9 июля 1975 г. Шостакович поступил в больницу Четвертого главного управления Минздрава СССР («Кремлевка»). 1 августа выписался. С.М. Хентова пишет: «Но никакие усилия воли уже не помогали. Неожиданный приступ удушья заставил предположить инфаркт, и 4 августа больного снова увезли в Кунцево, поместив на этот раз в палату интенсивного наблюдения […] 6 и 7 августа прошли тревожно. В пятницу 8-го состояние Шостаковича заметно улучшилось. Инфаркт не подтвердился. Больному разрешили подниматься и даже посмотреть по телевидению футбольный матч. Появилась надежда. Это был, однако, последний подъем: нарастали явления раковой интоксикации, сердечно-легочной недостаточности. Угасал, не мучаясь. Развязку встречал спокойно. Быть может, потому, что в глубине души мог быть доволен собой»[333].

Историко-документальной перепроверке фактов из этой грустной хроники за 6–8 августа пока поддается только факт футбольного матча. Или отсутствие оного. Только 6 августа по первой программе советского телевидения с 21 ч. 30 мин. до 22 ч. 15 мин. действительно шел второй тайм (в цвете) матча «Торпедо – Динамо (Тбилиси)». 7 августа – «Дэвид Копперфильд. Четвертая серия», а в 21 ч. 30 мин. цветной музыкальный телефильм «Кола Брюньон» (по одноименной повести Ромена Роллана с музыкой Дмитрия Кабалевского). Никакого футбола ни 7, ни 8 августа по трем программам телевидения не было и в помине. По радио шел концерт Оркестра русских народных инструментов имени Осипова, того самого, который не допустили до московской сцены в дни первого учредительного съезда композиторов РСФСР, на котором ШДД был избран первым секретарем правления. Шостакович уходил из жизни под музыку коллег и коллективов, с которыми он явно не дружил.

7 августа в Москве и области ожидалась переменная облачность. Утром местами туман. Днем пройдут отдельные кратковременные дожди, возможна гроза, ветер слабый, температура 22–24 градуса. Температура воды в Москве-реке в черте города 23 градуса, в районе Звенигорода 19 градусов, на Оке в районе Каширы – 20 градусов. 8 и 9 августа в Москве и области будет преимущественно без осадков, температура ночью – 12–16, днем – 23–27 градусов.

В субботу 9 августа после завтрака Ирина Антоновна читала мужу рассказ Чехова «Гусев». В 17 часов Шостакович отослал жену в «город». В 17 ч. 45 мин. у него началось удушье. В 18 ч. 30 мин. наступил конец. Хентова пишет, что «тотчас разнеслась эта весть, от человека к человеку, и многие музыканты стали собираться в Москву, чтобы попрощаться с Шостаковичем». В часы ухода композитора из жизни по телевидению показывали атеистическую и антирелигиозную оперетту Тихона Хренникова «Сто чертей и одна девушка».

