Трудно с документальной и достоверной точностью установить, что именно преследовал Хрущев в феврале 1956 г., объявляя на пленуме ЦК КПСС об образовании Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Возможно, на качественно новом этапе развития советского общества возрождалась робкая попытка ленинградских руководителей образца 1948 г. создать в рамках Советского Союза первые институты российской квазигосударственности. На мощной антисталинской волне ХХ съезда новация Хрущева представлялась логичным инструментом в борьбе против ортодоксальных сталинистов и прежде всего главного архитектора «Ленинградского дела» – Маленкова. В теории Бюро ЦК по РСФСР действительно могло стать первым шагом на пути к организационному оформлению Коммунистической партии России. Именно «России», а не «Российской Федеративной Социалистической Республики», потому что в СССР республиканские коммунистические партии в составе КПСС назывались таковыми без «советских» и «социалистических» довесков, а именно: Коммунистическая партия Украины (а не Украинской ССР), Коммунистическая партия Эстонии (а не Эстонской ССР), КП Узбекистана (а не КП Узб. ССР) и т. д.

Если бы такая партия была создана, то она получила бы название «Коммунистическая партия Российской Федерации». Она бы стала противовесом нараставшему поиску ограниченного суверенитета остальных пятнадцати союзных советских республик. В данном случае Бюро ЦК зазвучало бы ответом местным крипто-националистам в рядах республиканских компартий и национально-возрожденческому курсу, который ассоциировался с Л.П. Берией и с его беспрецедентными демаршами, меморандумами и решениями Президиума ЦК по национальному вопросу образца апреля – июня 1953 г. Бюро ЦК по РСФСР также могло стать первым шагом на пути создания реальной российской государственности и самым знаковым символом восстановления исторической справедливости. Ведь Российская компартия большевиков (РКП(б) прекратила свое существование в декабре 1925 г., превратившись в экуменическую Всесоюзную КП(б). Эта метаморфоза отвечала сталинскому представлению о центральной роли России, русского народа и русской государственности в микрокосмосе Советского Союза. ВКП(б) стала ответом не только на антисталинские пассажи из «Завещания» и последних статей Ленина о национальном вопросе, но, что оказалось важнее, отповедью на троцкистско-зиновьевскую ультраинтернационалистскую, коминтерновскую линию и еще невнятную, но неминуемую в своем логическом оформлении бухаринскую-рыковскую ставку на мелкобуржуазную перспективу, на укрепление многоукладной экономики и на стратегический курс нэпманского развития огромной страны.

Ликвидировав РКП(б), Сталин победил в ближайшей – на тридцать лет – перспективе. На волне всемирно-исторической победы в Великой Отечественной войне и после смерти Сталина стало очевидным, что обещанные расцвет, сближение и слияние наций вкупе с огромными жертвами русского народа на поле брани и в тылу на деле привели к аморфной ликвидации собственно русского, фундаментально-базового фактора в общественно-политической жизни страны и ее народа-победителя. У Шостаковича к 1957 г. из 104 опусов только в названиях двух было слово «русский».

Первые шаги по организационному оформлению нового курса оказались по-хрущевски декларативными, эмоционально-понятными, но организационно непродуманными и институционно противоречивыми. Например, при отсутствии КП России как таковой и даже декларации о намерении создания в будущем вся машина партийного аппарата была изначально расколота по принципу противостояния РСФСР остальным республикам Союза ССР. Например, в аппарате ЦК КПСС были созданы: Сельскохозяйственный отдел по союзным республикам (читай – СССР) и отдельно Сельскохозяйственный отдел по РСФСР (СССР минус РСФСР). Появились два отдела ЦК по СССР: Отдел культуры, а также Отдел науки, высших учебных заведений и школ. Но при этом один объединенный Отдел науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР. Аппаратчики, воспитанные в годы Великой чистки, закаленные в великой войне, проверенные во время послевоенного возрождения Страны Советов и кризисов высшего руководства после смерти Сталина, были дезориентированы. Они привыкли управлять союзными республиками из Москвы, но при этом русский (или российский) фактор был табуирован. «Ленинградское дело» показало, что он был смертельно опасным для его адептов и практикантов. И вдруг, без подготовки, проработки вариантов, без оценок вероятных опасностей, рисков и издержек, без политического планирования, по мановению импровизационного, принятого без обсуждения предложения первого секретаря ЦК нужно было переходить к новой параллельной модели политического руководства страной, которая простиралась на восемь часовых поясов.

Вместе с тем в решении о создании Бюро ЦК КПСС по РСФСР, наряду с секретным антисталинским докладом Хрущева видится историческое значение и непреходящий вклад ХХ съезда КПСС в формирование будущего вектора государственного и административно-политического развития Советского государства. Бюро будет распущено при Брежневе в 1966 г. Российский проект насильно и роковым образом похоронен. Подспудный же процесс рождения независимой России не остановится. Он закончится неминуемой перестройкой, отложенным на три с половиной десятилетия созданием КП РСФСР и провозглашением российской независимости летом 1990 г., а в 1991-м и развалом СССР. Сталинское опасение того, что государственность России приведет к гибели эксперимента под названием «СССР», в итоге оказалось реализованным.

