Советская Россия постепенно открывалась окружающему миру и открывала его для себя. Вместе с НЭПом шел процесс нормализации дипломатических и экономических отношений с зарубежными странами. В том числе контактов по линии культуры и искусства.

Для успешного наступления на Запад Кремль выбрал польское направление. Уже в январе 1926 г. Политбюро послало представителей СССР на открытие Польско-советской торговой палаты в Варшаве. В этом проекте важную роль стал играть внутренний музыкальный резерв. Прежде всего его польский сегмент в лице Яворского и аспиранта ШДД. Удобным предлогом для советско-польского десанта представился один выигрышный проект возрожденного в 1918 г. по итогам Первой мировой войны Польского государства. Ему были нужны узнаваемые символы. Так возник план по увековечению памяти Фридерика Шопена и созданию его государственного культа. 12 декабря 1926 г. Мясковский записывает в дневнике: «В ноябре ездил с Б.Л. Яворским за границу. В Варшаве открывали памятник Шопену, в Вене сделал корректуру 7-й симфонии, обеспечил издание 8-й и 9-й симфоний». Центральной деталью этого шопеновского культа предстояло стать первому международному конкурсу пианистов в Варшаве.

Начинается борьба московского, питерского и киевского кланов вокруг набора кандидатур советских участников конкурса. 9 декабря 1926 г. Яворский обращается к Николаеву:

«Дорогой Леонид Владимирович, в феврале или марте в Варшаве состоится международный пианистический конкурс Шопеновский (до 27 лет включительно для участвующих). Я бы хотел, чтобы среди русских пианистов участвовали Софроницкий и Шостакович. Им нужно показать себя международной критике. […] Буду очень благодарен Вам, если в ближайший срок получу Ваше согласие, чтобы официально выставить их кандидатуры. Если Вам нет времени написать, поручите это Мите, через которого посылаю это письмо, т. к. не нашел сейчас Вашего адреса, а на консерваторию не хочу адресовать, так как боюсь проволочки.

Точную программу сообщу точнее по получении. Всего доброго».

11 декабря Яворский делает приписку:

«На сегодняшнем заседании ГУСа назначены на конкурс:

2 из Москвы: Оборин, Гинзбург, 2 из Ленинграда: Софроницкий, Шостакович, 1 из Украины: Горовиц.

Выбор сделан после двухдневного обсуждения в ВОКСе и ГУСе с учетом самых различных привходящих обстоятельств. Кандидатом на случай отказа Горовица намечен Каменский, хотя под сомнением его возраст (род.1900 г., а конкурс в 1927 г.), и я бы сказал, что под сомнением его Шопен […]. Если Ленинград будет обижен нашим выбором, то помочь нельзя. Решение нужно было принять срочно, чтобы провести все формальности. Мне известно большинство заграничных конкурентов. Нужно в кратчайший срок доставить официальное удостоверение имени, отчества, фамилии, дня и года рождения, места и точный адрес. Всего доброго. Начало конкурса 23 января»[62].

Яворский ставит Николаева перед свершившимся фактом. Избранников от Питера двое. Софроницкий и Шостакович («Митя»). При этом сугубо официальное и конфиденциальное письмо идет через того же «Митю». Чиновник был в полной власти Шостаковича. Недопустимое для бюрократа очарование и наваждение. Он не только использовал административный ресурс, чтобы без обсуждения продавить кандидатуру протеже. Он фактически рассказывал одному из кандидатов о всей подноготной явно спешного, если не фиктивного отбора.

24 декабря главная газета страны «Правда» объявила: «В конце января в Варшаве состоится всемирный конкурс пианистов, на котором представлен будет также ряд молодых русских виртуозов – Гинзбург, Горовиц, Софроницкий, Оборин и Шостакович»[63]. Однако и Яворский, и ГУС, и даже центральный орган ВКП(б) поспешили. Состав делегации «молодых русских виртуозов» был еще в стадии формирования. Да и ШДД артачился и хорохорился. Вызывающе вел себя на экзамене по марксистской методологии. Он осознавал свою безнаказанность. С такой крышей, как Яворский, его участие было все равно гарантировано. Кроме того, в советской делегации он один был поляком или русским с польской фамилией, что семиотически одно и то же. При этом его мамаша пыталась получить у Советского государства для сына всевозможные поблажки, блага и подарки. Например, новый фрак. Эта торговля в контексте государственных проектов особой важности станет еще одной отличительной чертой международной деятельности композитора.

