за закрытой дверью.

Он поспешно вошёл. За небольшим столом сидел человек примерно его возраста. Волнова пригласили присесть.

– Волнов Василий Васильевич? А если быть точным, Вэсськ Лайне?

– Так точно!

Василий был удивлён осведомлённостью беседовавшего с ним представителя новой власти. Давно не слышал он наречённого имени!

– Вы финн?

– Так оно и есть!

– Имеете немалый боевой опыт, звание унтер-офицера? Всё верно?

– Так точно! Всё верно!

– Не присягали Временному правительству, отказались служить Колчаку и были арестованы?

– Всё верно! Ваши части освободили меня!

– Отлично! Вы нам подходите! Мы предлагаем вам службу в Красной Армии и должность комвзвода! Война за Советскую Россию продолжается, и нам нужны профессионалы. Вот вам мандат, через пару дней должны явиться за получением обмундирования, боевого оружия и назначения в место дислокации Красной Армии.

– Гражданин, извините, не знаю, как к вам обращаться, я отказываюсь от службы!

– Обращайтесь ко мне «товарищ Беликов»! Как отказываетесь?

– Я крестьянин, происхождение у меня крестьянское, занимаюсь хлебопашеством, все поставки в хлебозаготовке выполняю! Ведь и советскую власть, и Красную Армию надо кормить! Кто ж это будет делать?

– Ты бойкотируешь советскую власть? Волнов, ты понимаешь, чем твоё решение обернётся? Ты – иностранец! А нам хорошо известна роль интервентов! Сейчас военное время! И разговор с такими, как ты, у нас короток! Сядешь туда, откуда тебя ещё совсем недавно вытащили! Подумаешь, поразмышляешь! Времени у тебя будет немного! Пару дней!

Беликов тотчас крикнул охранника.

– Арестованного доставить в тюрьму! – отдал он распоряжение.

Связав руки и заломив их за спину, Василия повели к выходу из здания, где уже стояла телега с подобными арестантами. Сопровождающий конвой доставил арестованных в каменскую тюрьму.

«Вот и опять всё началось! Знакомый приют! – первое, о чём подумал Василий. – Те же ступени, ведущие вниз, тюремный коридор и камера! Всё, как тогда! Это уже было!»

Волнова вместе с другими арестованными втолкнули в камеру, где было много людей. И вновь неизвестность каждого дня, волнение за Дуняшу с детьми. С небольшим интервалом конвоиры забирали арестантов, делалось это даже ночью. Почти никто не возвращался обратно. Лишь четверых окровавленных после проведённого допроса вновь бросили в тюремную камеру. Придя немного в сознание, избитые рассказали о том, что из них выбивали сведения о бандах, коих было немало в округе, и воевали они с красными, не признав советскую власть.

Это были зажиточные в недалёком прошлом крестьяне, у которых новая власть отняла землю. Вооружённые крестьянские отряды, часто из бывших партизан, у которых тоже отняли землю, теперь не признавали ни белых, ни красных. Они воевали за крестьянскую свободу! Хотя плохо себе представляли пути к ней. Только в Каменском уезде таких бунтарей насчитывалось несколько сотен. Крестьяне вновь оказались обманутыми. Советская власть, за которую они боролись и которую привели к победе, теперь обрушила свой произвол на них! Продовольственная развёрстка, продовольственный налог, призыв в Красную Армию и поставки лошадей, продовольствия, трудовые повинности по сплаву леса, изъятие семян во время посевной кампании не давали поднять разорённое войной и революциями хозяйство. Война с собственным народом обескровила алтайские семьи. Беспощадно карались те, кто воевал на стороне Колчака, хоть и был насильно мобилизован, карались семьи тех, кто ушёл с остатками армии Колчака и отрядами Семёнова в Маньчжурию, карались те, кто отказывался или не мог выполнять наложенные поставки хлеба и другого провианта. Их земли изымались и передавались Красным коммунам или бедноте, изымался скот, инвентарь, жилище. Учащались случаи поджогов собственных домов, хозяйственных построек крестьянских усадеб. Разорение некогда хлеборобного края продолжалось. Крестьянин оказался лишним в этой затяжной войне.

В Алтайской губернии покатилась волна крестьянских мятежей, направленных против советской власти. На подавление крестьянских восстаний бросались значительные силы Красной Армии и части особого назначения.

В неизвестности прошла неделя. В камере за прошедшие дни заметно поубавилось людей. Что стало с этими невинными жертвами? Заключённых мучила неизвестность. Ожидание решения их участи устрашали кровавые расправы над арестантами. Каким-то образом им стало известно о том, что арестованный в Новониколаевске председатель городской думы Пяткевич был перевезён в каменскую тюрьму. В какой камере он сидел, оставалось неизвестным, но то, что над ним чинили жестокую расправу, об этом знали все. Кто-то считал, что этот человек заслужил кару, но большинство сочувствовало, так как семья Винокуровых в Камне почиталась всеми сословиями. Около года его истязали в застенках каменской тюрьмы, затем Пяткевич был переправлен в Барнаул, где поздней осенью 1920 года с большой партией арестованных был расстрелян.

