Ленин умер 21 января. 27 февраля Шостакович заполняет типовой «Личный листок студента консерватории» из 18 вопросов. В середине учебного года? Для чего? Письменный донос на самого себя был важным этапом инквизиционной чистки. Молодого композитора все-таки исключили из консерватории. Однако уже к 12 марта ситуация проясняется. Мать композитора Софья Васильевна благодарит учителя сына Леонида Николаева за помощь с восстановлением Мити в ЛГК. При этом из запрещенных к публикации советской цензурой фрагментов писем Шостаковича к его другу, московскому пианисту Льву Оборину видно игривое отношение молодого Дмитрия к окружающей действительности. 29 февраля високосного года ШДД из Петрограда пишет Льву в Москву: «Трепещи! Затем я прошу у тебя извинения за то, что пишу то карандашом, то чернилами. Я сначала начал карандашом, который оказался очень мал. Никак не удерживался между пальцами. Взял чернила. Их оказалось очень мало. Потом я разбавил их водой. Оказалось бледно. Тогда я отыскал набалдашник для карандаша и теперь уже буду до конца писать карандашом. Уж ты извини меня. Получил ли ты письмо от меня? Если да – то отчего не ответил? Стыдно, молодой человек! В самом деле, Лева, напиши мне как-нибудь. Переписка при разстоянии 609 верст является единственным средством сопокупления. Тьфу! То есть общения»[39].

Страданий по поводу консерваторских проблем в письме не заметно. Письмо тому же адресату от 17 марта 1924 г. написано на бланке «Правления Петроградского Центрального кооперативного товарищества. Союз кооператоров Петроградской, Псковской, Новгородской и Олонецкой губерний. Лиговская ул., № 130». В нем описание типового дня ничегонеделания. Dolce far niente. После извинения за долгое молчание и объяснения, что «я не смог из-за того это сделать, что был последнее время занят разными делами», советские публикаторы из ЦГАЛИ или их цензоры в Главлите СССР в далеком 1984 г. сделали купюру: «В частности у меня сейчас на столе незаконченные литературные сочинения. Недавно начал писать роман под заглавием „Жизнь“. Затем философская статья для медицинского журнала – „Философия онанизма“. Статья пока только в зачаточном состоянии. Занимаюсь собиранием материалов. Гонорар получу 6 копеек за строку. (Далее текст густо зачеркнут и потому неразборчив. – Л.М.) Третья работа уже закончена. Это ноктюрн в прозе в 2 страницы. Может послужить темой для симфонической поэмы. 4^ое это научный трактат под названием „Проект почтового аппарата“. Видишь работы масса». Далее цензура пропустила краткий фрагмент: «Кроме того, я сейчас усиленно занимаюсь пианизмом. Я получил приглашение выступить в Филармонии с концертом Ильича (Чайковского). Затем готовлюсь к двум clavierabend’ам. Сочиниловкой не занимаюсь». «Концерт Ильича» в тот траурный год звучал двусмысленно, если не оскорбительно. Ведь не прошло двух месяцев после бальзамирования тела вождя, которого советская пропаганда немедленно стала с любовью величать «Ильичом» (ср. «Стала величайшим коммунистом-организатором даже сама Ильичова смерть» (В. Маяковский). Иронизировать с помощью явно намеренной двусмысленностью «Ильича» (Ленин? Чайковский?) было не только неэтично, но политически опасно. Сначала «Офицерское скерцо», а теперь скерцо по поводу Ильича? Налицо вырисовывалась система взглядов. А от слова в частном письме можно было быстро перейти к общественному уголовно наказуемому делу.

Дмитрий продолжает описывать свой обычный петроградский день: «Присутствие Осеевича оказывается на мои не занятия сочиниловкой действует благотворно. Как видишь целую зиму не сочинил ни одного такта. Сегодняшний день у меня был бурный. Вчера я лег в 3 час ночи, сегодня встал в 10 часов утра и занимался до часу не переставая. Затем пошел в Дом ученых получить залообеспечение. Оттуда пошел к Николаеву. Играл ему симфонические этюды Шумана. От Николаева пошел на доклад тов. Майского о Парижской коммуне, а с доклада на концерт Раи Гарбузовой для учеников и профессоров консерватории. Играла она необыкновенно хорошо. Ты думаешь, что с концерта я пошел домой? Жестоко ошибаешься, братец. После концерта я получил приглашение на чай, устроенный в честь Гарбузовой. Тут я с ней познакомился и разговаривал малость. Наконец с чая я отправился домой и тут стал, постепенно скидывая брюки и прочее писать тебе письмо. После полученной от консерватории пощечины я немого оправился и даже рад, что имею повод ехать учиться в Белокаменной»[40].