1 января нового, 1927 г. кандидат на загранкомандировку сообщает Яворскому о приезде в Москву: «Остановлюсь и буду заниматься у Квадри». 9 января он обедает у начальника штаба Красной армии Тухачевского. Они едут в зал имени Моцарта: «На концерт он доставил меня […] на автомобиле с шиком» (из письма матери). В концерте квартета имени Страдивари исполнены в том числе произведения Шостаковича. Перед отъездом в Варшаву все углы задействованного треугольника контактов Шостаковича (Яворский, Тухачевский, Квадри), хотя и порознь, не могут не говорить о деловой подготовке поездки – ответственного партийно-правительственного задания.

ГУС также поспешил, определив пятерку советских конкурсантов (Оборин и Гинзбург (Москва), Софроницкий и Шостакович (Ленинград), Горовиц (Украина). Владимир Горовиц уже два года, оставаясь советским гражданином, жил и работал за границей. Формально в официальной командировке. На деле же этот отъезд затянулся. Это не могло не вызвать вопросы в компетентных органах в Москве. Что и произошло. Когда с участием ОГПУ и НКИД было принято окончательное решение по персональному составу советского десанта на шопеновском конкурсе, оно отличалось от первоначального замысла:

«Выписка из протокола № 18 заседания Комиссии по научным и заграничным командировкам при Наркомпросе РСФСР

от 19 января 1927 г.

Слушали. 1. Ходатайство Музыкальной П/Секции Научно-Художественной Секции ГУСа о командировании пианистов в Варшаву на Шопеновский конкурс.

Постановили. 1. Командировать:

1. ГИНЗБУРГ Григория Романовича.

2. ОБОРИНА Льва Николаевича.

3. ШОСТАКОВИЧ Дмитрия Дмитриевича.

4. БРЮШКОВА Юрия Васильевича,

сроком на 2 недели, с субсидией каждому из них в 200 рублей, из кредитов Наркомпроса.

Выписка верна: Секретарь Комиссии (М. Сибирцев) (подпись)»[64].

Горовиц не представлял ни Союз ССР, ни Советскую Украину. Его потенциальная замена Александром Каменским (организатором музыкальных школ в Бахмуте и Луганске) не прошла. Отстранили и Софроницкого, который провел детство в Варшаве. Явно, что по политическим мотивам или по агентурным доводам. Вместо трех выпавших кандидатов появился новый: Юрий Брюшков. Шостакович проскочил в свой первый выезд за пределы СССР без документально-зафиксированных проволочек. Время политической невинности и незапятнанности совпало с относительно вегетарианско-либеральным отношением советской власти к зарубежным поездкам своих граждан. Но повторим, что определяющим, если не решающим мотивом для его участия была его польская (само)идентичность. Когда музсектор Госиздата издаст партитуру «Симфонии» Шостаковича ор 10., то фамилия автора на обложке и титуле будет красоваться на латинице в сугубо польской транскрипции: «Szostakowicz». Похоже, что он сам был не против играть роль видного советского поляка. Однако выступление в Варшаве для него будет неудачным. Он занимает на конкурсе четвертое место и получает почетный диплом.