В конце 1950-х годов началось сопротивление этим, да и многим другим, хрущевским новациям. Аппарат ЦК по РСФСР вместо российского национального возрождения сознательно или бессознательно начал бурную деятельность по национальному возрождению… автономных республик в составе РСФСР. Потому что он не был подготовлен к руководству собственно русскими регионами, а привык мониторить национальные образования. Главное внимание уделили северокавказским республикам, в том числе возрожденным в 1956–1957 гг. автономиям из числа ликвидированных директивно-приказным порядком Сталиным в 1944 г. На втором месте оказалось национальное строительство в поволжских и приграничных с Казахстаном автономиях. К иной концептуальной и практической деятельности аппаратчики были не готовы. Они начали выстраивать мини-Советский Союз на материале Российской Федерации. Собственно русский (российский) стержень и национальная почва, форма и содержание работы изначально оказались выхолощенными и сведенными на нет. Неслучайно, что именно в 1958 г. возобновились беспрецедентные гонения государства и Кремля на Русскую православную церковь и несоветскую русскую культуру.

В 1956–1957 гг. аппарат успел санкционировать создание лишь нескольких конкретных институтов в форме российских общественных организаций, а именно оргкомитетов творческих союзов РСФСР (писателей, композиторов, художников, но не архитекторов), создание научной базы Сибирского, а затем Дальневосточного отделений АН СССР. Началась публикация ряда российских литературных журналов («Дальний Восток», «Волга», «Урал», «Москва», «Дон», «Подъем»), появились киножурналы («Поволжье»). При этом преобразование альманаха «Наш современник» в журнал «Россия» было признано преждевременным.

Первоочередная задача оргкомитетов творческих союзов РСФСР заключалась в проведении учредительных съездов организаций. Примечательно, что ни в первом составе Оргкомитета Союза композиторов РСФСР, ни при его изменениях Шостаковича там не было, хотя номинально присутствовали Хренников, Шапорин и Шебалин. ЦК КПСС назначил председателем Оргкомитета композитора-песенника, лауреата Сталинской премии Анатолия Григорьевича Новикова. В 1957 – начале 1960 г. по рутинной, скучной и накатанной дорожке он руководил подготовкой к учредительному съезду композиторов России. За кулисами общественности рулило партбюро, которое дисциплинированно проводило в жизнь (а часто лишь на бумаге резолюций) руководящие указания специалистов из Отдела науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР. Главным по музыке там был гвардии полковник П.А. Апостолов. Открытие съезда приближалось. 10 февраля и 2 марта 1960 г. члены Партбюро композиторского союза размышляли о съезде, на котором ждали 200 делегатов. Затем эта цифра будет урезана до 154. 18 марта коллеги ознакомились с проектом главного доклада на съезде, с которым должен был выступить Новиков. Солодухо: «Доклад в основном правильно отображает все явления музыкальной жизни». Однако в нем «есть много общих мест, не подкрепленных фактами». Терентьев: «Доклад нравится». Тактакишвили: «Материал хороший. Больше критики. Примеры неудачные. Не поставлены задачи перед кино и грамзаписью». Мурадели: «Настоящий доклад для съезда, но мало конкретных примеров». Туликов: «Шире сказать о композиторах, работавших во время Великой Отечественной войны и композиторах – в борьбе за мир». Фере: «Новиков должен учесть замечания и доработать доклад». Новиков в принципе соглашается с комментариями товарищей по партии. Постановили: «Считать доклад в основном приемлемым. Добавить разделы симфонической и камерной музыки»[260]. Решают на очередном партсобрании 23 марта по новой заслушать доработанный текст. Вновь отметим, что в протоколах и стенограммах этих обсуждений, в резолюциях фамилия Шостаковича не встречается ни разу.

В предсъездовском марте также была заметна активизация будничной бюрократической работы Оргкомитета малого Союза композиторов РСФСР (не путать с Секретариатом Союза композиторов СССР – большого союза). 4 марта 1960 г. оргсекретарь союза Глеб Щепалин просит директора ГАБТ Орвида не занимать в спектакле 3 апреля баса Александра Филипповича Ведерникова. Он – единственный исполнитель сольной партии в «Поэтической оратории» Георгия Свиридова, открывающей концертную программу съезда. 5 марта Щепалин просит директора Киевской типографии нотной печати П.Д. Малахова изготовить для съезда 300 блокнотов. Обложки должны быть обтянуты имитирующим кожу ледерином синего цвета с тиснением на лицевой стороне барельефа Ленина и текстом под золото «1-й всероссийский съезд композиторов. Москва – 1960 год». Кроме этого, заказано 200 малых папок с карманчиками, обложки которых обтянуты ледерином уже серого цвета, но также с тиснением под золото. Все это должно быть изготовлено и получено не позднее 28 марта. Оплату гарантировали[261].

Съезд открылся 4 апреля на территории Кремля, но не в Большом Кремлевском дворце, а в Кремлевском театре речью Шапорина. Кирилл Молчанов предлагает избрать в президиум съезда «известных композиторов», в том числе Кабалевского, Новикова, Мурадели, Хренникова, Шостаковича, а также министров культуры СССР и РСФСР, министра просвещения Федерации и секретаря ЦК ВЛКСМ Лена Карпинского. Из партийного руководства на сцене за столом президиума разместились члены Бюро ЦК КПСС по РСФСР Аристов, Поспелов и Полянский. Это было весьма вялым участием. Дело в том, что все высшее руководство страны в тот самый момент присутствовало на грандиозном митинге во Дворце спорта Центрального стадиона имени Ленина, посвященном итогам официального визита Хрущева во Францию[262].