Трагическая весть, может быть, и разносилась по столице. Но советские средства массовой информации о ней упорно молчали. Ведь по неписаным законам новость об уходе номенклатурной единицы должна была сначала быть сертифицирована на Старой площади и даже в Кремле. В субботу и воскресенье аппарат и вожди партии отдыхали. Некоторые вдали от Москвы. После возвращения с совещания в Хельсинки Брежнев из Москвы отправился на рабочий отдых в Крым. Из руководства страны на хозяйстве в столице оставались считаные члены и кандидаты в члены Политбюро. Так, 7 и 8 августа Кириленко и Пономарев провели переговоры с руководителями Итальянской коммунистической партии Пайетта, Натта и Черветти. В воскресенье 10 августа газеты, радио и телевидение продолжали хранить молчание о смерти великого композитора нашего времени. Зато об этом вовсю и громко заговорили на Западе. После этого сенсационная новость быстро репатриировалась в СССР по волнам зарубежных радиоголосов, финансируемых правительствами стран НАТО (США, Великобритания, ФРГ, Франция, Канада). Как раз в то время в «духе Хельсинки» эти «голоса» в очередной раз перестали глушить. До следующего обострения отношений с западными партнерами. В Москве понимали, что дальше молчать было нельзя. Как всегда, экспортный вариант информации опередил внутренний и для домашнего пользования. В воскресенье в 15 ч. 43 мин. по московскому времени ТАСС по своим телетайпам передал за границу – сначала по-русски, а 16 час. 23 мин. по-английски – следующее сообщение: «Выдающийся советский композитор Дмитрий Шостакович умер вечером 9 августа после серьезной болезни. Ему было 68 лет. Он оставил после себя 150 произведений, которые завоевали ему всемирную славу одного из величайших композиторов нашего времени» (цитируется в переводе с английского). В информации ТАСС ни словом не было сказано о членстве композитора в рядах КПСС. Британская радиовещательная корпорация «Би-би-си» (BBC), публикуя этот материал в подборке мониторинга всемирных радиопередач, откомментировала его словами о том, что на 16 ч. 30 мин. этого дня внутри СССР ни одного сообщения о смерти так и не было зафиксировано. Соответственно, не было упоминаний об этом событии в «сегодняшнем» (понедельник) обзоре публикаций в «Правде». После сообщения ТАСС по-английски прошло 25 часов[334]. Похоже, что ТАСС, дабы сбить сенсационность западных комментариев, поспешило и опередило партийно-государственную оценку события.

Только в 18 ч. 30 мин. понедельника 11 августа по московскому радио зачитали по-русски текст официального некролога. При переводе оригинала на английский в него закралось несколько неточностей. Например, композитор был назван лауреатом Международной Ленинской премии (на самом деле присуждаемой Всемирным советом мира Международной премии мира), а его руководство СК РСФСР было отнесено к 1966–1968 гг.[335] Ошибка с Ленинской премии мира кочевала из одного официального документа в другой, из личного дела в очередной номенклатурный листок по учету кадров. Был и еще один принципиальный момент в этой тассовке. В нем композитор был назван выдающимся. «Всего лишь» выдающимся.

В день, когда было обнародовано сообщение от ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета и Совета Министров СССР, премьер Косыгин убыл с дружеским визитом в Варшаву. В Москве отметили четвертую годовщину советско-индийского договора о дружбе. В президиуме собрания восседал Арвид Янович Пельше. Телевидение и радио своей программы из-за грустного события не изменили. Был показан фильм-балет «Подпоручик Киже» на музыку Сергея Прокофьева. По первой программе радио на час пятнадцать запустили программу «Композитор Хренников». Затем выступал Омский русский народный хор. Играли «Камаринскую» Глинки. По третьей радиопрограмме на два с половиной часа – оперетту Милютина «Цирк зажигает огни». Советская пропаганда была тяжеловесной. Смертью Шостаковича ее было не удивить.

Официальная организация прощания с Шостаковичем полностью вписалась в прочно установившуюся традицию похорон советских партийных и государственных деятелей уровня номенклатуры Политбюро и Секретариата ЦК, которые умирали при исполнении своих обязанностей, а если на пенсии, то не в опале. Церемониал утверждался на высоком аппаратном уровне, часто решениями Политбюро, хотя и на основе привычных трафаретов. Большинство в них составляли общие знаменатели. Были и некоторые особенные, индивидуальные детали, связанные со сферой деятельности усопшего.