Астрологический парад звезд был благоприятным для конкурса. Он пройдет до той внутриполитической шумихи, которую поднимут разгромленные троцкисты. Оппозиционный левый блок очень рассчитывал на агитпропполитпросвет и на помощь классовых союзников в Западной Европе. Иными словами, на международные кризисы, конфликты, войны и любые заварушки. К августу, после убийства белогвардейцем полпреда СССР в Польше Войкова, ситуация резко изменится. Будет не до конкурсов и гастролей. Тогда ШДД будет отказано в новой поездке в Европу. К осени ужесточат критерии для разрешения советским гражданам поездок за границу. 26 сентября 1927 г. Оргбюро ЦК примет постановление № 146/5с «О комиссии по выездам»: «В отношении работников, о которых у ОГПУ или других органов имеется компрометирующие данные, соответствующий материал должен быть сообщаем наркому. При подготовке этих материалов, в случае наличия материала для суда, такие лица должны быть привлекаемы к ответственности в судебном порядке. В случае, если нарком считает данные достаточно компрометирующими, но не для суда, такие работники увольняются по распоряжению наркома на месте за границей или в СССР в зависимости от характера обвинений»[65]. Эта новая эмиграционно-командировочная политика поменяет правила игры. Отныне ходатай должен будет серьезно задуматься над тем, не станет ли его желание поехать за границу поводом для инквизиционной проверки с непредсказуемыми последствиями.

Проведя после Варшавы девять дней в Берлине, ШДД 17 февраля возвращается в Москву. 19-го выезжает в Ленинград. Здесь 25 февраля происходит важное событие на его внешнеполитическом поприще. Молодой дипломант выступает «на званом обеде в польском консульстве», организованном в честь приезда в Ленинград польского посланника в СССР Станислава Патека. Скандирование варшавской публики на конкурсе Шопена «Шостакович! Шостакович!» материализовалось в конкретный дипломатический раут в домашнем, советском, ленинградском контексте. Событие ответственное, но одновременно потенциально опасное. Разумеется, этот визит в консульство Польской республики в Ленинграде был авторизован советскими властями, проходил под негласным наблюдением и мог быть частью общей широкомасштабной операции по разработке польского направления в советской внешней и внутренней политике. Любые случайности здесь исключались. Они редко могли встречаться, где угодно, но только не на польском направлении политики Советского государства, которое было и будет под личным контролем Сталина и Политбюро.

Патек был не простым дипломатом. В 1919–1920 гг. он возглавлял Министерство иностранных дел Польши. По мнению Москвы, нес свою долю ответственности за польско-советскую войну. В 1927 г. это мнение оставалось в силе. Двенадцать лет спустя, в 1939 г., будущий нарком внутренних дел Л.П. Берия пошлет Сталину текст допроса Марии Осиповны Лебедевой, бывшей жены Бориса Стомонякова. Этот болгарин до ареста с расстрелом был замнаркома иностранных дел. Лебедева сама родилась в 1897 г. в Варшаве; еврейка; образование высшее; член ВКП(б); директор выставки станков Наркомата машиностроения СССР. В пунктире ее биографии «польская разведывательная линия» прочерчивалась элементарной прямой из штаба советской дипломатии на углу Кузнецкого Моста и улицы Дзержинского в польскую резидентуру в Москве. На допросе на Лубянке Лебедева признается, что передавала секретные материалы для польской разведки через посла Патека. При этом покажет, что руководителем правотроцкистской организации в НКИДе был сам нарком иностранных дел Максим Литвинов. 28 августа на очной ставке с мужем Стомоняковым подтвердит эти показания[66]. Расстреляны будут оба. Поэтому при малейшем желании и наличии политического заказа участие ШДД в деятельности польского шпиона-посла Патека можно было доказать без труда и датировать его январем 1927 г. Это и многое другое произойдет во время Большого террора. Но ближе к описываемым событиям, в постановлении о «Шахтинском деле» 19 июля 1928 г., Политбюро ЦК ВКП(б) также персонально отметит роль польского посла в СССР Патека: «[…] в) Поручить Наркоминделу представить к следующему заседанию свои соображения относительно целесообразности реагировать на выявившуюся в шахтинском процессе роль польского посольства, в частности Патека, и формы реагирования»[67].

