28 февраля 1925 г. ШДД совершает свой второй официальный визит в Москву. Здесь в жизни нашего 18-летнего героя появляется персонаж, который на многие годы негласно будет влиять на положение композитора в закулисной советской иерархии. Этот человек – холеный польский аристократ Михаил Тухачевский. На тринадцать лет его старше. Чудом сохранилось свидетельство об этом знакомстве, которое оставил сам ШДД в двух письмах к Яворскому уже после возвращения в Питер (от 8 и 16 апреля 1925 г.):

«С этим человеком, фамилия его Тухачевский, меня познакомил Квадри. Затем я играл ему, а он спросил меня, хочу ли я перебраться в Москву. Я сказал: Хочу, но… – Что, но? – Как же я устроюсь? – Вы только захотите, а устроить такого человека, как Вы, не будет трудно. Я сказал ему, что подумаю. В это время я еще не успел с Вами познакомиться ближе и поэтому мой ответ был нерешительным. Но после того, как я у Вас побывал во второй раз, то я решил обязательно ехать в Москву. Приехавши в Питер, я сразу же написал Тухачевскому письмо, в котором просил его сдержать обещание насчет службы и даже комнаты»[46].

ШДД описал номенклатурный статус нового знакомого: «Он занимает высокий пост, он имеет свой автомобиль». Тухачевский, обещая помочь при переезде в Москву, якобы говорил про заведование какой-то «музчастью». Ольга Дигонская считает, что речь идет о музыкальной части в Гостеатре имени Мейерхольда. Вряд ли. На Мейерхольда у Шостаковича был прямой выход через его закадычного питерского друга зятя Мастера Лёлю Арнштама. Тухачевский для этого был не нужен. К тому же на своих бюрократических путях режиссер не пересекался с военачальником. «Музчасть» последнего была частью какой-то другой игры, о существовании которой сегодня можно только гадать. Наркомвоенмор Троцкий, в иерерхию которого входил Тухачевский, любил агитационно-пропагандистскую работу. При нем в армии расцвели избы-читальни, издательства, начала выходить в свет главная военная газета страны – «Красная звезда». Но для участия в подобных проектах ШДД пришлось бы надеть военную форму. Это, разумеется, не входило в его планы и противоречило его независимой природе одинокого волка.

Неслучайно, что этих двух людей, как и в случае с Яворским, Брюсовой, Мясковским и многими другими, познакомил Квадри. У него были уникальные способности стряпчего. Он постоянно что-то устраивал и за кого-то просил. За друзей, за соратников, за родственников. Был связан с парижской эмиграцией, в которой, например, оказалась семья книгоиздателя Колбасникова – брата его приемной матери Надежды Николаевны. Неутомимой светской деятельности помогала его завидная практическая возможность «выхода» на очень влиятельных людей из советской элиты. В том числе из ленинского круга. В ранге народных комиссаров (министров) и полномочных представителей СССР за границей (советских послов). Квадри, например, писал другому соратнику по московской «шестерке» композиторов-современников Михаилу Старокадомскому, учившемуся на органиста в Московской консерватории: «Огорчил меня столь неблагополучный исход наших хлопот. Но все же постараемся поправить дело. Сегодня был у Красина. Завтра Луначарский наложит ходатайство, т. е. вернее резолюцию на твоих анкетах. Будем дело двигать дальше»[47].

Чудом сохранилась другая записка Квадри неустановленному лицу – некоему «дяде Мише», к которому он обращался на «ты»: «Дорогой дядя Миша! Прости меня за беспокойство, но у меня к тебе вопиющее дело. Моего товарища, тоже молодого композитора уводят с полка в Карелию. Ради Бога, сделай все, что можешь чтоб спасти и дать возможность продолжить его образование в консерватории. Прости. Любящий тебя. Мих. Квадри». Чтобы приблизительно вычислить личность влиятельнейшего «дяди Миши», нужно обратить внимание на имя-отчество на сохранившемся конверте: «Михаил Николаевич». Так звали Тухачевского. После этого можно и не смотреть на адрес получателя. Но знание московской географии вообще, а 20-х годов в частности никогда не повредит. Адрес этот «Георгиевский переулок, № 17, кв. 4». Строение располагалось рядом с правительственным гаражом в красно-кирпичном псевдорусском здании бывшей Георгиевской электростанции. Гаражи охранялись военными и чекистами. Возможно, по близости у крупнейшего военачальника были одна из явочных квартир или один из резервных рабочих кабинетов. Сын царского офицера Квадри, филигранно вмонтированный в советскую жизнь, был хорошо осведомлен. Для придания просьбе игривого оттенка написал «дяде Мише» просьбу от «любящего» его на чеке старорежимного Соединенного банка, штаб-квартира которого до революции находилась в Москве на углу Кузнецкого Моста и Рождественки. Здание стоит там до сих пор. В двух шагах от цитадели на Лубянке. Бывший белогвардейский офицер Квадри работал профессионально. Чек мог быть конспиративным подтверждением того, что послание – настоящее, а не провокация. Обращение «дядя Миша» придает кулуарной просьбе об отсрочке призыва неизвестного в ряды РККА некий фамильярный и понятный обоим романтический флер. Почему эта записка от расстрелянного в недалеком будущем Квадри к казненному позднее Тухачевскому чудом сохранилась именно у дворянина (еще одного дворянина в это саге) Старокадомского? Да потому, что именно тогда и подошел призывной возраст. Ехать в далекую Карелию на финскую границу с ее провокаторами-белогвардейцами не хотелось. С просьбой и рекомендательной запиской к Тухачевскому он должен был идти сам. Возможно, не дошел. Записка чудом осталась в его бумагах и была передана в архив. В 1937 году и за менее веские вещественные доказательства арестовывали и даже расстреливали[48]. В свете этого неудивительно, что Квадри без колебаний решил выполнить просьбу своего дружка Оборина и познакомил ШДД с Тухачевским.