Краткое извещение о смерти (это называлось «сообщение») полагалось членам и кандидатам в члены ЦК КПСС, членам Центральной ревизионной комиссии. В случае с деятелями культуры они должны были быть депутатами Верховного Совета СССР, Героями Социалистического Труда и лауреатами Ленинской премии. Такая краткая официальная новость предопределяла подробный некролог и гарантировала подписи под ним высших руководителей партии и государства. Обычно между моментом смерти и обнародованием «сообщения» проходило не менее суток. Это не исключало внесение корректив в проекты подготовленных документов. Кто в ЦК занимался организацией похорон представителей номенклатуры? Соответствующий отдел аппарата на Старой площади и на улице Куйбышева. Например, память партийной элиты областного и республиканского масштабов оберегал Отдел организационно-партийной работы ЦК, который их «вел» при жизни. Если покойный исполнял руководящие должности в области торговли, банковской сферы или статистки, то его «досье» готовилось в кабинетах других отделов ЦК. Через два месяца после кончины Шостаковича, 21 октября 1975 г., зам. зав. Отделом плановых и финансовых органов ЦК КПСС и зам. зав. Отделом организационно-партийной работы ЦК КПСС докладывают руководству партии о том, что накануне, 20 октября, умер персональный пенсионер союзного значения Владимир Никонович Старовский, бывший в течение 18 лет начальником Центрального статистического управления СССР. В отставку он вышел совсем недавно, 6 августа. Над ним еще сиял ореол номенклатурного величия. С лета 1974 г. он перестал быть депутатом Верховного Совета СССР (оставаясь в ранге министра). С другой стороны, избранный в 1961 году членом Центральной ревизионной комиссии КПСС, его статус одного из контролеров партийного бюджета подтверждался на XXIII и XXIV съездах КПСС. Возникала дилемма. Как хоронить номенклатурную единицу из пограничной категории. Уже не депутат и не министр, но все еще – член одного из трех высших органов в партийной иерархии? В связи с общим старением советской партийно-государственной элиты это была не отвлеченная дискуссионная проблема, а вопрос конкретной практики, весьма близкой партийному руководству. Сегодня это – престарелый статистик, а завтра в его печальном положении окажутся они сами. Два руководителя двух профильных отделов ЦК предлагают опубликовать некролог с фотографией Старовского вечером 21 октября в «Известиях» (газета выходила в Москве вечерним выпуском), а утром 22 октября – в «Правде». 21 октября зачитать некролог в вечернем выпуске последних известий по радио и сообщить по телевидению. 22 октября установить гроб в Центральном статистическом управлении в конструктивистском здании проекта архитектора Ле Корбюзье по адресу: Москва, ул. Кирова, 39. К гробу возложить один венок от ЦК КПСС, но не от парламента и правительства. Ведь Старовский уже не депутат и не министр, не правда ли? В тот же день – похороны на Новодевичьем кладбище. За счет государства. Равно как и «последующее оформление могилы с установлением надгробия». Предлагался персональный состав похоронной комиссии[336]. Это был стабильный, хотя и минимальный набор ритуальных услуг. Подобно этому крупнейшему организатору советской статистки, заступившему на вахту начальника Центрального управления народно-хозяйственного учета Госплана СССР в 1940 г. после физической ликвидации Сталиным предыдущего руководства статистики в стране, более-менее такой же пакет полагался по рангу и Шостаковичу. Он был еще депутатом Верховного Совета, но уже не руководителем крупнейшего творческого объединения РСФСР – Союза композиторов СССР.

В документах «похоронный набор» от ЦК КПСС для номенклатурной единицы уровня Шостаковича выглядел трафаретно. Примерно так:

«[…] после тяжелой болезни скончался кандидат в члены ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР […].

Вносятся предложения: дать сообщение в печати от Центрального Комитета КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР о смерти […], а также опубликовать некролог (с фотографией), подписанный членами Политбюро ЦК КПСС, кандидатами в члены Политбюро, секретарями ЦК КПСС, а также руководящими работниками Совета Министров СССР и некоторыми министрами СССР. Сообщение передать по радио и телевидению сегодня, […], а опубликовать в центральной печати завтра, […], одновременно с некрологом. Для организации похорон […] образовать правительственную комиссию в составе: т.т. […] (председатель), […].