Чтение стенограммы первого заседания учредительного съезда СК РСФСР и знакомство с его процессуальным сценарием заставляет думать о том, что роли в будущем союзе были расписаны загодя. Эмоциональным подъемом подобные собрания заряжались в самом их начале при сакральном предложении председателя принять своеобразную торжественную присягу на верность аморфному «коллективному руководству» партии и правительства во главе с верховным вождем. За годы советской власти формула присяги и описание купола иерархической пирамиды власти доводились до блеска. Момент всеобщего вскакивания с мест, бурные аплодисменты, с возгласами восторга и выкриками лозунгов «Да здравствует!..». Высокая планка присяги на верность устанавливалась в самом начале действа (съезда, пленума, совещания, торжественного собрания), а не в его конце, когда обычно звучал партийный гимн «Интернационал». Этот ритуал, родившись в первые послеоктябрьские годы, окончательно умрет только с закатом СССР и коммунистической партии.

Учредительный съезд Союза композиторов РСФСР, разумеется, не мог быть исключением из этой незыблемой традиции. Интрига заключалась в том, кто выступит с предложением-призывом присягнуть вождям. Будет ли это одно лицо или два. Листаем пожелтевшие страницы стенограммы:

«Тов. Мурадели В.И.

Дорогие товарищи!

Поступило предложение избрать почетный президиум нашего съезда (аплодисменты). Слово по этому вопросу предоставляется Д.Д. Шостаковичу.

Д.Д. Шостакович. Я вношу предложение избрать почетный президиум нашего съезда в следующем составе: Президиум Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза во главе с Никитой Сергеевичем Хрущевым (бурные аплодисменты, все встают).

В.И. Мурадели. Товарищи делегаты! Разрешите ваши горячие аплодисменты принять за единодушное избрание почетного президиума в лице Президиума Центрального комитета нашей партии во главе с дорогим Никитой Сергеевичем Хрущевым! (бурные аплодисменты)»[263].

ШДД, который не входил в состав Оргкомитета СК РСФСР, был неожиданно для всех выдвинут на центральное место «организатора вставания» и дирижера группы скандирования. В остальном композиторский съезд ничем не отличался от партийного конгресса. Те же выборы мандатной (проверяла мандаты делегатов) и редакционной (готовила резолюции съезда, обеспечивала стенограммы, а затем издание стенографического отчета) комиссий, секретариата. На съезде творческих союзов, так же как и на съездах КПСС, комсомола и профсоюзов, зачитывался главный (отчетный) доклад. С таким докладом «О состоянии и задачах Союза композиторов РСФСР» выступил Новиков. Затем зав. Отделом науки, школ и культуры ЦК Н. Казьмин огласил ничем не примечательное приветствие съезду от Бюро ЦК КПСС по РСФСР и Совета Министров Российской Федерации.

Докладчик Новиков прежде всего выразил огромное удовлетворение по поводу майского 1958 г. постановлении ЦК. Этим решением были устранены «некоторые допущенные неточности в характеристике деятельности группы наших ведущих композиторов». Теоретическая часть доклада Новикова оказалась слабой, а конкретика следовала обзору жанров. Начав с советской песни, оратор перешел к созданным на территории РСФСР операм, балетам, кантатам и ораториям, симфоническим и камерно-инструментальным произведениям, музыке для детей, опереттам, фольклористике, художественной самодеятельности. В завершение остановился на состоянии музыковедения и критики. Список произведений и фамилии авторов ничем не отличались от докладов на всесоюзных съездах и пленумах. Разницы между российским и общесоюзным содержанием обнаружить в докладе было трудно. Ничего русского, российского, а тем более национального в докладе попросту не было. Кроме одного сомнительного и противоречивого теоретического тезиса и вывода. Признав, что «национальная самобытность» – это «органическая черта» «жизненной силы советской музыки», оратор сказал: «Национальное начало выступает в музыке многогранно. Оно проявляется в общем характере ее, в темах, сюжетах, образном строе, в глубокой связи современного музыкального языка с национальными традициями классического и народного искусства. Нельзя национальное в музыке толковать сужено». Затем следовало вечное «однако», которое часто перечеркивало только что сказанное: «Однако в настоящее время с гораздо большей силой проявляется другая опасность – такого расширительного понимания национального в музыке, при котором, по существу, исключаются всякие признаки национального стиля». Никаких поясняющих эту глубокую мысль примеров он не привел, имен композиторов не назвал.

Новиков также провозгласил, что «достижения русской советской музыки велики, но нет сомнения в том, что они могли бы быть более яркими, если бы мы еще глубже и заботливее развивали наши замечательные национальные традиции». Докладчик констатировал, что «обе опасности – чрезмерно суженного или расширительного толкования национальной формы – подстерегают композиторов и в автономных республиках, и там необходима борьба с проявлениями этих крайностей». Делегаты немного оживились лишь тогда, когда оратор заговорил о повседневном музыкальном быте: «[…] во множестве бесконтрольных радиоузлов большое место занимает „музыка плохого вкуса“, десятки миллионов людей порой являются „жертвами“ малоподготовленных киномехаников и радиомехаников, фактически ставших „властителями вкусов“. Опять-таки примеров „музыки плохого вкуса“ он не привел»[264]. Главный доклад оказался вялым и скучным.

