Старик жил на окраине села. Напротив его дома шелестел листвой небольшой берёзовый колок, а за ним простиралась бесконечная степь. Старик прожил долгую жизнь, в которой было всякое, но считал, что ему в этой жизни повезло.

Он надевал на широкие плечи старый пиджак, такую же старую фуражку, калоши, брал костыль и шёл из избы на улицу.

Дом был большой, с высоким крытым крыльцом и светлой верандой. Когда-то в нём звенели голоса женщин и детей его большой семьи, а теперь дом был пуст. И только тишина в тёмных уголках перешёптывалась в нём, да иногда разбежавшийся на степных просторах ветер стучал в окна.

Наваливаясь на костыль, шаркая ногами по пыльной тропе, он открыл небольшую калитку и побрёл к леску. Тихонечко переставляя свои большие и натруженные ноги и дырявя мягкую лесную землю своей палкой, не останавливаясь, прошёл по лесной тропке зелёный колок и вышел на открывшееся пространство распростёртой степи.

Он шумно вдохнул, втянув в себя воздух.

– Ох, как вольно дышится! Степь-матушка, какая же в тебе свобода и чистота!

Старик замолчал. Положив обе руки на ручку костыля, навалившись на него всем своим грузным телом, он словно замер, и глаза его, почти не моргая, устремились куда-то за горизонт. Взгляд серых, не выцветших с течением времени глаз был спокоен. Старик вытер набежавшую слезу. Лицо его было свежим, розовый румянец несколько молодил его лик. Морщинки, разбегающиеся, словно лучики, не старили и не безобразили облика. Опрятная небольшая кудрявая борода обрамляла лицо, а искорка, часто украшавшая его взгляд, говорила о некой светящейся внутри него радости и неиссякаемом оптимизме обладателя этих удивительно красивых глаз. Седина старика была необычно голубой. Весь его облик, его степенность и неспешность говорили о жизненной силе, душевном величии и мудрости. Нос с небольшой горбинкой, поседевшие брови, разделённые бороздой глубокой складки лобных морщин, подчёркивали недюжинную красоту, которая не померкла с годами, а только обрела новые оттенки спокойствия и величия.

Старику уже давно перевалило за сто лет. А он всё жил и жил. Каждый новый день его продолжающейся жизни он начинал со встречи в степи утреннего солнца. Вот и сейчас он, казалось, застыл в неподвижности, ожидая пробуждения новой жизни.

Луч солнца блеснул на небосклоне, и степь ожила. Первыми о начале летнего дня возвестили птицы. Радостные стрижи поднялись в воздух и замелькали в молниеносном полёте, жаворонок разлил трель с небесных высот, и лёгкий ветерок, наполненный густым ароматом степных трав, подгонял начало нового дня. Мелодия степи дополнилась стрекотанием кузнечиков, жужжанием пчёл и лёгким шелестом прозрачных крыльев больших стрекоз. Степь ликовала. И всякий её обитатель вносил маленькую частицу в эту всеобщую радость.

Лицо старика озарила ласковая улыбка. Он любил этот мир, несмотря на прожитые годы, он не перестал удивляться его многоликости. Он любил этот кусочек земли, где степной ковыль, будто зимняя позёмка, струился седыми перьями по бесконечной равнине. Степь давала ему силы, в трудную годину кормила его семью нелёгким крестьянским трудом. Она всегда отвечала ему взаимной любовью и теплом.

Разные люди приходили сюда. Некоторые сеяли смерть, голод и горе. Но они уходили, и степь рубцевала эти шрамы человеческих судеб.

Старик приложил свободную руку к глазам и напряжённо стал всматриваться вдаль. Степь, обожжённая летним палящим солнцем, покрылась бурыми пятнами сухой травы, ковыль длинными метёлками словно посеребрил сединой её лик. Седая степь, как и старик, понимали и слышали друг друга.

Как призрачный мираж, ему вспомнилась другая земля… Заснеженная и далёкая…

– Была ли ты, моя Суоми? Или это только сон, который снится мне, унося в туман былой юности? Где же вы, мои отец и мать, моя Анника и Вэсськ? Может, с высоты бездонного синего неба смотрят на меня глаза моей милой матушки?

Старик поднял голову и долго-долго стал всматриваться в небесную синеву.

От земли поднялось марево, начинался новый день.