Похоронить […] на Новодевичьем кладбище в […]. Гроб с телом […] установить в […]. Для прощания с покойным организовать доступ трудящихся с … до … часов, похороны произвести в … часов. На траурном митинге предусмотреть выступление … одного из руководителей … рабочего… и директора… […] При похоронах возложить к гробу … венок от ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР. Расходы по похоронам … и установлению надгробия отнести за счет государства.

Просим согласия»[337].

Ритуал похорон Шостаковича в теории и на практике почти полностью и дословно совпал с перечисленным джентльменским типовым набором. Формального решения Политбюро для этого не требовалось. Предсказуемо, что в случае с Шостаковичем похоронную комиссию возглавит Т.Н. Хренников (по должности). Гроб будет установлен в Большом зале Московской консерватории. На Колонный зал композитор-коммунист не тянул. Венок от ЦК будет изготовлен. Похороны и будущее мраморное надгробие будут оплачены государством. Поблажки могли допустить в списке выступавших. Обойтись без рабочих и разрешить выступить нескольким композиторам, в том числе одному представителю из братской социалистической страны. Сюрпризов не ожидалось, хотя загадкой оставались некоторые детали. Они касались нюансов оценок в некрологе, упоминания или нет фактов из творческой и общественно-политической деятельности усопшего, персонального состава похоронной комиссии, организации церемонии прощания и гражданской панихиды в консерватории, участия в ней представителей кремлевского руководства (или не участие), гостей из-за рубежа, текстов надписей на лентах венков и самих венков (от ЦК КПСС? высших органов власти и управления?). Наконец, выбора кладбища для места захоронения. Кладбищенская церемония подразумевала участие военного оркестра и почетного караула. Через некоторое время после похорон (обычно после православных сорока дней) почти всегда следовал пакет документов по увековечению памяти. В нем оговаривались материальные блага для его родных и близких (пенсия, вопросы наследования квартиры, дачи, медицинского обслуживания, поликлиника, «лечебное питание» и т. д.), а также надгробие на могиле. Материал, из которого оно будет изготовлено. Стоимость и организация, ответственная за его установку и оплату.

ШДД умер в субботу 9 августа. О его смерти стране объявили только вечером в понедельник 11 августа. Почему ждали два дня? Потому что десятое пришлось на воскресенье и только в первый рабочий день недели, 11 августа, было подготовлено официальное свидетельство о смерти. Без него объявлять о кончине было недопустимо.

Свидетельство гласило:

«СВИДЕТЕЛЬСТВО О СМЕРТИ

Гражданин ШОСТАКОВИЧ ДМИТРИЙ ДМИТРИЕВИЧ умер 9.VIII.75 г. девятого августа тысяча девятьсот семьдесят пятого года в возрасте 68 лет, о чем в книге регистрации актов о смерти 1975 года августа месяца 11 числа произведена запись за № 1483

Причина смерти – Легочно-сердечная недостаточность.

Центральный рак правого легкого.

Место смерти: город Москва, республика РСФСР.

Место регистрации – Отдел ЗАГС Фрунзенского р-на г. Москвы.

Дата выдачи 11 августа 1975 г. 11-МЮ № 302512.

Заведующий отделом записи актов

гражданского состояния – подпись

Печать „Отдел ЗАГС Исполком Фрунзенского Райсовета деп.[утатов]

труд.[ящихся] г. Москвы“[338].

Только после этого можно было обнародовать некролог. Он был написан по материалам „Личного дела“ композитора, согласован в Отделе культуры ЦК КПСС и получил рутинное согласие находящихся в Москве секретарей ЦК. Что и было сделано.

Из всех некрологов, которыми советская власть провожала в последний путь советских композиторов, слова о Шостаковиче были и остаются гиперболой наивысшей степени:

„Советская художественная культура, прогрессивное искусство мира понесли тяжелую, невосполнимую утрату. На 69-м году жизни скончался великий композитор нашего времени Дмитрий Дмитриевич Шостакович – депутат Верховного Совета СССР, Герой Социалистического Труда, народный артист СССР, лауреат Ленинской и Государственных премий СССР. Верный сын Коммунистической партии, видный общественный и государственный деятель, художник-гражданин Д.Д. Шостакович всю свою жизнь посвятил развитию советской музыки, утверждению идеалов социалистического гуманизма и интернационализма, борьбе за мир и дружбу народов […]“[339].