Марксизм-ленинизм учил своих адептов тому, что «истина всегда конкретна». Что было бы более конкретным на конгрессе русских (российских) композиторов, чем, скажем, выступление в отчетных концертах двух крупнейших русских музыкальных коллективов: Хора имени Пятницкого и Оркестра русских народных инструментов имени Осипова?

На следующий день, 5 апреля, съезд продолжил свою работу обсуждением доклада Новикова на новой площадке, в актовом зале Центрального дома работников искусств. ШДД выступил на утреннем заседании после председателя (в ранге министра) Всесоюзного радиокомитета С.В. Кафтанова и перед бурятским композитором Дандаром Дампиловичем Аюшеевым. Не доклад Новикова, а именно речь ШДД оказалась программной. Главной и сенсационной. Одной из самых важных, произнесенных им за пять десятилетий его общественно-политической деятельности. Она увела будущий союз в неведомо противоположное от ожидаемого и предсказуемого направления. Не назад, в коминтерновско-интернационалистское, но и не в будущее, в национально-российское. В третье, в сторону.

Цитирую начало речи Шостаковича по стенограмме: «Товарищи! В своем приветствии Бюро ЦК коммунистической партии по РСФСР пожелало нам больших успехов в деле создания прекрасных произведений, в деле строительства и расцвета русской советской музыкальной культуры. Мне бы хотелось сегодня поделиться с вами некоторыми своими мыслями, которые как мне показалось, пока недостаточное нашли отражение в выступлениях товарищей на съезде. Этот вопрос связан с русским народным творчеством, о связи с русскими песнями, русскими танцами».

Давно Шостакович так утрированно не употреблял этноним «русский». Это усыпило делегатов, потому что затем с места в карьер оратор неожиданно подверг сокрушительному разгрому новую программу Государственного русского народного хора имени Пятницкого под названием «Русская земля», ответственность за которую возложил на художественного руководителя хора Мариана Коваля[265]. Коваль, помимо руководства хором, был заместителем председателя Оргкомитета, который готовил съезд. ШДД говорил со знанием дела. Он лично прослушал программу «несколько дней тому назад». Перед судом истории и общественного мнения он очертил свою позицию, сразу предупредив делегатов учредительного съезда композиторов Российской Федерации: «Я не являюсь почитателем этого русского народного хора, как он называет себя. Мне показалось, что в этом хоре далеко не благополучно и неправильно используется русская народная музыкальная культура». Вот и обещанный «русский вопрос» («русское народное творчество, связь с русскими песнями, русскими танцами»).

Этим приговором зачеркивалась вся высочайшая партийно-государственная оценка деятельности этого хора за годы его существования, девальвировались все его награды, почетные звания, грамоты. Зачеркнуты десятилетия непременного участия в грандиозных сталинских приемах в Кремле, на торжественных концертах в Большом театре и в Колонном зале Дома союзов. Триумфальные выступления на международных фестивалях молодежи и студентов в Варшаве, Берлине, Бухаресте, феерические гастроли по странам и континентам. Да и активнейшее участие в выступлениях во фронтовых бригадах в годы Великой Отечественной. Вспомним легендарный документальный фильм «Концерт – фронту» и отдельный фильм-концерт, посвященный хору в 1944 г. Когда в 1942 г. ШДД получил Сталинскую премию 1-й степени за свою Седьмую («Ленинградскую») симфонию, то премии 2-й степени вместе с ним был удостоен тогдашний художественный руководитель Хора имени Пятницкого композитор Владимир Григорьевич Захаров. За песни «И кто его знает…», «Дороженька», «Два сокола». Теперь на всех заслугах и оценках ставился большой жирный крест? С такой жестокостью о Хоре имени Пятницкого не говорили и не писали даже в 1920-х – начале 1930-х гг., во время разгула махровой русофобии и гонений на само слово «русский». Вдруг клич к погрому неожиданно прогремел не где-нибудь, а на учредительном съезде композиторов Российской Федерации. С высокой трибуны. Из уст самого Шостаковича. Что с ним произошло? Чем ему не угодил этот хор? Все ждали объяснения. ШДД продолжал:

«На днях художественный руководитель хора М.В. Коваль пригласил меня посетить генеральную репетицию хора и общественный просмотр новой программы. Программа эта будет как будто дорабатываться, улучшаться. Вчера я говорил с М.В. Ковалем, который обещал, что по этой программе будет проведена большая работа. Однако сама программа, которая была названа „Русская земля“, вызвала у меня следующие мысли».

