Опасность для юного потомственного почетного гражданина подкралась с неожиданной стороны. Начиналась первая вселенская чистка советского высшего образования. Медленно, загодя и, разумеется, в абсолютной тайне. Начинали с профессорско-преподавательского состава. Сбор компромата внутри учебного заведения шел вместе с проверкой сигналов, исходивших из ОГПУ – наследника ВЧК. К примеру, 12 мая 1923 г. за № 246034 фактический оперативный руководитель советских органов госбезопасности Иосиф Уншлихт и заместитель начальника Особого отдела ОГПУ Артур Артузов пишут замнаркому просвещения Варваре Яковлевой о том, что некий проф. ВЕЛИХОВ П.А. «освобожден ГПУ на основании свидетельства экспертизы о том, что он страдает душевной болезнью. Этого нам кажется достаточным, чтобы не допустить гр-на ВЕЛИХОВА до занятия какого-либо ответственного поста». Здесь благовидным предлогом для увольнения стало (якобы) психическое нездоровье жертвы. Реальной же причиной репрессии было то, что профессор Велихов исповедовал антисоветские взгляды. Разумеется, что уже на заре советской власти в глазах тайной полиции (щита и меча революции) это было равносильно сумасшествию. Другой замнаркома, историк Михаил Покровский, в принципе согласен, но хочет соблюсти видимость законности и спрашивает: «Нужно ли вносить в Президиум? Можно Яковлеву В.Н., О.Ю. Шмидта и меня. М. Покровский 15/5». Он предлагал себя и коллег в докладчики. «Секретно. Т. Покровскому. Прошу включить в повестку президиума ГУСа. 19/5 В. Яковлева»[36]. В 1929 г. «сумасшедший» профессор-антисоветчик Павел Аполлонович Велихов будет арестован и расстрелян. ГУС был главным ученым советом Наркомпроса – органом, курирующим работу всей советской высшей школы, в том числе Петроградской и Московской консерваторий. Такой метод использовался и при кадровой работе с консерваторской профессурой.

Вычистив неблагонадежных профессоров – граждан РСФСР, приступали к чистке профессуры с двойным гражданством. Данные о таковых также поступали из контрразведки. 21 января 1924 г. сотрудники московского ГПУ отчитались перед председателем Главпрофобра Наркомпроса (Главное управление профессионального образования): «Настоящим КРОМГО не возражает на оставление в Московской консерватории ВАНЬКОВИЧ Ганину, как представившей справку о прекращении дела ее оптации». Г-жа Ванькович была супругой композитора и профессора Михаила Фабиановича Гнесина. Поставленная перед жесткой дилеммой «оптации», она выбрала советское гражданство и была оставлена в покое. Супруги Гнесины доказали, что они не сумасшедшие и с советской властью не спорят.

Московская консерватория в превентивном порядке, не дожидаясь вопросов с Лубянки, поспешно освобождалась от политического балласта. 17 января 1924 г. зав. отделом вузов Абрам Каменский рапортует в ГПУ: «В ответ на секретное предложение отчислить со службы в Московской консерватории ЛЕМАН Павла Губертовича Отдел ВУЗ Главпрофобра сообщает, что последний по сообщению Консерватории в числе преподающих, служащих и учащихся Консерватории не состоит. Вместе с тем отдел разослал уведомление об отданном Главпрофобром подведомственным вузам распоряжении о немедленном отчислении от службы всех указанных в Ваших предложениях лиц иностранного подданства». Согласившись с планами чистки в целом, тот же Каменский позволил себе возразить в части тотальной чистки профессуры. Он высказал особое мнение зам. начальника секретного отдела ОГПУ Якову Агранову: «ГПУ было предложено всех студентов оптантов увольнять из ВУЗов, что теперь делается. Ныне имеется распоряжение увольнять и профессоров-оптантов. Думаю, что это не целесообразно. Если нам невыгодно содержать чужих студентов, то абсолютно полезно сохранять профессоров, которых у нас недостаточно и часто некем заменить»[37].