Шостакович со странной задержкой и только 9—10 марта сообщит главному поляку советской музыки Яворскому об этом дипломатическом званом вечере: «Был я недавно на рауте у польского консула в честь приезда в Ленинград польского посланника Патека. Было очень скучно. Там меня спрашивали, узнав, что я был на Шопеновском конкурсе (консул меня представил так: пан Шостакович, с конкурса Шопеновского), получил ли я премию. И узнав, что нет, отходили разочарованно. Как я философски ни отношусь к таким переживаньям, но все же неприятно»[68]. Зато было весьма приятно г-ну Патеку. Ведь он прилюдно демонстрировал обиженного поляка. Вернувшись в Москву, 3 марта он рапортует о командировке в Ленинград министру иностранных дел Польши Августу Залесскому: «После обеда в нашем консульстве состоялось чаепитие, на котором я познакомился с польской диаспорой, дипломатическим корпусом и выдающимися представителями научной и художественной сфер ленинградского общества»[69]. Формально Шостакович еще не был «выдающимся». Он мог считаться известным, видным, но с оговоркой «молодой» или «представитель молодежи». Главное – то, что он включен в категорию «польской диаспоры» советскими кураторами мероприятия по линии ОГПУ и принят таковым официальной польской стороной. Он присутствовал на дипломатическом приеме – едва ли не первом в его долгой жизни. Жаль, что текст его выступления историкам неизвестен. Агентурные материалы из архивов на момент написания политической биографии наглухо закрыты. Если вообще сохранились. Но именно этот момент фиксирует начало той главы в его политической биографии, когда «пан Шостакович» начинает публично разыгрывать (или органы разыгрывают с его помощью) опасную польскую карту. Это – не безобидная игра в этимологию польских фамилий, которую для легализации легенды уже подготовил бывший эсеровский руководитель пан Шимановский, а серьезный геополитический гамбит. Это не Яворский с открытием памятника Шопену. Это ближе к спецоперации «Тухачевский» с выходом на самого маршала Польши Юзефа Пилсудского. Летописцы «в связи с польскими корнями семьи Шостаковича» (!) комментируют разведывательно-дипломатический вояж Патека из Москвы в Ленинград словами из его же собственного секретного донесения (но секретного не для советской разведки, которая перехватывала и диппочту, и телефонные разговоры, и даже прослушивала служебные и личные помещения иностранных послов, дипломатов, бизнесменов и журналистов в Москве):

«Наиболее печальной новостью, которую я привез из моей поездки в Петербург, является факт, что в настоящее время мы утрачиваем целые отряды польской молодежи. Россия и коммунизм воздействуют на нее поразительным образом. Она денационализируется быстро и решительно. Те, которые хотели бы сражаться с этим явлением, осознают свое бессилие и утверждают, что все действия в этом направлении не являются панацеей, а только дорогостоящей отсрочкой печальных фактов, которые неумолимо приближаются. Власти, которые управляются со взрослыми посредством упорства и терроризма, влияют на молодежь новой системой воспитания, считая, что следующее поколение будет уже другим по убеждению»[70].

Для КРО и ИНО ОГПУ подобные тезисы могли служить готовыми цитатами для обвинительного заключения, а для НКИД – заготовками для нот протестов по поводу иностранного вмешательства во внутренние дела СССР. ШДД действительно вступал на нашпигованное минами поле. Тем более что «отсрочка печальных фактов», связанная именно с упомянутым «терроризмом», стремительно сокращалась. В августе террористом-белогвардейцем в Варшаве будет расстрелян полномочный представитель СССР в Польше Петр Лазаревич Войков. А год спустя террористический выстрел прогремит в ближайшем окружении «пана Шостаковича с конкурса Шопеновского». Следы взрыва поведут в польское посольство.

В октябре 1939 г. зам. начальника Особого отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР майор госбезопасности Белянов будет согласовывать списки для поездки советских артистов в освобожденную от белополяков Западную Украину и Западную Белоруссию. В справке появится знакомое имя:

«5. ОБОРИН Лев Николаевич – профессор Московской государственной консерватории, по имеющимся материалам ОБОРИН изобличается как один из участников антисоветской группы. ОБОРИН также изобличается в связях с террористом ЛЮБАРСКИМ – агентом польского Генштаба и рядом арестованных врагов народа.

Выезд его в Зап. Украину и Западную Белоруссию считаю нежелательным»[71].

Эти слова можно было внести в досье Шостаковича.