Реферат поначалу казался сугубо информативным и фактографическим, лишенным эмоций и авторских оценок. ШДД был специалистом по программам ансамблей, хоровых коллективов. В годы его работы в ансамбле песни и пляски НКВД он досконально изучил такие программы этого прославленного чекистского коллектива, как «По родной земле», «Отчизна», «Весна победная». Не просто изучил, он их создавал. Теперь ему не понравился сценарий программы «Русская земля» («Плохой сценарий – плохой фильм»). Он отверг музыкальный материал – «неудовлетворительный». Он оскорбил пишущих для хора композиторов. В подлиннике стенограммы было сказано жестче: «Я посмотрел программу и подумал, почему, собственно, так происходит. Видимо, потому, что очень мало квалифицированных композиторов принимает участие в создание репертуара этого хора». Был оболган не только сидящий в зале лауреат Сталинской премии, бывший секретарь правления ССК СССР и главный редактор журнала «Советская музыка» (и автор погромных статей о ШДД) Мариан Викторович Коваль, но и покойный многолетний руководитель хора – народный артист СССР, трижды лауреат Сталинских премий, секретарь правления ССК Владимир Захаров, который в правительственном некрологе был назван «выдающимся русским композитором и музыкально-общественным деятелем» и похоронен в национальном пантеоне на Новодевичьем кладбище. Слова некролога были дежурными для подобных грустных поводов: «В его лице наш народ потерял композитора большого дарования, обогатившего советскую музыкальную культуру произведениями непреходящей ценности». Но одно не вызывало сомнений. Документ говорил о русском (а не о советском) композиторе Захарове, творчество которого – «одна из самых ярких и своеобразных странице в истории русского песенного искусства». Он был воспитан на «великолепных традициях русского народного творчества». Наконец, он был назван «принципиальным, скромным и отзывчивым человеком»[266]. В духе ХХ съезда ШДД принялся за разрушение авторитетов, массированную дискредитацию репутаций, в том числе усопших людей. Действительно столпов советской культуры сталинской эпохи, но далеко не самых оголтелых и одиозных. Отнюдь не самых из самых. Делал он это без тени самокритики, например, по отношению к программам того же ансамбля песни и пляски НКВД и своего участия в их составлении. Некоторые номера «глубоко возмутили» оратора: «Но то, что сделал композитор Хватов (в стенограмме „тов. Хватов“) с „Камаринской“, меня глубоко возмутило, и надо было совсем не обладать чувством скромности, чтобы после „Камаринской“ Глинки позволить себе выпустить „Камаринскую“ Хватова в его аранжировке». Прочитав слово «Камаринская» и имя Глинки, соединив в единую линию предыдущие точки-ориентиры («Коваль» и «Захаров»), читатель получает знакомый рисунок, сделанный на приснопамятном совещании в ЦК ВКП(б) в январе 1948 г. накануне опубликования постановления «Об опере „Великая дружба“». Там так же, но в роли обличителей формалистов громыхали Коваль и Захаров, а на примере «Камаринской» поучал антинародных композиторов-формалистов Жданов. Неужели Шостакович мстил? Тем же оружием и теми же снарядами? Через двенадцать лет? Терпеливо ждал все эти годы, слушая выступления Захарова, читая «академические» статьи о себе Коваля в журнале «Советская музыка». Затаившись, выжидал момента для мести. Наконец-то час для реванша настал, и он ударил в сердцевину, в средостение. Более символичного объекта (Хор имени Пятницкого) и произведения («Камаринская») найти было трудно. Отомстил триумфально, публично, с трибуны высокого собрания. Неважно, что Захарова уже четыре года не было с нами. Походя назвал «очень слабыми» произведения фронтовика Юрия Алексеевича Щекотова, Зиновия Львовича Компанейца и сибирского композитора Владимира Федоровича Лаврененко. Сделал лишь один реверанс в адрес обработки Ковалем народной песни «Эй, ухнем». Вывод прозвучал безапелляционный:

«Я начал с того, что мы не можем стать вровень с замечательными композиторами-классиками в том, как они использовали народную песню, и поэтому наша вина, что получилась такая плохая программа такого интересного коллектива из-за того, что там не работают в настоящее время квалифицированные и талантливые русские композиторы».

Затем оратор сменил тему и призвал коллег-композиторов и ученых-музыкантов давать побольше работ по русскому фольклору. Он похвалил книжку о современных народных песнях Куйбышевской области. Что прозвучало как программа по розыску и публикации фольклорного русского материала на местах. Он свел бытие русской музыки в стране-сверхдержаве к фольклористике. Что и требовалось доказать. Начав с «кесарю кесарево», ШДД им и закончил, воздав хвалу приветствию Бюро ЦК КПСС по РСФСР в адрес съезда: «И мне кажется, что ответить на приветствие ЦК КПСС, которое мы получили, мы сможем только делом, только своим творчеством».

Все это прозвучало эхом ответа Керженцева тем далеким трагическим летом 1937 года на заданный ему Шостаковичем вопрос о требуемой от него линии поведения в связи с казнью Тухачевского. Керженцев написал тогда: «Я получил Ваше письмо, я считаю, что Ваша политическая репутация будет определяться в значительной степени Вашей творческой продукцией – ее характером, направленностью и качеством».