Доклад о Парижской коммуне товарища Ивана Майского (в действительности – Яна Лиховецкого), бывшего меньшевика и будущего видного советского дипломата – посла в Лондоне и академика, а затем и «врага народа», был не случайным событием. 18 марта отмечался день рождения первой пролетарской революции – парижских коммунаров 1870–1871 гг. Шостакович не предполагал, что всего лишь через пять лет он напишет музыку к «Новому Вавилону» – первому в мире фильму о Парижской коммуне. В данном случае политграмота и слушание лекций явно пошли ему на пользу. В этом письме исключенный из композиторского отделения питерской консерватории говорит о своих планах поступать в консерваторию московскую. Этот механизм быстрого замещения будет играть большую роль в его творческой и политической биографии. Неудача в одной области искусства (например, в оперно-балетной) приведет к расцвету его деятельности в другой сфере (кинематографии). Неудача в руководстве композиторского союза откроет двери борцу за мир в планетарном масштабе. «Им овладело беспокойство. Охота к перемене мест» (Пушкин «Евгений Онегин»). ШДД оказался легок на подъем. Не получилось в Питере. Ну что ж, попробуем в Москве.

30 марта Шостакович из Ленинграда выезжает на поезде в Москву (Белокаменную). 1 апреля приезжает в столицу. Наивный, он думал, что его проблемы в Питере были локальным недоразумением и кознями недоброжелателей. Мы же помним, что в РСФСР-СССР полным ходом шла масштабная политико-идеологическая чистка. Здесь он делает визит вежливости к Давиду Соломоновичу Шору – пианисту и видному деятелю сионистского движения. Через год он уедет из СССР в Палестину. Во время аудиенции получает подачки от власти: «Он оказался страшно милым и добрым стариком. Он обещал мне поставить бесплатно рояль и перевести меня в здешнее Кубу. Дал мне пока что 30 рублей, из коих 20 я отсылаю вам, 5 откладываю на дорогу, а другие 5 на различные расходы». Неизвестно, была ли это подачка из сионистской кассы или из других источников. Оценка патрона-мецената была утилитарной. Материальные блага получены? Да. Реальные денежные подачки в настоящем при обещании будущих даны? Да. Поскольку потенциальный меценат оказался полезен, постольку он «страшно мил и добр». Поиски благодетелей продолжились. 2 апреля ШДД сообщает, что идет к Яворскому – «это, кажется, нечто вроде питерского Оссовского». Не совсем так. Оссовский был величиной местного масштаба. Борис Леопольдович Яворский занимал в то время номенклатурную штатную единицу царя советской музыкальной жизни на всей территории РСФСР. Вероятным организатором встречи с вельможей, скорее всего, был вездесущий Квадри.

Буквально на следующий день, 3 апреля, Шостакович подает заявление о переводе в МГК и зачислении его студентом. На рандеву к другой начальнице – заведующей музыкальными вузами, секцией музыкального образования, отделом художественного образования Главпрофобра НКП РСФСР Надежде Яковлевне Брюсовой – он идет вместе с Квадри. Объяснение для перевода в Москву дает сугубо климатическое: «По состоянию здоровья мне вреден климат Ленинграда». Этот аргумент мог быть воспринят двусмысленно и вызвать вопросы. Что вы имеете в виду под «климатом»? Почему он вам «вреден»? В чем заключается «вред»? Не политический ли это «климат» в городе трех революций, только что названном священным именем Ленина? «Состояние здоровья» при таких сомнениях отходило на второй план. Разумеется, юношу заподозрили в бегстве из Петрограда. Кто за этим стоит? Комиссия под руководством Брюсовой решает провести экзамены («испытания по Творческому отделу и политграмоте»). 4 апреля «последние формальности сегодня завершает Квадри». 7 апреля ШДД сдает экзамен по композиции. 8 апреля в протоколе МГК записали: «Предложили гр. Шостаковичу сдать зачет по обществоведению», после которого запросить Главпрофобр о разрешении принять в МГК. 8 апреля кандидат уверенно пишет: «Одной ногой я уже в Москве, а другой в воздухе, которую поставлю туда же. В Ленинградской консерватории нет моей ноги». 11 апреля его питерский учитель по классу композиции Максимилиан Штейнберг отмечает, что молодого человека «сманивают в Москву». После всех хлопот и бюрократических треволнений 13-го он возвращается в Петроград-Ленинград.