Сравним это с началом некролога памяти Арама Хачатуряна (1978 год):

„Советская музыкальная культура понесла тяжелую утрату. На 75-м году жизни скончался один из крупнейших композиторов нашего времени, Герой Социалистического Труда, народный артист СССР, лауреат Ленинской и Государственных премий Арам Ильич Хачатурян. Верный сын Коммунистической партии, видный общественный деятель А.И. Хачатурян всю свою жизнь посвятил развитию советского искусства […]“[340].

Очевидно, что некрологи тоже писались под копирку. Третьим в этой когорте поколения родившихся в первое десятилетие бурного XX века был Дмитрий Кабалевский. Вот начало его некролога (1987 год):

„Советская музыкальная культура понесла невосполнимую утрату. На 83-м году скончался выдающийся советский композитор и общественный деятель, член КПСС с 1940 года, депутат Верховного Совета СССР, секретарь правления Союза композиторов СССР, Герой Социалистического Труда, народный артист СССР, лауреат Ленинской и Государственной премий СССР и РСФСР Дмитрий Борисович Кабалевский. Верный сын коммунистической партии, Д.Б. Кабалевский всю свою жизнь посвятил развитию отечественного искусства, утверждению идеалов социалистического гуманизма, музыкально-эстетическому воспитанию советского народа, прежде всего подрастающего поколения […]“[341].

Разница в концептуальных вещах и в нюансах, а также подтекст дозированной подачи информации очевидны. Почему у Кабалевского с места в карьер указали год вступления в ряды ВКП(б) (1940 г.), а у Хачатуряна (1939 г.) и у Шостаковича (1960 г.) нет? Почему Кабалевскому в первом же абзаце припомнили его секретарство в правлении Союза композиторов, а Шостаковичу и Хачатуряну нет? Ведь этим ненавязчиво создавали впечатление, что Кабалевский достижениями обязан своему почти что полувекому служению в рядах КПСС. Да и музыка его была „секретарской“. Хотя вся эта троица была вернейшими сынами коммунистической партии и видными государственными деятелями. Достаточно вспомнить их освященные разрешениями, поручениями и директивным указаниями ЦК КПСС, бесчисленные командировки за железный занавес и за океан. Разгадка разночтений состоит в том, что Кабалевский умер в разгар горбачевской перестройки. Композиторский союз был посреди бурного процесса конвертации своего советского наследства в становившееся реальным постсоветское приватизированное новое время с его долларовыми приманками и легализованными буржуазными лакомствами. Тогда начнется процесс сдачи титанов. Сначала в архив, затем в спецхран, а для некоторых – и списывание на свалку истории культуры, эстетики и музыки. Начнут его с Кабалевского. Весь груз конвертации падет на Хренникова, который уйдет из жизни в 2007 г. Шостаковича этот процесс обойдет стороной. Унизительной посмертной люстрации он подвергнут не будет.

У трех некрологов трех корифеев советской музыки были разные финалы.

У Шостаковича: „Человек высокого общественного долга, душевной щедрости, исключительной скромности, Д.Д. Шостакович отдал все свое творчество служению народу, Советской Родине. Он внес огромный вклад в сокровищницу отечественной и мировой художественной культуры. Гений Шостаковича и его великие творения будут жить в веках“.

О Хачатуряне сказано проще и скромнее: „Художник-коммунист, человек исключительной душевной доброты, Арам Ильич Хачатурян все силы, весь свой талант отдал служению нашему народу, Советской Родине“. Об общественном долге, щедрости и скромности – ни слова. Тем более о гении и „великих творениях“ на „века“.