Широкомасштабная спецоперация по очищению советского высшего образования от враждебных элементов была подготовлена еще до смерти Ленина. Кончина вождя, его похороны, всенародный траур и грандиозная политическая кампания по т. н. «ленинскому призыву» в партию беспартийного пролетариата лишь немного притормозила ход чистки. Однако по мере приближения к окончанию учебного 1923/24 г. она приобрела контуры бескомпромиссной охоты на ведьм уже по отношению ко всему советскому студенчеству. Консерватории, разумеется, не были оставлены в стороне.

В первой половине апреля в переименованном из Петрограда Ленинграде заработала комиссия по пересмотру состава фортепианного отдела Ленинградской государственной консерватории. Здесь у профессора Леонида Николаева учился Шостакович. Семнадцатилетний студент, на примере пайков и санаториев познавший доброту советской власти по отношению к смиренно служащим ей, на этот раз воочию мог увидеть ее карательную мощь. В указаниях «центра» и замечаниях уполномоченного НКП по грядущей чистке преподавательского (априори и студенческого) состава приказывалось исходить из следующих критериев. Нужно было принимать во внимание: 1) музыкально-художественную даровитость и ценность; 2) педагогическую даровитость и ценность; 3) педагогическую активность и отношение к исполнению своих педагогических обязанностей и результаты педагогической работы; 4) возрастной предел (65 лет) и работоспособность по состоянию сил и здоровья, независимо от возраста. Наконец, «5) Характеристику со стороны этической, общественной и политической». Понятно, что такие же критерии, за исключением возрастного лимита, выдвигались и к студентам.

В строгом соответствии с этой матрицей был составлен отзыв об учителе Шостаковича, подписанный директором консерватории Александром Глазуновым. Николаев Леонид Владимирович. 1878 г. р. Профессор по классу фортепиано и председатель фортепианного отдела (кафедры). Окончил Московскую консерваторию с большой золотой медалью. Свободный художник. Начал работать в консерватории в октябре 1909 г. С 1917 по 1921 г. у него обучался 91 человек (20 + 15 + 18 + 38). Кроме того, в 1918/19 г. по классу совместной игры еще 11 студентов. Далее: «Разносторонне талантливый, культурный и глубокий музыкант. Тонкий пианист, имеющий большой эстрадный опыт, даровитый композитор с прекрасной фактурой. Замечательный педагог, образовавший целую школу пианистов и столь же плодотворно начавший с прошлого учебного года вести, кроме того, на творческом отделе курс фуги. Проницательный и самобытный методолог фортепианной игры, выдающийся музыкально-общественный деятель с большим авторитетом, широким кругозором и прогрессивными взглядами. Одна из крупнейших ценностей консерватории». Последний и главный в глазах советской власти критерий «этической, общественной и политической» деятельности был скромно очерчен «прогрессивными взглядами». Это еще не звучавшее как клятва – «делу партии Ленина – Сталина верен», но начало пути к тотальному подчинению. Шостаковичу этот успех пригодиться не мог. Ведь за год до этого он успешно окончил «класс фортепиано». К нему возникнут вопросы по классу композиции.

По окончанию чистки начальства из профессуры 29 апреля 1924 г. была выпущена секретная инструкция о проведении качественной проверки студентов вузов РСФСР. Ее задача – «разгрузить» и освободиться от «балласта». Подразумевалось, что социального, идейно-политического, «этического и общественного» груза. При чистке студентов предлагалось применять более строгие критерии, чем в случае с профессурой. Общая средняя успешность, пригодность и приспособленность к работе по специальности, социально-классовое положение студента, общественно-политическое развитие, причины поступления в данный вуз, основная профессия до поступления. Наконец, «мнение о нем студенческих организаций и преподавательского состава, если у них имеются заключения о данном студенте». Для формальной легализации закулисной информации, поступавшей прежде всего по линии ОГПУ, нужно было проводить «личный опрос» студента. Иными словами, допрос с пристрастием. «Подлежат безусловному исключению студенты, проявившие себя в качестве антипролетарского элемента враждебно настроенного к политике соввласти и в частности к пролетаризации вуза […] К студентам – выходцам из буржуазной и интеллигентской среды, материально обеспеченным – требовать полную академическую успешность, своевременное исполнение». К представителям трудового крестьянства допускались некоторые послабления, а к пролетарскому партийному и комсомольскому студенчеству предлагалось относиться с восторгом: «Имея в виду особую общественно-политическую роль и значение этой части студенчества в жизни высшей школы, проверка ее качественного состава должна преследовать две задачи». Каждая из них должна была привести к росту большевистской прослойки консерватории и ее коммунизации.