Чем же все закончилось? Аналисты «Летописи жизни и творчества» набрали в рот воды, предпочитая проигнорировать итоги московской поездки. 15 апреля Штейнберг записывает в дневнике о визите Дмитрия: «Жалко его ужасно, и надо уладить его дела». 18-го срочно проходит заседание Совета отдела теории музыки и композиции ЛГК. На повестке дня проведение весенних экзаменов, исполнение сочинений студентов-композиторов «без ограничения круга исполнителей студентов консерватории». Период с 27 апреля по 20 мая 1924 г. – почти целый месяц – в «Летописи» зияет необъясняемым и загадочным перерывом[41]. Мы же знаем, что именно в конце апреля – мае принимались важнейшие решения по вопросам чистки советского высшего образования. Так, 22 мая Политбюро возложило на главу советского правительства Алексея Рыкова «главное наблюдение за ходом всей работы по проведению академической чистки ВУЗов»[42]. 21 мая в письме к своей подруге Татьяне Гливенко ШДД упоминает о чистках в консерватории, «которые его не коснулись». Не коснулись уже, потому что протекция Яворского уже сыграла свою магическую роль? Или не коснулись еще? 23–31 мая Шостакович приглашен на одно из заседаний Комиссии по проверке качественного состава студентов фортепианного отдела ЛГК. Комиссия записывает, что он академически «ценен». Решено «оставить, обязав общественно работать»[43]. Счастливое для потомственного почетного гражданина разрешение сложной коллизии.

Дмитрию с детства, отрочества и юности везло в, казалось бы, безвыигрышных ситуациях. Перечислим подробнее вопросы «Регистрационного листа», который заполнялся в комиссии по чистке на каждого студента консерватории и который должны были заполнить и в случае с ШДД. Имя, отчество, фамилия. Возраст. Происхождение (социальное положение родителей). Общее образование. Время поступления в консерваторию. Время поступления в класс. По каким обязательным предметам сданы уже зачеты и с какой отметкой (элемент теории и 1 – сольфеджио; 2 и 3 – для певцов сольфеджио; 1-я гармония и 2-я гармония; энциклопедия формы; инструментовка; история музыки; эстетика; фортепьяно: 1-й курс – 1 год, 2 года, 2-й курс – 1–6, 3-й курс – 1 год, 2 года (для теоретиков). Выступал ли в этом году на студенческих концертах и сколько раз? Чем занимался до революции? Чем занимается теперь и на какие средства существует? Выступает ли в кинематографах, кафе, кабаре, в театрах и т. п. и сколько зарабатывает в среднем в месяц? Занятие отца (матери) до революции, во время революции, теперь? Был ли в Красной армии, в какой должности, сколько времени, участвовал ли в боях, и не был ли ранен? Был ли отец в Красной армии? Если женат – занятие жены. Имеет ли детей и сколько? Получает ли откуда-нибудь поддержку или пособие? Профессиональный союз, какой, № членской книжки, зарегистрировал ли при правкоме консерватории? Состоит ли в большевистской партии, номер партийного билета? Командирован ли в консерваторию, какой организацией или каким учреждением? Зачислен ли в консерваторию бесплатным обучением или вносит плату? Не стипендиат ли? Живет ли в Петрограде постоянно или прибыл только для учения в консерватории и в последнем случае откуда именно? Адрес в Петрограде? Подпись учащегося.