Для историков-архивистов будущая трагедия 1937 года чувствительна еще и тем, что осталось мало следов материальной и документальной памяти о жертвах террора. Письма, записки, фотографии, воспоминания, документы, книги из их библиотек, личные вещи навсегда исчезали вместе с репрессированными и членами их семей (обыски, конфискации, уничтожение вещественных доказательств, да и вульгарное воровство). Даже если они были маршалами, членами Политбюро и народными комиссарами (министрами). Архив Тухачевского не избежал этой участи. От него остались крупицы личных документов и второстепенная мелкая сувенирная россыпь, которую бережно сохранили родные сестры маршала, проведшие годы и десятилетия в ссылках, тюрьмах и лагерях. Сюжеты приходится восстанавливать по документам других людей, которые в свою очередь часто становились такими же репрессированными. И от них оставались крупицы, отблески света и миражи прожитых ярких жизней. В т. н. «личном фонде» (очень громко сказано) маршала Тухачевского в Российском государственном военном архиве (РГВА) сохранились лишь крохи материальной памяти. Например, от 15 апреля 1931 г. билет в бывший Мариинский театр. Кресло 4-го ряда № 96. Или от 22 апреля 1931 г. «Доверенность. Предъявителю сего шоферу гаража штаба ЛВО тов. ЖЕЛТЫШЕВУ А.С. доверяется получить из военного склада № 127 новую машину системы „Паккард“ для командующего войсками ЛВО (Ленинградского военного округа. – Л.М.) Тухачевского», 21 июля 1931 г. записка коменданту Ленинграда Федорову: «По приказанию замнаркомвоенмора и председателя РВС Тухачевского лошади его, под кличками Фаворитка и Аксель с полной амуницией и седловкой, поступают в Ваше личное распоряжение»[49]. Выбраны примеры из того времени, когда Тухачевский работал в Ленинграде.

Знакомство двух поляков (отметим этот очень важный факт), их разговоры о планах на будущее, обещания имели место не ранее начала апреля 1925 г. Важного года в карьере прославленного героя Гражданской войны, душителя тамбовских крестьян, строителя Красной армии и на тот момент начальника Военной академии РККА Михаила Тухачевского. То был период жестокой борьбы за власть в руководстве Красной армии. Ее исход не только на многие годы вперед определит характер советского военного строительства, но и расставит на командных постах ее главных игроков, стратегов и тактиков. Эта борьба за руководство РККА стала прологом к беспощадной схватке внутри верхушки большевистской партии, к монументальным битвам между Сталиным и его оппонентами Троцким, Зиновьевым, Каменевым, а вслед за победой над ними – с Бухариным, Рыковым, Томским и другими. ШДД впервые, сам не подозревая того, прикоснулся к очень большой политике, которая грозила крупными неприятностями и даже гибелью не только игрокам, но даже случайным прохожим, наблюдателям и невольным свидетелям.

На кремлевской бирже Тухачевский долго оставался независимым игроком. Наркомвоенмор и Предреввоенсовета (РВС) СССР Лев Троцкий относился к нему с опасливым недоверием. Неслучайно, что 20 сентября 1923 г. он настоял перед коллегами по Политбюро на передаче материалов о коммунисте Тухачевском в партийную полицию (ЦКК) для «немедленного назначения» нового «авторитетного РВС Запфронта», которым на тот момент командовал Тухачевский. Эта неприязнь неистового Льва Херсонского к польскому аристократу была расценена Сталиным так, что Тухачевский якобы был антитроцкистом, а потому естественным союзником генерального секретаря в борьбе за власть (которая именовалась «борьбой за ленинское единство партии»). Когда после смерти Ленина в январе 1924 г. Сталин немедленно начал лишать Троцкого властных полномочий и сужать его политическую базу поддержки в армии, то началось движение Тухачевского из Смоленска, где располагался штаб Западного фронта, ближе к Москве. Сначала, 23 марта 1924 г., решением Политбюро председатель РВС Троцкий, оставаясь на посту наркомвоенмора, был нейтрализован в руководстве Реввоенсоветом Союза ССР. Зампредом ему был придан М.В. Фрунзе, а членами РВС – опытный партийный пропагандист А.С. Бубнов, недавний первый заместитель Дзержинского по ОГПУ И.С. Уншлихт и преданнейший сталинский соратник К.Е. Ворошилов. 27 марта дальнейшей эрозией троцкистской почвы Фрунзе был назначен уполномоченным наркомвоенмора СССР при СНК РСФСР, а его заместителем – Уншлихт. Тогда-то другим заместителем Фрунзе стал Тухачевский. Сталин в своем заговоре против Троцкого все еще возлагал на него большие надежды[50].