У Кабалевского совсем скупо: „Подвижническая деятельность Д.Б. Кабалевского – художника и гражданина, является примером беззаветного служения советскому народу, нашим идеалам“. От Кабалевского, по мнению советников Кремля, оставалась не его музыка, а только работа по музыкальному воспитанию подрастающего поколение. Нисходящая оценка очевидна. Покойного даже не удосужились назвать Дмитрием Борисовичем.

В случае с Шостаковичем сенсационной в некрологе, подписанным всем высшим руководством КПСС и Советского государства, была его оценка. Кого и когда до или после него Кремль называл „великим“ и „гением“? Бывало ли такое? Проверим по картотеке кремлевских похорон. Максима Горького после его кончины 18 июня 1936 г. ЦК ВКП(б) и СНК СССР объявили „великим русским писателем, гениальным художником слова, беззаветным другом трудящихся, борцом за победу коммунизма“[342]. В извещении о смерти народного артиста СССР Константина Станиславского, последовавшей 7 августа 1938 г., Комитет по делам искусств при СНК СССР „с глубокой скорбью“ назвал усопшего „гениальным художником сцены, основателем МХАТ, великим мастером советского искусства“. Коллектив МХАТа с „чувством беспредельной скорби“ сообщил о смерти „основателя и директора“ театра, „гениального мастера сцены“, „любимого учителя и друга“. Дирекция, партком, местком и коллектив Большого театра выразили тогда скорбь по поводу смерти „величайшего художника“. Извещения от имении ЦК ВКП(б) и даже от советского правительства не последовало[343]. В правительственном сообщении о гибели летчика Чкалова говорилось: „Вчера, при испытании нового самолета, погиб великий летчик нашего времени Герой Советского Союза Валерий Павлович Чкалов“[344]. Кремль (читай – Сталин) счел Владимира Немировича-Данченко „выдающимся деятелем русского искусства, одним из основателей Московского художественного театра“[345]. Алексей Толстой в извещении от имени СНК и ЦК ВКП(б) также удостоился ранга „выдающегося русского писателя, талантливейшего художника слова, пламенного патриота нашей Родины, депутата Верховного Совета СССР“[346].

В оценке Кремля „великого“ Шостаковича после Горького с ним мог соперничать только один наш соотечественник. Михаил Александрович Шолохов – член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР, секретарь правления СП СССР, академик АН СССР, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премии СССР (бывшей (Сталинской). В извещении от имени ЦК КПСС, ПВС СССР, СМ ССР) был объявлен „великим советским писателем“. В некрологе, подписанном Генеральным секретарем ЦК КПСС К.У. Черненко, он вторично короновался на трон „великого писателя нашего времени“. Уже не советским, но все еще не русским. На этот раз упоминалась его Нобелевская премия по литературе. В ретроспективе можно понять, почему эпитеты и формулы описания шолоховского гения могли без малейших изменений быть применимы и к Шостаковичу. Они ему полагались по формальному номенклатурному рангу высшего государственного вельможи в своей области (музыка).

В день публикации некролога, 12 августа, на заседании редколлегии „Советской культуры“ председательствовал главный редактор газеты ЦК КПСС Петр Степанович Дариенко.

„Слушали: 1. Обсуждение 65 номера газеты „СК“ от 12.08.1975 г. (т. Широкий В. А.).

Выступили: […]“

„ПОСТАНОВИЛИ:

1. Предложения и замечания, высказанные докладчиком и выступавшими товарищами, принять к сведению и учесть в дальнейшей работе.

2. Срочно подготовить полосу о Д.Д. Шостаковиче – „Великий композитор нашего времени“. […]“.