При Хрущеве императивы не изменилась, но усложнились. Политическая репутация ШДД отныне будет определяться его политической деятельностью. Единством слова и дела. Выступление ШДД вызвало шок среди делегатов съезда. Понятно почему. Нельзя было не задать себе целого ряда вопросов. Эта речь санкционирована? Авторизована? Кем? На каком уровне? Что сие значит? Это прелюдия к разгону хора? К замене его руководителей? Глобальному изменению политики? Отныне: «Нет – русской народной музыке!»? Наступает конец дорогостоящим федеральным государственным бюджетным учреждениям культуры – профессиональным хорам и ансамблям? Почему начали с России? Давайте абстрагируемся. Можно ли было предположить себе, что на съезде советских композиторов Украинской ССР один из ведущих композиторов республики (Лятошинский, Данькевич или Майборода) устроит разнос Государственному ансамблю танца Украины под руководством Павла Вирского или Государственной капелле бандуристов? Или в Грузии Андрей Баланчивадзе публично замахнется на ансамбль народного танца (Сухишвили-Рамишвили)? В Таджикистане – на рубаисток и шашмакомы в исполнении Барно Исхаковой? Только в России это оказалось возможным и допустимым, приветствовалось организаторами и кураторами съезда композиторов, да к тому же артикулировано устами главного композитора страны.

ШДД выступил в роли киллера крупнейшего русского национального музыкального коллектива. Тем самым серьезно поколебал даже робкую в условиях коммунистического диктата идею русского музыкального возрождения и любые связанные с ним ожидания, которые могли существовать до съезда. Он насытил выступление негативом. Не предложил взамен ничего положительного. Многие делегаты съезда могли справедливо понять, что это – партийная линия. Но для ликвидации не была необычным поручением. Всего лишь год назад он ездил в Ташкент провести собственным руками политическую казнь живого узбекского классика Мухтара Ашрафи. Разумеется, под благородным предлогом борьбы с «плагиатом» (на деле широко практиковавшимся в СССР в те десятилетия «совместительством»). ШДД до последних дней будет считать, что в ту поездку узбекские товарищи его чуть не отравили. Тогда ему пришлось сбежать на самолете из Ташкента, не выполнив поручения. Но ведь он на него согласился. Неужели пятикомнатные квартиры и их обмены и размены, дачи с участками, автомашины и гаражи к ним того стоили? Получается, что да. Если он мог без малейшего угрызения совести выполнить подобное задание по отношению к крупнейшему узбекскому композитору (безотносительно степени его вины в «плагиате», которая могла быть установлена только в судебном порядке), то почему это должно вызвать какое-то удивление в случае с главным русским народным ансамблем? То, что речь шла о продуманной акции, а не о какой-то спонтанной эмоциональной вспышке, говорит то, что атака на Хор имени Пятницкого сопровождалась фактическим запретом на выступление в дни съезда в Москве второго выдающегося русского коллектива – Государственного русского народного оркестра имени Н.П. Осипова. Дважды – это уже не совпадение, а политика. Сомнений не было. Новый курс Кремля, на примере музыки, был очевиден. Атака на Хор Пятницкого в переводе на политические реалии означала, что никакой Коммунистической партии Российской Федерации не будет. Заигрыванию Хрущева с идеей русской государственности в составе Союза ССР пришел конец. Кампания, начавшаяся весной 1958 г. с фронтальной атаки на РПЦ и ее институты, на русских «сектантов», на поэзию Сергея Есенина и опосредованно на Георгия Свиридова с его есенинской «Поэмой», подошла к своему логическому завершению. Вместо уделения внимания решению проблем культуры и искусства Центральной России, Нечерноземья, русскоязычного Поволжья, Урала, Сибири и Дальнего Востока стратегический курс был взят на удовлетворение нужд приволжских национальных автономий и республик Северного Кавказа. Разумеется, ни малейшей критики их фольклорных коллективов на съезде не прозвучало, а сумасшедших камикадзе среди делегатов от этих национальных образований в зале, разумеется, не нашлось.

На следующий день после этого спича официальный орган Бюро ЦК по РСФСР «Советская Россия» в своем отчете скупо сообщил, что «Д. Шостакович посвящает свое выступление связи профессиональной музыки с русским народным творчеством, русской песней, русским танцем. Известно, какую огромную роль играла эта связь в творчестве великих русских композиторов-классиков». Следовала загадочная фраза о том, что он «критикует манеру исполнения и репертуар некоторых народных художественных коллективов»[267]. Не назвали, каких именно. Если бы упомянули всемирно известный русский музыкальный коллектив Хор имени Пятницкого, то удивлению читателей главной российской газеты не было бы предела. Зато атака Шостаковича на хор была скрупулезно и дословно отражена в главной газете страны «Правде»[268]. Это еще раз подтвердило согласованный и авторизованный характер акции. В тот же день один из объектов критики ШДД проявил завидную смелость. Народный артист РСФСР, лауреат Сталинской премии 1-й степени, член КПСС Василий Васильевич Хватов не промолчал. Отметился письменным заявлением. Попросил приплюсовать свой протест к стенограмме съезда. В своем официальном демарше написал:

«Москва 6 апреля 1960 г.

В РЕДАКЦИОННУЮ КОМИССИЮ

По оформлению материалов СК РФ от композитора ХВАТОВА В.В.

Заявление

Ввиду того, что выступавший на Съезде композиторов РФ композитор Шостакович Д.Д. допустил в некоторой части своего выступления ошибочные суждения по вопросу о моем вкладе в репертуар хора им. Пятинцкого, я, не имея возможности выступить на съезде, прошу приложить мое открытое письмо на имя Шостаковича Д.Д. к стенографическим материалам съезда. Одновременно я обращаюсь в редакции газет, поместивших отчет о выступлении Д.Д. Шостаковича, с просьбой опубликовать мое письмо.