Однако Михаил Фрунзе оказался явно нездоровым физически человеком. 30 декабря 1924 г. в заключении о состоянии его здоровья ему был поставлен диагноз «язва двенадцатиперстной кишки и неврастения». Предписано точнейшее выполнение пищевого режима, равно как устранение переутомления в работе. Один час отдыха в течение каждого рабочего дня и два дня отдыха в неделю вне города. «Два раза в год больной должен повторять радикальное лечение язвы (лежание в течение 2-х недель). С 3-го по 10-е января М.В. должен пролежать одну неделю в закрытом санатории в подмосковном „Архангельском“»[51]. Но свержение Троцкого затмевало все врачебные диагнозы и рекомендации. Несмотря на явно запущенные и хронические болезни Фрунзе, Политбюро записало в своем решении 5 февраля 1925 г. «О военных назначениях»: «Ввиду ухода т. Троцкого с поста Предреввоенсовета освободить его от обязанностей члена СТО, заменив его председателем РВС СССР т. Фрунзе». Докладчиком от РВС СССР в СНК СССР назначен Уншлихт. Ворошилов – уполномоченным РВС при СНК РСФСР[52].

Это – канун приезда ШДД в Москву. В те дни Тухачевский был явно отодвинут в сторону. Ворошилов стал следующей фигурой в очереди на наследование штатной единицы «вождя Красной армии». Михаил Николаевич, оставаясь виднейшим военным деятелем, в то же время мог расслабиться. Сталин явно понял, что он ценен как военный специалист, но с политической (то есть сталинистской) точки зрения особого значения не имел. В это переходное безвременье Квадри и знакомит восемнадцатилетнего стройного и белокурого ленинградца с одним из главных советских военачальников. Знакомит по своему бескорыстному усмотрению? Или подводит его по приказанию или из-за интереса каких-то структур и тайных сил в высших большевистских сферах? Кто-то разглядел в Шостаковиче потенциально перспективную фишку в большой игре в кремлевском или лубянском казино? Мы помним, что один бывший эсер уже разъяснил в крымском санатории юному композитору то, что он поляк. Одного поляка подвели к другому? Или сам Тухачевский был инициатором знакомства? Ведь есть свидетельства, что именно незадолго до этого он организовал отъезд за границу пианиста Владимира Горовица и скрипача Натана Мильштейна. Эти два вундеркинда, особенно Горовиц, были близки с Богдановым-Березовским, у которого также был «выход» на Квадри, а значит, и на Тухачевского. Не готовила ли советская разведка какую-то музыкальную ударную спецгруппу для работы за рубежом с целью прославления и процветания советской власти и продвижения ее интересов? Своеобразную первую «красную капеллу»? Правды мы долго, а возможно, никогда не узнаем. Михаил – сын перешедшего на службу в Красную армию царского генерала Квадри – будет казнен в 1929 г. Произведенный из фельдфебелей в подпоручики, будущий Маршал Советского Союза Тухачевский встретит свою высшую меру наказания через расстрел позже, летом 1937-го. Третий из этого треугольника, единственно выживший Шостакович, по понятным причинам будет хранить все детали и подоплеку знакомства как государственную тайну особой важности. Далеко от Родины, на Американском континенте, Горовиц и Мильштейн всю оставшуюся жизнь также будут стойко помалкивать об обстоятельствах своего отъезда из Совдепии.

8 сентября поступает неожиданная новость – введение военного обучения в гражданских вузах. Девятнадцатилетнему Шостаковичу было о чем призадуматься. Тем более что «московские друзья» неблагожелательно отозвались о его странном опусе – «Офицерском скерцо». В Красной армии не было офицеров. Точка. Там верховодили «красные командиры». Употребление слова «офицер» без уничижительного уточнения авторской позиции рождало подозрение в белогвардейских или монархических симпатиях автора. Одно вызывающее название этого опуса могло потенциально запустить начало агентурной разработки молодого композитора. Вряд ли он это подозревал. Кто его на это надоумил? Все тот же Квадри? Сын помощника лейб-медика Двора Его Императорского Величества В. Богданов-Березовский? Кому посвящалось это скерцо? Молодой Дмитрий любил опасные шутки.