Композитор был мертв три дня. Посвященную ему полосу (¹/₈ номера) приказали подготовить „срочно“. До этого не знали, сколько отводить ему места. Решили назвать ее дословной цитатой из партийного решения. Очевидно, что журналистов впечатлила характеристика, которой высшие инстанции Страны Советов одарили усопшего. Они прекрасно понимали, что на их глазах в одночасье родился мини-культ. Удивительно не это, а другое. Полоса (страница) под таким заголовком подготовлена не будет ни „срочно“, ни в следующий номер, ни в средней перспективе, ни через год к 70-летнему юбилею композитора, ни позже. В № 66 за 15 августа „Советской культуры“ не появится вообще никакой полосы о Шостаковиче. Ни под каким заголовком. В конце второй полосы опубликуют лишь официальное сообщение ТАСС „Похороны Д.Д. Шостаковича“. По объему оно оказалось в два раза больше, чем напечатанное в „Правде“, но было трафаретным полуофициальным материалом. Такое впечатление, что на Старой площади быстро одумались и решили, что рано повесили на голову покойного корону „великого“, „нашего времени“ даже и на „века“. Может быть, последовал упрек из Кремля или Крыма? Кто санкционировал такую формулировку? Цензура и госбезопасность не могли не знать, что в те дни орган Коммунистической партии Италии готовил материал о каких-то мемуарах Шостаковича. Об этом газете сообщит музыковед и бывший к тому времени сотрудник журнала „Советская музыка“ Соломон Моисеевич Волков. На следующем заседании редколлегии „Советской культуры“ лучшими материалами номера от 15 августа признаны „Район как район“, „Как пекли каравай“ и „Вексель на огрехи“. Русская политическая культура не зацикливается на воспевании усопших. О Шостаковиче не вспомнят и во второй половине сентября, когда приближался первый после похорон день рождения „великого композитора нашего времени“[347]. В декабре газета ничего не сообщит о запоздавшем постановлении Секретариата ЦК КПСС об увековечении памяти композитора. Зато на редколлегии отметят важность постановления ЦК КПСС о мероприятиях, проводимых в СССР в связи с празднованием 17-й годовщины Кубинской революции.

Из дневника Е.А.Мравинского – одного из лучших интерпретаторов творчества композитора:

„10 августа (вс). Вдвоем с Алей по „святым местам“ прошлого, уходящего, еще живого […] Потом – к Гликманам. (Тая с пляжа; коньяк.) На уходе от них – ВЕСТЬ О СМЕРТИ ШОСТАКОВИЧА. Дома у нас уже знают: звонил Радчик (Дом композиторов). Умер вчера, в 7.30 вечера (началось в 5.15).

11 августа (пн). День „проблемы“ отъезда в Москву, телефонные переговоры с Радчиком и Кауфманом. Сборы…

12 августа (вт). […] В 4 часа в Ленинграде. […] Отрада чистой, прибранной квартиры. Черный костюм. В 11 Володя; с ним на „стрелу“.

13 августа (ср). Встречает неожиданно родной Женя [муж Галины Шостакович]. Гостиница „Россия“. Завтрак (икра!). День и обед с Золотовым. В 6 часов на дачу к Ирине. Огромный стол, сковородка макарон на всех. С Ириной вдвоем в спальной, ее рассказ о болезни и конце. „Бедный мальчик – какую муку принял“. (Бой за Восьмой квартет и Четырнадцатую симфонию.) Домой с Левитиными.

14 августа (чт). 10.30 – в Большом зале Консерватории (пропуск на машине; милиция). Вдвоем с Алей идем через весь зал к „близким и родным“. Черный гроб. (Сначала нос Мити: птичка подбитая; потом подбородок и руки – руки деревянных распятий; в конце – Величие Предстояния и Растворения.) Шестая симфония: мы с Алей вместе звучим; Восьмая симфония, 4-я часть. Вынос около 3-х. Шествие автобусов и машин. Прощание. Гвозди в крышку, могильщик – красавец-убийца. „Убранная“ яма. Издевательство над венками. Холод. Либерман – листки. Неотлучный Андрей. Гимн… Часов в 5.30 у Ирины на даче. Все промерзли, голодны. Обилие еды, водки. Мы с Холодилиным. Моя „выдача“ Петрову (в состоянии беспамятства…). С Левитиными домой.