– Волнов! На выход! – ранним утром выкрикнул конвоир, открыв с шумом дверь тюремной камеры.

Скрутив за спиной руки, подталкивая штыком, Василия повели по узкому и тёмному тюремному коридору.

«Чего ждать?» – нервничал он.

Вновь, как делал всегда в самые трудные минуты жизни, он стал думать о Дуняше, дочках и родителях, потерявшихся в запутанном мире. Гремя затворами тюремных решёток, его втолкнули в небольшую комнату. Василий ожидал, что это будет зловещее помещение, где чинились допросы над арестантами, однако это оказалось иное место. Посреди небольшой комнаты мирно стоял стол, за котором сидел уже знакомый Волнову товарищ Беликов.

– Ну что, Волнов, Вэсськ Лайне, надумал служить в Красной Армии и трудовому народу? – обратился он к вошедшему с иронией в голосе.

– Я и есть – трудовой народ, крестьянин, товарищ Беликов! – стараясь быть спокойным, ответил Василий.

– Знаем, знаем о твоём крестьянствовании! Да чёрт с тобой! Обойдёмся без тебя и подобных тебе!

– Я что, свободен?

– Свободен! Пока! Крестьянствуй!

– Спасибо, товарищ Беликов!

– Потом скажешь! Ходатаи тут за тебя все кабинеты обтёрли! Но, смотри, наблюдать за тобой будем! Сидорчук! – обратился он к стоявшему рядом тюремщику. – Проводи арестованного до ворот, пусть валит отсюда! Да развяжи ему руки!

Угрюмый Сидорчук, бурча что-то себе под нос, освободил стянутые руки.

– Пошёл! Пошёл! – прикрикнул он, подталкивая Василия к выходу из нескончаемого коридора.

Выйдя из тюрьмы, Волнов захлебнулся от хлынувшего на него потока свежего воздуха. Стояла поздняя осень. Пахло прелым листом, дождём. Лето ушло ещё совсем недалеко, и воздух был тёплым. Ласковое солнышко только занималось из-за разлившейся от осенних дождей реки.

«Домашние поди спят!» – подумалось ему.

Почувствовав зябкость от утренней прохлады, Василий ускорил шаг. В мыслях он вернулся к хозяйственным делам прерванной арестом уборки.

«Хорошо, что всё с поля успел убрать, остальное до заморозков засыплю в погреба».

Все его мысли вернулись к бесконечным крестьянским хлопотам и заботам. Подойдя к дому, Василий увидел стоящую на крыльце крышку гроба, обитого красным сукном. Оторопев от страшного предчувствия, он вошёл в дом.

– Вася! Вася! Тебя освободили! – опустив голову на плечо мужа, заплакала Дуня.

– Кто-то за меня просил?

– Это Трофим! Он целую команду собрал! Они и ходили просить за тебя.

– Дуняша! Дуняша! Что стряслось? Матушка скончалась?

– Нет, Васенька! Матушка слаба, но жива. Машенька погибла!

После произнесённых слов Евдокия Ефремовна неудержимо заплакала.

– Как это произошло?

– Она умерла от тифа. Болезнь почти ушла от нас. Мария Архиповна продолжала работать в госпитале. Несколько дней назад Маше стало плохо. Доктор не отпустил её домой. Болезнь развивалась скоротечно, и никто ничего не смог сделать! Не стало Машеньки! Завтра похороны.

Волнов как мог успокаивал жену.

– Ведь никого из близких рядом не оказалось! Где-то отец по Европе ходит! Где-то муж там же обитает! А сообщить о случившемся некому и некуда! Совсем одна! Совсем одна она осталась! – сокрушалась Евдокия.

– Будет тебе, Дуня! Мы волею судеб стали ей родными людьми! Она нам не чужая!

– Так-то оно так, Васенька! Но всё едино, будто сирота!

Схоронив Марию Архиповну, Василий вплотную занялся хозяйственными делами, которые полностью поглотили его. Осень торопила с завершением уборки урожая.

Минул двадцатый год. В двадцать первом году завершилась кровавая для России Гражданская война. Двое мужчин из трёх, призванных на фронт Первой мировой войны и Гражданской войны, не вернулись домой, а пришедшие были покалеченные, контуженные, больные, озлобленные на судьбу и жизнь люди. Вплоть до двадцать второго года крестьянские волнения потрясали Алтайский край. Послабления, данные советской властью крестьянину в проводимой новой экономической политике, позволили восстановить и продолжить развитие сельского хозяйства. Появилась надежда, что новая власть всё-таки поняла крестьянина, повернувшись к нему, создала условия для возрождения хлеборобного Алтайского края.