После предсказуемой смерти Фрунзе в Москве 31 октября 1925 г. Тухачевский идет на повышение и становится начальником штаба РККА – главным стратегом Красной армии. Сталину показались важнее его теоретические знания и стратегическое мышление, чем практическая работа. Был ли при этом Шостакович, подведенный Квадри к Тухачевскому, выведен из околономенклатурного резерва, неизвестно. Сомневаемся в этом. Один из главных законов советской кадровой политики исходил из того, что однажды вошедшие в этот реестр по своей воле выйти из него не имели права. Это было равносильно дезертирству или даже предательству. Вывести кого-то в расчет или в «кадровый резерв», хотя бы и действующим игроком, могли только высшие силы. В лице кремлевской власти и лично верховного вождя. Или смерть.

Мартовско-апрельские попытки заручиться патронатом Тухачевского не принесли ШДД никаких плодов. Более перспективным феодалом для молодого вассала оказался другой поляк – Яворский. 17 апреля в письме Оборину звучит незамаскированный скепсис по поводу сулившейся Тухачевским протекции, и одновременно вакуум одного несостоявшегося спонсора заполняет другой – Борис Яворский. Акции одного поляка пошли вниз. Другой поляк явно пошел на повышение:

«Спасибо за хлопоты с Тухачевским. Хотя мне кажется, что с ним ничего не выгорит. Но прошу все-таки его расспросить. Во всяком случае, рано или поздно, но в Москву я перееду. Сейчас я это решил и я это сделаю. Привлекает меня в Москве все-таки Яворский, а не М.Г.К. с ее выдающимися композиторами Гедике и Мясковским. Все-таки они стары, и нового от них я ничего не услышу»[53].

Далее следует попавшая под цензурные ножницы купюра: «Между прочим произошло занятное совпаденье. Мне Леонид Владимирович [Николаев] сказал: Познакомился я в Москве с твоим другом Обориным. Славный такой – пухленький – и сказавши это характерно чмокнул губами». Но Шостакович все же предпочитает говорить не о других, а о себе: «Меня все музыканты в Питере немного поругивают. А я терплю и думаю: скорее бы уехать в Москву, к Яворскому, который меня ругает, но за дело. В самом деле – после знакомства с Яворским у меня в корне переменилось мое музыкальное миросозерцание». Выстраивалась в ряд плодотворная эстафета поколений. Одна шеренга – это Оборин – Квадри – Тухачевский. Другая: Оборин – Николаев – Яворский. Третья: Шостакович – Яворский. В недалеком будущем на языке карательных органов подобное будет квалифицироваться как фракционные связи и группировки. Если в них «изымалось» одно вражеское звено, то крах терпела вся цепочка. Но пока о таком будущем никто не подозревал даже в страшном сне. Вели себя безответственно, наивно, по-ребячески. Открыто и в письменной форме делились новостями. С именами, паролями, явками. В том же письме к Оборину – неожиданный и большой кусок с претензиями к неформальному руководителю «шестерки» Квадри:

«Почему Миша считает, что мои занятия с Яворским недопустимы? Это мне неприятно. Почему он должен навязывать мне то, с чем я совершенно не согласен! Почему он заставляет меня восторгаться сочинениями Мясковского? Что за деспотизм. Потом его письмо, которое я получил от него дней 5 тому назад, носит определенно злобный характер. Или Миша хочет себя сделать своего рода Балакиревым, который не допускал всех остальных кучкистов думать иначе, чем он. Я попробовал в письмах к Мише прямо и откровенно изложить свои мысли, что я может быть сделал в немножко резкой форме, а мало ли чего не сделаешь, коли бываешь раздражен. Подумай: из света попасть теперь в тьму. Все эти Штейнберг и К^о – тьма, а Яворский – свет. И вдруг с головой опуститься в тьму. Да тут прямо можно с ума сойти. В особенности такому нервному человеку, как мне. Чем ближе я подъезжал к Петербургу, тем больше тьма засасывала меня и мне стало страшно и я сразу же написал письмо Мише, в повышенном тоне и не получив от него ответа, написал второе, еще в более повышенном тоне и вдруг я от него получаю ответ, который заключает в себе самые обидные и оскорбительные эпитеты по моему адресу. Тут и самовлюбленный мальчишка, да ты ничего кроме себя не замечаешь и т. п. Я признаться в начале просто не хотел на это письмо ничего отвечать. Все это Мишино письмо показывает, что он меня совершенно не знает, или не хочет знать»[54].

Разумеется, всем письмам к Квадри и от Квадри после его ареста суждено было быть конфискованными и сгинуть в бездне лубянских печей или спецхрана. Остается о них судить по их краткому изложению в письме Шостаковича ближайшему «другу» Квадри – Оборину. 19-летний ШДД в отчаянии: «Настроение у меня сейчас из рук вон плохое. Комнаты в Москве не найти, службы не найти, Володя помирает, тьма окружает, и в довершение всего начала пухнуть шея. Поганый город Москва, почему она не хочет дать мне места в лоне своем. Тамошняя теснота производит на меня скверное впечатление. Низкие дома, масса народу на улице, но все-таки я рвусь туда всей душой. Иногда я, учтя это, начинаю кричать. Просто кричать со страху. Все сомненья, все проблемы, вся тьма давит меня. Ну, вот. Стало быть, так»[55]. Эта анафема «поганому городу» Москве сродни мандельштамовскому возгласу о «курве Москве».