С приветом В. Хватов (подпись) Народный артист РСФСР.

Москва ул. Чайковского 18 кв. 140»[269].

Народный артист и автор ошельмованной версии «Камаринской» Хватов, обращаясь со вторым открытым письмом протеста, на этот раз лично к ШДД, недоуменно спрашивал его: «Что же Вас возмущает, Дмитрий Дмитриевич?» – и сам же отвечал: «Я написал обработку в вариационной форме на тему „Камаринская“ для ансамбля владимирских рожечников в сопровождении народного оркестра». «Что порочного и плохого Вы нашли в моем произведении – остается для меня совершенно неясным. С моей точки зрения, Ваше возмущение по поводу качества моего произведения я считаю неправомерным». Хватов перечислил четыре обработки «Камаринской», сделанные другими композиторами, назвав среди них «свободную обработку» авторства В. Захарова. В словах Хватова чувствовалась искренняя боль: «Кстати, хочу сказать, что, любя народную русскую песню всем сердцем и всеми помыслами, я вижу ее величие в том, что к ней обращаются и будут обращаться многие поколения народа».

В конце письма Василий Васильевич добавил:

«В заключение скажу, что Ваш гневный окрик, поддержанный печатью, я считаю несправедливым.

Я уверен в том, что, приняв во внимание мои разъяснения, Вы иначе взглянете на мой труд и согласитесь, что в обстановке народного коллектива и в применении небольшого ансамбля народных инструментов с владимирскими рожками моя пьеса имеет полное право на существование.

Вашими словами с трибуны съезда огорчен не только я, но, по-видимому, и прославленный хор им. Пятницкого, которому Вами брошен упрек за невзыскательность в выборе репертуара.

Я убежден, что Вы найдете нужным снять с меня незаслуженное и несправедливое обвинение и не оставите это письмо без ответа».

Хватов послал это письмо в «Правду», потому что субъективное мнение ШДД было напечатано там, передано по каналам ТАСС и даже ушло за границу. Можно представить себе удивление, недоумение и злорадное удовлетворение американских дипломатов в посольстве США в Москве на улице Чайковского или аналитиков из ЦРУ, когда они читали в Лэнгли растиражированное официальными СМИ сообщение об атаке ШДД на русское национальное достояние – Хор имени Пятницкого. Что бы сие означало? Новый раунд десталинизации? Ведь хор был любимым сталинским детищем и непременным участником кремлевских приемов. Отказом Хрущева от идеи создания Компартии РСФСР? В этом они будут, увы, правы. Интернационалисты одержали верх над русскими патриотами? Чем это грозит американским интересам и их союзникам в Европе? Какая группировка потерпела поражение в Кремле на этот раз? Об этом мы узнаем в ближайшем будущем.

Интересна реакция ШДД на это письмо. Он не только не нашел нужным снять «незаслуженное и несправедливое обвинение», но и пришел в форменное бешенство. Он действительно не оставил это письмо без ответа. Но ответ этот высыпал пуд соли на первоначальную рану Хватова. Для начала ШДД вступил в права хозяина вожделенной дачи в Жуковке, когда-то подаренной Берией физику Алиханову за его выдающуюся роль в атомном проекте. Здесь, в живописном мини-государстве под охраной КГБ и переодетых штатских, композитора никто не беспокоил и страхи быть арестованным могли заглохнуть. Чемоданчик можно было спрятать в кладовку. 25 апреля на новой даче в заповедном уголке поселка имени Л.П. Берии Шостакович посылает копию черновика своего ответа какому-то Хватову в виде задокументированной (не мифической и легендарной) просьбы к бывшему когда-то своему антагонисту, кадровому чекисту и вождю лубянской организации РАПМ Льву Николаевичу Лебединскому (после смерти Сталина Лебединский стал соратником и конфидентом бывшего противника):

«25. IV. 1960. Жуковка.

Дорогой Лев Николаевич!

При сем прилагаю письмо Хватова. Был бы ужасно Вам благодарен за деликатный и ясный ответ этому „музыкальному деятелю“. Для ознакомления посылаю Вам мое неотправленное письмо ему же. Это письмо не надо переправлять Хватову. Кроме того посылаю Вам очень интересную книгу „V съезд португальской компартии“[270]. Горячо рекомендую для самостоятельного изучения. Вы, как марксист, несомненно высоко оцените эту книгу.

Ваш Шостакович».

В очередной раз осторожный Шостакович прибегнул к помощи клона – доверенного лица. Он не предполагал одного. После смерти Лебединского в 1992 г. подлинное письмо ШДД и вариант ответа Лебединского от имени того же ШДД будут опубликованы в журнале «Новый мир». В своем черновике композитор едва не опустился до оскорблений творчества несчастного оппонента:

«Конечно, трудно соревноваться с Глинкой, но быть на уровне хорошего вкуса и достаточной музыкальной культурности обязан всякий композитор. Ваша обработка „Камаринской“ не отвечает этим элементарным требованиям. Она примитивна, неинтересна, груба и вульгарна. Судя по этой „обработке“, Вы не обладаете композиторским дарованием и мало-мальски музыкальной культурностью. Ваша обработка не имеет ничего общего с музыкальным искусством, а имеет своим истоком так называемый клюквенный стиль рюсс, имевший место в дореволюционных кабаках и в зоологических садах, где развлекалась почтеннейшая публика после знакомства со зверями, птицами, рыбами».