Инквизиционная анкета заполнялась студентом лично, о чем он оставлял собственноручную подпись. Для ШДД главным пороком в этом вопроснике в очередной раз оказывались его социальное происхождение и полное отсутствие идентификации с советской властью. Не член большевистской партии, он даже не состоял в профсоюзе. При этом большевики к нему были добры. Но то были неформальные связи. Формально на основании этой анкеты и «опросной» беседы по содержанию оной, а на деле, уже имея заготовленное заранее мнение, в том числе по информации и предложениям ОГПУ, регистрационная комиссия выносила «свое» решение. Проштамповывался вердикт реальной власти. Он предполагал четыре позиции. Первая: оставить в комплекте (сверх комплекта или условно). Вторая: зачислить на подготовительные курсы – в школу 1-й ступени, 1-й концертный техникум, 2-й концертный техникум или на академические курсы (вуз). Третья: «Обязать….» (следовали конкретные для данного абитуриента предложения). Самым жестоким был четвертый вариант: «Исключить из списков студентов консерватории». Официальное решение было не единоличным, а коллегиальным. Его подписывала «пятерка» в составе: председателя регистрационной комиссии, представителя Петропрофобра (местного органа профессионального образования Наркомпроса), представителя Губпровсовета (он бдил за политическим обликом студентов и профессуры), проректора (Оссовский) и председателя отдела (то есть заведующего кафедрой). В случае с Шостаковичем председатель отдела теории композиции – свободный художник Максимилиан Штейнберг[44]. Разумеется, серьезные политические вопросы к биографии Шостаковича существовали изначально (уровень его политической грамотности, происхождение, вопросы к послужному списку покойного отца и т. д.), но блиц-поездка в Москву, беседы с Брюсовой, знакомство с Яворским и патронат этого главного действующего лица советского музыкального фронта многие вопросы могли сгладить или вовсе снять. Что и произошло. Решающее слово осталось за Москвой. Поездка семнадцатилетнего юноши в столицу, организатором и вдохновителем которой были Михаил Квадри, оказалась феноменальным успехом.

7 июня, сдав экзамен по теории композиции, Шостакович «остается на второй год» (переводится на второй курс). 27 июня его сестра Мария Шостакович, также восстановленная в вузе, оканчивает консерваторию и получает звание «свободного художника» и лауреата. Но треволнения не прошли бесследно. На всю оставшуюся жизнь чистка 1924 года оставит чувство постоянного беспокойства, если не страха. Каким будет следующий шаг большевиков? Не сменится ли эта кампания следующей, более непредсказуемой? Среди музыкантов, и старых, и молодых, росла нервозность. Глаза некоторых обращаются на капиталистический Запад. Так, Яша Хейфец готовит переезд в Париж из СССР русского скрипача, музыкального писателя и критика Виктора Григорьевича Вальтера.

13 июля ШДД проездом в Крым посещает Москву. На перроне его должны были встретить М.Л. Кострикин и М.В. Квадри, но встретил только Кострикин. 15 июля мы видим героя в крымском Кореизе, недалеко от Ялты, в ведомственном санатории Гаспра ЦЕКУБУ.

Затем с неожиданной стороны в политбиографии молодого музыканта возникает польская тема. В правительственном санатории художник Антон Борисович Шимановский занимается с ним наглядной этимологией фамилии Шостакович. Художник и коллекционер, публицист Шимановский (литературный псевдоним – Ант. Савин) до революции был членом ЦК партии социалистов-революционеров, затем примкнул к меньшевикам-ликвидаторам. Через свою жену приходился родственником художнику Илье Машкову, а по матери – национальной украинской поэтессе Лесе Украинке. Разумеется, при такой биографии Шимановский не мог не попасть в радар советской тайной полиции. Она его держала на поводке, посылая при этом отдыхать в элитные советские санатории. Позднее он, разумеется, будет репрессирован. Сюжетная линия от Квадри пересеклась с линией Шимановского. В этом диапазоне мы отметили поляка Бориса Яворского. В итоговой точке пересечения появилась «Польша» – вожделенный грааль руководства ВКП(б) и ОГПУ. Поляков Дзержинского, Менжинского и Уншлихта и многих других. После провала польской кампании лета 1920 г. возвращение Польши в лоно советской империи было навязчивой идеей самого Сталина. Делом чести и совести.

С чисткой и без чистки, ШДД прочно врастает в номенклатурные привилегии. В Питер возвращается 14 августа. 25 августа сообщает Т. Гливенко о женитьбе своего друга Лели Арнштама на Ирине Мейерхольд – дочери Мастера. И эта пара молодоженов собирается в Москву. У ШДД появился новый «выход» на московскую номенклатуру в лице главного режиссера «театрального Октября», члена РКП(б) с 1918 г., народного артиста Республики Всеволода Эмильевича Мейерхольда. Пробыв всего две недели вне курортно-больничной среды, 1 сентября фрейдистское бегство ШДД в болезнь и одновременная дойка советской власти возобновляется. ШДД в новом (старом для него) санатории КУБУ, на этот раз в Детском Селе (б. Царском Селе) под Петроградом. Тем временем из огромной семикомнатной квартиры после уплотнения Шостаковичам оставляют четыре комнаты. В остальных поселяются соседи – семья Сукачевых[45]. 26 сентября ленинградский музпред Наркомпроса вывез рояль, который был предоставлен музыканту во временное пользование.