Трудно объяснить, почему в советской публикации также отсутствовал полный восторженного юмора постскриптум: «Кланяйся Анне Викторовне, Николаю Николаевичу, Тасе, Михаилу Владимировичу, Михаилу Леонидовичу, Михаилу Михайловичу, Юрию Сергеевичу, Владимиру Георгиевичу, Виссариону Яковлевичу, Толе Батте, Толе Егорову, Коле Федорову, Константину Николаевичу, Анатолию Николаевичу, Генриху (забыл по батюшке) Нейгаузу, Болеславу Леопольдовичу, Тухачевскому и всем, всем, всем»[56]. Восполним установочные данные на московских адресатов. Анна Викторовна – это Нина Викторовна Оборина, урожденная фон Вейденхаммер, мать Льва Оборина, Николай Николаевич – его отец, Тася – Наталья Николаевна Оборина, сестра Льва, Михаил Владимирович – Квадри, Михаил Леонидович – Старокадомский, Михаил Михайлович – Черемухин, Юрий Сергеевич – Никольский, Владимир Георгиевич – Фере, Виссарион Яковлевич – Шебалин, Коля Федоров – скрипач, Анатолий Николаевич – виолончелист, Толя Егоров – скрипач, Константин Николаевич Игумнов – директор МГК и учитель Оборина, Анатолий Николаевич – Александров, Генрих Густанович – Нейгауз, Болеслав Леопольдович – Яворский. Тухачевский – Михаил Николаевич. Анатолия Батте идентифицировать не представляется возможным.

Прекрасный образец перечислений русских имен и отчеств. Другой, благодаря письму будущему другу композитора Исааку Гликману из юбилейной Одессы 1957 г., через долгих и страшных тридцать два года, и сегодня не перестает умилять шостаковичеведов. Здесь же, в этом постскриптуме, видны первые примеры досконального знания Шостаковичем теории и практики утонченного и такого русского, петербургско-московского, этикета. Правильного и дипломатического политеса. Без знания нюансов подобной бюрократической науки побеждать, уникального владения им и умения применять на практике не сложилась бы карьера, да и элементарная комфортная жизнь ни одного человека в русском мире. Далеко бы ушел ШДД без точного запоминания и правильного употребления имен и отчеств? Вряд ли. Личные имена друзей и недругов, подчиненных и начальников, сослуживцев и соседей, коллег и оппонентов у него всегда будут на кончике пальцев. А главное, он бережно хранил в памяти имена и отчества сонма вождей. Тех, что еще на престоле, и тех, кто уже свергнут и сгинул в спецхране памяти.

Московский вояж был полон событий. Концерты, визиты к важным людям, смотрины. Первое прикосновение к тем, кто входил в зону действия решений Политбюро. Не достигнув двадцати лет, Шостакович открыл сеансы одновременной игры. Вернее, он ее не начинал, а лишь совершенствовал интригу пятилетней давности. Когда просил (или за него просили, не столь важно) продовольственные пайки из ленинского резерва и путевки в санатории, которыми награждались маститые советские сановники, но не безусые юнцы. Напомним, что тогда игроку не было и пятнадцати лет, а теперь – девятнадцати. Откуда у него этот инстинкт на нужных людей? Наследство от отца – чиновника царской палаты мер и весов? Или лихорадочное стремление к источникам и носителям власти – со стороны матери, мещанки из среды золотодобытчиков в Бодайбо?

Однако не все прошло гладко в той ознакомительной поездке. Отметим отрицательные тенденции. Сто лет спустя грубейшей ошибкой Шостаковича видится игра с двумя центрами власти. «Начальник» советской музыки Яворский – это один мир. Крупнейший советский военачальник Тухачевский – другой. Сеанс одновременной игры здесь был неуместен. В том, что он сообщил Яворскому о своих демаршах перед Тухачевским, видится незнание неписаных московских законов. Здесь не любили и не любят смешивать начальников и описывать перипетии хождения во власть, особенно когда речь идет о ее разных, а потому соперничающих и нередко враждебных центрах. Москвичи врожденно осторожны и подозрительны при перекрестных представлениях всех и вся друг другу. А нередко и при простых упоминаниях о них. Яворский, будучи старше ШДД на тридцать с лишним лет, не мог не увидеть в этом сюжете некую польскую или антипольскую (что одно и то же) интригу. Болеслав Леопольдович понимал или чувствовал, от кого это могло исходить, к чему это вело и куда могло привести. Разумеется, суперосторожный и весьма осведомленный в вопросах закулисья и очевидной польской интриги Кремля человек, он не мог поддерживать проект, в котором появлялось зловещее геополитическое измерение с элементами чекистской и военно-разведывательной игры, всегда и во всем сопровождавшей Тухачевского – главного кандидата Сталина на роль Наполеона в будущей Советской Польше, своего рода советского анти-Пилсудского.