15 августа (пт). Поздно встали. К 2-м часам к Левитиным на обед. Наташа (!), Левитин, рыдающий, просит сыграть симфониетту! В 5 часов – дома. В 5.30 – Андрей. Он и Володя провожают. Поезд на Таллин, в 7.20. Небо светлеет, но все еще очень холодно. Международный вагон, цветы, чашечки, проводница эстонка“[348].

Евгений Александрович ошибся в одном. Холодилин скончался еще в 1969 г. Друг композитора кинорежиссер Лео Арнштам вспоминал:

„Когда он попал в больницу летом 1975 года, последний раз, я его навестил. Он заметил, что я стал глуховат, и сказал: „Вот и Лелька постарел“. Я про себя определил длительность его жизни от 5 дней до полугода“.

Наступила наша последняя встреча. Проводы Дмитрия Дмитриевича. Полагали, что вскрытие покажет причины двигательного заболевания, но причины не выяснили. Метастазы обнаружили в почках. Спинной мозг чистый, не в нем была причина. Голову решили не вскрывать, мозг не трогать.

К 8-ми утра 14 августа 1975 года собрались в морге самые близкие, чтобы попрощаться. Вход в морг прямо с улицы. Черный гроб с белой оборкой. Рыдали Максим и Мария Дмитриевна – домработница. Я подошел и увидел, что манжет на руке сбился. Поправил и почувствовал, как его рука закостенела.

Место на Новодевичьем кладбище выбрали Галя и Ирина Антоновна и как-то непреднамеренно получилось: вблизи Нины Васильевны.

25 сентября, когда бы ему исполнилось шестьдесят девять лет, мы собрались на его квартире. Альтист Дружинин и пианист Мунтян исполнили последнее сочинение – Альтовую сонату»[349].

В архиве ЦГАКФД (в подмосковном Красногорске) хранится черно-белый документальный фрагмент без звука «Похороны композитора Д.Д. Шостаковича» (1975. 1-я часть. Продолжительностью 04 ч. 16 мин. Студия ЦСДФ (РЦСДФ). Операторы: Шишкина М., Шер Б.). Монтажные листы фрагмента более-менее точно передают хронику гражданской панихиды композитора. В Большом зале МГК установлен гроб с телом Шостаковича. Из-за отсутствия высшего руководства партии и правительства в Москве – август был месяцем традиционных отпусков, когда члены Политбюро проводили отдых в Крыму, – проститься с покойным пришли и встали в почетный караул: член Политбюро ЦК КПСС, председатель Комитета партийного контроля КПСС А.Я. Пельше, кандидаты в члены Политбюро ЦК министр культуры СССР П.Н. Демичев и председатель Совмина РСФСР М.С. Соломенцев, а также первый секретарь правления Союза композиторов Т.Н. Хренников, секретари правления Д.Б. Кабалевский, Р.К. Щедрин, А.И. Хачатурян. Гражданскую панихиду открывает Хренников. Выступает С.Т. Рихтер. Затем, покинув консерваторию, траурная процессия отъезжает на Новодевичье кладбище. Здесь на траурном митинге выступают О.В. Тактакшивили (он представлял композиторские организации союзных республик) и руководитель СК Ленинграда А. Петров.

22 августа на последней полосе газеты ЦК КПСС было опубликовано лаконичное письмо:

«В редакцию газеты „Советская культура“

Разрешите через вашу газету принести глубокую благодарность всем лицам и организациям, выразившим свои соболезнования в связи с постигшим нас горем – кончиной Д.Д. Шостаковича.

Семья

Д.Д. ШОСТАКОВИЧА»[350].

В «Правде» эта краткая благодарность напечатана не была. Оставалось сомнение, не поспешили ли с объявлением усопшего «великим»? До проверки его архива. Не рановато ли?