В консерваториях создавались проверочные комиссии. 8 мая утверждена инструкция о порядке разбора ими персональных дел. Комиссия «знакомится с каждым студентом». Рассматривает «данные от студенческих организаций». У вычищенного будет пять дней обжаловать исключение в губернской или областной проверочной комиссиях. Итог будет задокументирован следующим образом: «7. По окончании проверки исключенным студентам возвращаются зачетные книжки со штампом „уволен из числа студентов при проверке“. 8. Оставленным студентам зачетные книжки возвращаются с надписью: „Проверен и оставлен в качестве студента в…Вузе“».

Двадцать четвертый год, разумеется не был похож на тридцать седьмой, когда все карательные акции будут проходить в строжайшей тайне и молниеносно. Пока же, на седьмом году советской власти, грядущая чистка, не успев развернуться, стала достоянием «общественного мнения». Его стало будоражить. Поползли слухи. Дабы сбить волну гласности, которая ставила под удар предстоящую спецоперацию, 11 мая заместитель наркомпроса и зав. Главпрофобром Иосиф Ходоровский направил циркулярную просьбу редакторам ведущих газет «Правда», «Известия», «Экономическая жизнь», «Вечерние известия», «Рабочая газета», «Рабочая Москва», «Труд», «Беднота» и «Гудок»: «Ввиду того что разные статьи и заметки, касающиеся вопросов проверки качественного состава студентов ВУЗ вносят большое волнение в среду студенчества, Главпрофобр просит редакции газеты не печатать вышеуказанных материалов, поступающих в редакцию помимо Главпрофобра».

20 мая последовало еще одно категорическое напоминание о том, что все циркуляры, инструкции, протоколы, отдельные распоряжении, рассылаемые Центральной проверочной комиссией, издаются «в абсолютно секретном порядке». После этого в ходе чистки вдруг решили допускать некоторые поблажки. Например, Ходоровский либерально попросил об осторожном подходе к детям лиц интеллигентных профессий, состоящих на советской службе (врачей, агрономов, инженеров), а также к детям служащих при наличии академической успешности, а также «более бережное отношение, чем к иным выходцам из буржуазной среды». Все-таки на дворе был НЭП, и советская власть активно привлекла к экономической жизни «буржуазных специалистов». Однако совсем странно прозвучали примирительные нотки по отношению к бывшим белогвардейцам. Например, такая «Справка»: «Согласно разъяснения Председателя Комиссии по чистке быв. Белых офицеров студ. ВУЗов сообщается, что снятым с особого учета бб. офицерам-студентам разрешения Комиссии на продолжение учения не требуется»[38]. Хотя это не должно удивлять. Снятые советской тайной полицией «с особого учета» агентурных разработок и дел оперативного учета бывшие офицеры-белогвардейцы из студентов вузов оставались нетронутыми не столько как образцы снисходительной справедливости советской власти, сколько в качестве ценнейших кадров секретных агентов вообще и агентов-провокаторов в частности. Без этого невозможно понять необъяснимо счастливую судьбу сына царского вельможи Валериана Богданова-Березовского (сначала он будет исключен, а потом восстановлен в Ленинградской консерватории) и тем более загадочную биографию кадрового белогвардейца и сына царского генерала Михаила Квадри. Квадри оставили в полном покое еще в 1923 г. по требованию… партийной организации консерватории. Голгофу новой чистки он, дворянин, сын царского генерала, бывший белогвардеец, пройдет без сучка, без задоринки. Исключенного Богданова вскоре восстановят в Ленинградской консерватории. Оба они были своеобразными крестными отцами и главными свидетелями рождении политической биографии «великого композитора нашего времени» Шостаковича.