Выдающийся педагог, а потому и психолог, Яворский разбирался в современной молодежи. Видел ее единовременный потенциал и перспективы на будущее, слабые и сильные стороны. Наивность, склонность к авантюризму. Карьеризм и понятное для молодости желание получить все и сейчас. В письме к Николаеву (23 апреля) он передает приветы пианисту Исаю Рензину, а через него – Виктору Городинскому и Шостаковичу. Рензин сделает административную карьеру в стенах родной консерватории, станет там одним из организаторов и завучем рабочего факультета, помощником директора по учебной части и деканом фортепьянного факультета. Большевик Виктор Городинский уже тогда был восходящей звездой в среде молодых консерваторцев, а на вершине карьеры займет пост зав. сектором искусств Отдела культпросветработы ЦК ВКП(б). Шостакович также учился хорошо разбираться в кадрах, организационной работе и в том, что на партийном языке презрительно называлось «групповщиной». 9 ноября он пишет Богданову-Березовскому: «Вполне согласен с тобой, что в единении сила, что ленинградским композиторам надо объединиться». Для этого нужно утереть нос Квадри и К° (который многое сделал для признания Шостаковича в столице) и создать Ленинградское объединение композиторов (в противовес Московскому, т. н. «шестерке»). В тот же день Богданов жалуется Оборину на болезни, но делится и перспективными планами: «В декабре здесь начнутся концерты нашей композиторской молодежи – Мити, Жоржика [Ионина], Клеменца, Безанова, Григорьева, Кушнарева и мои». Передает заочный привет Мише Квадри: «Встретил на днях в концерте Надежду Николаевну Квадри и был рад этому „кусочку Москвы“ и еще другому письму от Яворского. Пишу ему завтра»[57].

16 ноября Шостакович, настаивая на антимосковской интриге, посылает Яворскому фактический донос на того же самого Квадри, заодно лягнув Шебалина, своего будущего «дорогого Роню». Он пишет: «Сам Квадри наседка и глупый патриот. Имеет некоторые композиторские способности. Шебалин, малосимпатичный, на мой взгляд, человек, но с большим талантом. К сожалению, очень сух». Перед нами классическое двоемыслие или раздвоение сознания. То, что советский политический язык назовет двурушничеством, а психиатрия относит к симптомам расколотой личности. Но речь идет не о личных качествах, особенностях и преференциях Квадри, который сыграл едва ли не главную роль в выводе ШДД в московский свет. Эти личностные «струны» ШДД предсказуемо не задевает в письме к Яворскому. Понимает, чем это может обернуться для него самого. Планка поднята намного выше. Политический смысл приведенного фрагмента из письма превращает «сигнал» в полуполицейский донос, поданный человеку, облеченному на тот момент огромной властью в области советской музыки. Итак, повторим и прокоменнтируем написанное. По словам ШДД, Квадри – «наседка и глупый патриот». Разберемся с этим обвинением, которое композитор заочно и тайно выдвигает человеку, столько сделавшему для его карьеры, которому он вскоре посвятит свою Первую симфонию (ор. 10, написана в 1924–1925 гг.). Заведомой «наседке и глупому патриоту»? Двадцатилетний ШДД был в себе? Он отдавал отчет своим словам и делам?

В словаре русского языка Вл. Даля «наседка» – «дворовая птица, особенно кура, высаживающая цыплят, а иногда и высидевшая». Этот образ можно применить к Квадри. Да, он – старший по возрасту, опыту и связям человек, – действительно «высаживал» цыплят из гнезда московской композиторской молодежи. В его лукошко попали и питерские птенцы. Если бы на этом была поставлена точка, то о «наседке» можно было бы прочитать и с улыбкой забыть. Однако ШДД точки не ставит и, не переводя дыхания, называет Квадри «патриотом». К тому же «глупым патриотом». Явная квалификация для характеристики. С таким ярлыком могли без колебаний исключить из любого высшего учебного заведения и выгнать с любой работы. Слово «патриот» в 1920-х гг. звучало синонимом обвинения в контрреволюции и гарантировало обвинительный приговор на любом судилище. Подразумевалось, что «русский патриот» – это белогвардеец, монархист, черносотенец, великодержавный шовинист, националист, антисемит, охотнорядец. В СССР патриоты сидели в тюрьмах, находились в глубоком подполье или сбежали в эмиграцию. Оставшиеся в СССР на свободе выявленные «патриоты» состояли на поименном оперативном учете и под негласным надзором органов госбезопасности в качестве заложников. Если, конечно, не сотрудничали с ОГПУ как осведомители или двойные агенты. Словосочетания «советский патриотизм» пока еще не было и в помине. В 1920-х гг. оно было бы равнозначно «большевистскому монархизму». На произнесшего такие слова посмотрели бы как на сумасшедшего или на провокатора.

Квадри находился на свободе, прошел чистку в консерватории, окончил ее и стал работать воспитателем творческой молодежи на посту преподавателя в музыкальном техникуме. Если при этом, по мнению (или знанию?) ШДД, он играл прилюдно роль «патриота», то это наводило на мысль, что такая деятельность была санкционированной, а потому безопасной для актера. Однако в таком случае в начале, казалось бы, безобидное, хотя и несколько оскорбительное клеймо «наседка» принимало совсем иное семантическое значение. «Наседка» – это осведомитель в тюремной камере. Синонимы «наседки»: всижатка, доносчик, квочка, клоктунья, клохтунья, клуша, клушка, курица, наседочка, осведомитель, парушам и цыплятница (а вот и цыплята). Российский сайт «Тюрьма и жизнь за решеткой» так определяет деятельность «наседки»: «Известно, что в следственных изоляторах к арестантам, которых раскручивает следствие, частенько подсаживают так называемых „наседок“. Обычно это довольно расписные зечары, вид которых, что называется, внушает. Реже – действующие сотрудники милиции. Опытные сидельцы довольно легко распознают „наседок“ – да к ним и редко их подсаживают. А вот новички порою ведутся. Что-нибудь поведают о своем деле, а следствие этими фактами воспользуется в своих целях. Один сиделец рассказал, как он в „тройнике“ сидел с „наседкой“…»[58]

«Патриот» Квадри был «наседкой»? Освещал белогвардейско-монархическую деятельность, которая процветала среди военнослужащих Красной армии? Количество бывших офицеров царской армии здесь зашкаливало. Это была одна из немногих советских государственных служб, где эта прослойка была значительна. Повторим, что в служебных характеристиках здесь вслед за годом рождения всегда и без стыдливого зазрения указывали национальность «русский» и годы службы, звания и должности в дореволюционной царской армии. Если Квадри был «глупым патриотом», то подразумевается, что могли быть и «умные патриоты». Но одним меньше. Итак, мы объективно имеем следующее. В письме к госслужащему высокого ранга, по сути вышестоящему начальнику, молодой советский гражданин, всем обязанный Октябрьской революции и советской власти, рассекретил другого соотечественника. Не просто знакомого, а соратника и (так казалось) близкого товарища, которого любовно называл «Мишей», которому посвятит свою Первую симфонию, того, кто останавливался в его квартире в Питере и дома у кого он жил, приезжая в Москву.

Как двадцатилетний Шостакович пришел к такому выводу и его озвучиванию? Гипотетические ответы могут заполнить отдельную статью для полуакадемического журнала. Возможно, сам Квадри в своей суетливой беготне проговорился или тонко намекнул на конспиративное обстоятельство. Например, ближайшему другу Оборину, а тот разнес по цепочке. Возможно и то, что Квадри разоблачил кто-то другой. Из тех, кто имел доступ к совершенно секретной информации. Например, тот же Тухачевский. Ведь 1920-е гг. были не просто вегетарианскими, а почти что буржуазно-демократическими. Хотя уже тогда это было грубым нарушением дисциплины и ведомственной присяги, которую давали бойцы невидимого фронта. При поступлении на гласную и негласную службу они подписывали обязательства примерно такого содержания: «Я, нижеподписавшийся, даю настоящую подписку в том, что обязуюсь выполнять объявленные мне правила обращения с секретными бумагами и все могущие мне быть известными государственные тайны нигде ни в какой мере не разглашать как с момента вступления на секретную (шифрованную) работу, так и после ее оставления». Этих бойцов невидимого фронта предупреждали о последствиях нарушения присяги. Они клялись: «Несу строгую ответственность во внесудебном порядке»[59].

О том, что аномалии в биографии монархиста М. Квадри явно указывали на его связь с органами госбезопасности, сомнений быть не может. Хотя бы потому, что людей с его послужным списком сотнями и тысячами вычищали из высших учебных заведений, а он, предсказуемо вычищенный, вдруг по представлению ячейки Российской коммунистической партии большевиков в Московской консерватории был восстановлен на учебе. Дворянин и сын царского генерала, Квадри служил бы идеальным связным с Тухачевским, Яворским и Шостаковичем. Помимо «освещения» Квадри деятельности московских музыкантов. Например, его учителя, бывшего царского генерала, а ныне профессора Консерватории Николая Яковлевича Мясковского.

9 ноября Шостакович написал в письме об этом «открытии» только что вернувшемуся из ответственной заграничной командировки Яворскому. Советская власть уважала и доверяла профессору-бюрократу, если выпустила его в фашистскую Италию Бенито Муссолини не одного, а вместе с его близким другом Владимиром Протопоповым. Яворский был большим начальником. От его слова зависело многое. Вспомним исключение ШДД из питерской консерватории, немедленный прием в Московскую и вслед за этим восстановление в родной альма-матер. И этому человеку какой-то аспирант Шостакович доверительно и в подцензурном письме сообщает компромат на музыканта, который их и познакомил, тем самым поставив под сомнение политическое лицо адресата. Интересная возникла ситуация. Шостакович топит связного? Намекает на то, что готов играть самостоятельную роль? Без посредников. Что сам может быть патриотом, но умным? В какой же такой оперативной игре? При каких обещаниях? Одноразовой поездки за границу? Да, он бомбардирует компетентные органы с подобными просьбами. Длительной зарубежной командировки? Или вообще санкционированной и согласованной эмиграции в Америку, наподобие Горовца, Мильштейна, консультанта Наркомата просвещения в Ленинграде Иосифа Шиллингера, Льва Термена и десятков других советских музыкантов. Его кто-то надоумил на это? Благословил? Санкционировал? Задумал прощупать самого Яворского?

Через четыре дня после этого, 13 ноября, член РВС Тухачевский был снят с поста командующего войсками Западного военного округа и назначен на высокую должность начальника Штаба РККА. По сути Генерального штаба Красной армии. Сюжетная линия с Квадри на этом не закончилась, она продлится еще два года, вплоть до ареста Михаила органами ОГПУ по делу т. н. «Демократического союза». Из письма ШДД Оборину (16 декабря): «Я получил вчера письмо от Яворского, в котором он пишет, что Миша не хочет мне писать писем после моего последнего письма. Передай ему, что это напрасно, и что я жду от него известий […] Стыдно ему так забывать своих друзей […] Попроси его написать мне письмо». Далее обычные вопросы и жажда новостей: «Когда будет исполняться твое скерцо? Я всеми бы силами постарался приехать в Москву на исполнение. Что поделывает вся ваша уважаемая пятерка? Т. е. шестерка. А если и уже сказать, то и семерка? Кончил ли Шебалин оркестровать симфонию, али нет? Кончил ли Квадри симфонию? Что пишет Старокадомский? Что говорит Никольский? Что пишет Черемухин, а главное: что делаешь ты? Я тебя из всей шестерки больше всех почитаю и за талант, и за самого тебя. Мне очень хочется повидать тебя, что я конечно и сделаю по приезде в Москву и поговорить с тобой об одном важном для меня деле. Письменно мне это не хочется делать, так как диалог в этом деле не заменим перепиской. Я хочу не столь тебя упрекнуть в одном твоем поступке, довольно давнем, сколь попросить у тебя объяснений по поводу вышеупомянутого поступка. Если бы это был не твой поступок, а чей-либо другой, для примера хотя бы пульверовский, то на это бы я наплевал. А так как я к тебе отношусь иначе, чем к Пульверу, то поэтому я хочу с тобой объясниться. Я надеюсь, что ты мне подаришь для этого 5 минут твоего драгоценного времени. Даже вероятно еще меньше. Мне нужно будет получить от тебя ответ, выраженный словами или „да“, или „нет“. Только ты пожалуйста не подумай, что я предлагаю выйти за меня замуж, или жениться на мне. Нет, нет! Совсем не это, а другое. Итак, во время моего будущего пребывания в Москве мы побеседуем. Я надеюсь, что ты мне напишешь и письмо и что ты на меня не обижаешься за мое столь долгое молчание. Кланяйся твоим родителям и сестре. Уважаемой пятерке сердечный привет»[60].

Десятилетия спустя, в начале 60-х гг., после посмертной реабилитации Тухачевского, на четырех типографских страницах воспоминаний о военачальнике Шостакович не оставит намека на обстоятельства их знакомства, на конкретное время, место и действующих лиц или свидетелей того события. Он напишет лишь о том, что их заочные контакты продолжились:

«Помню неожиданный вызов к командующему Ленинградским военным округом Б.М. Шапошникову. Ему, оказывается, звонил из Москвы Тухачевский. Михаилу Николаевичу стало известно о моих материальных затруднениях, и он просил на месте позаботиться обо мне. Такая забота была проявлена, я получил работу»[61]. Шапошников проработал командующим ЛВО до мая 1927 г. Этот эпизод нужно отнести к этому периоду. В октябре 1928 г. Квадри будет арестован. 8 июля 1929 г. Коллегией ОГПУ приговорен к высшей мере социальной защиты за участие в контрреволюционной организации. Расстрелян 12 июля 1929. В его бумагах и записных книжках, а также на допросах будет склоняться имя Шостаковича. После ареста друга-врага он прекратит все контакты с Яворским. У него пропадет все желание переезжать в Москву. Будет навсегда стерто посвящение Первой симфонии Михаилу Квадри.

Шлейф «дела Квадри» долго будет тянуться за Шостаковичем и его кругом. Композитор долго будет невыездным. Вплоть до весны 1935 г. Тогда же с ним поедет за границу Лев Оборин.