Вот и обвинения в «клюквенном стиле рюсс» и «дореволюционных кабаках». От них – шаг до «зоологических садов», где развлекалась «почтеннейшая публика», разумеется, черносотенная и погромная, монархический электорат «Союза Русского народа» Владимира Пуришкевича. Налицо карикатурная иллюстрация квасного патриотизма. Это – элементы подспудной парадигмы «Леди Макбет Мценского уезда». Здесь ни на йоту не смягченная ненависть к дореволюционной России, которая всегда отличала воинствующего безбожника Шостаковича. Эстетика, неоднократно декларируемая им в довоенные годы, когда она считалась признаком модерности, прогрессивности, хорошего тона и коммунистической идейности. ШДД явно перенервничал из-за продолжавшейся эпопеи с поиском 300 тысяч рублей на приобретение дачи в Жуковке. Ведь хрущевские времена не требовали от него подобного пафоса. Но инстинкты, наработанные в приснопамятные тридцатые времена Генриха Ягоды и Беломорканала, а затем в кровавые годы ежовщины и работы при Берии с ансамблем песни и пляски НКВД, умирали медленно. С наркозом и без оного. Но почему его личный каток интимной десталинизации должен был проехать по несчастному Хватов? Просто подвернулся под руку. В процессе линчевания Хора имени Пятницкого ШДД не ставил точку в откровенных признаниях о своем презрении, граничившем с ненавистью, к работе Хватова и априори к хору Пятницкого. Он дал подробную справку по истории своей аллергии к этому коллективу:

«В своем выступлении на съезде композиторов РСФСР я говорил, что хор имени Пятницкого мне никогда не нравился. Эту мысль я не сумел развить. Довольно подробно с „искусством“ хора имени Пятницкого я познакомился лет 12 тому назад. До тех пор я принадлежал к числу тех радиослушателей, которые немедленно выключали радио, как только начинал петь этот „прославленный“, как Вы выражаетесь, хор.

В 1948 году, узнав о существовании композитора Захарова и прослушав его выступления на совещании у покойного А.А. Жданова, на съезде композиторов, несколько позже ознакомившись с его биографией, написанной Ливановой, я поинтересовался его творчеством и работой в качестве художественного руководителя хора имени Пятницкого. Тогда я побывал на двух или трех концертах хора имени Пятницкого и твердо убедился в том, что работа этого ансамбля, официальное восторженное отношение к этому хору есть результат невежества, недоразумения и дурного вкуса.

Я не умею долго ругаться и поэтому не буду оценивать Вашу композиторскую работу. Считаю, однако, что то, что Вы являетесь членом Союза советских композиторов, а тем более народным артистом РСФСР, является величайшим недоразумением. Такого же рода недоразумением я считаю высокую оценку деятельности покойного Захарова, хотя он все же и сочинил две-три приличных песни. Конечно, это ужасно мало для того, чтобы считаться композитором, а тем более блюстителем русской народной песни. Следовательно, хор имени Пятницкого, обладающий хорошими певцами и хорошей танцевальной группой, тратит свое искусство на исполнение музыкальной макулатуры вроде Вашего „творчества“, „творчества“ Захарова, Коваля и других, которые составляли программы концертов хора имени Пятницкого».

Выделим в этой инвективе фактографический контент, с датами и фамилиями. По своей информации это не просто спорный, а неправдивый пассаж. Его анализ позволит высветить и оценить историческую доказуемость «воспоминаний» и «свидетельств» реального Шостаковича, посмертно издаваемых и приписываемых ему. С прицелом на оценку того, что он рассказывал другим, а тем более того, что другие рассказывали и вспоминали о нем. ШДД не мог «узнать о существовании покойного композитора» В.Г. Захарова лишь в 1948 г. по нескольким причинам. В 1942 г. оба они одновременно стали лауреатами Сталинской премии за 1941 год. Имена ШДД и Захарова и их фотографии были тогда опубликованы рядом с другими на первых полосах газет, вместе склонялись во всех лауреатских материалах. 17 июня 1946 г. Захаров и Шостакович в числе 34 человек одновременно вошли в один состав Художественного совета при Министерстве кинематографии СССР. Вместе они участвовали в заседаниях совета, который решал судьбы выхода на экраны советских кинофильмов, в том числе с музыкой ШДД. Одновременно выступали на заседаниях худсовета. Правда, 24 апреля 1947 г. состав худсовета был сокращен вдвое (до 16 человек). ШДД, как профессиональный автор киномузыки и заинтересованный лоббист, вместе с другими кинодеятелями в новую обойму не вошел. Все-таки конфликт интересов был очевиден. Захаров остался единственным композитором[271]. А знаменитые кремлевские концерты, на которых хор Пятницкого был постоянным участником? Фамилия ШДД стоит в списке приглашенных в Кремль на прием, устроенный Сталиным 4 ноября 1939 г. по случаю Декады армянской культуры в Москве. ШДД представлял советскую музыку на приеме по случаю 26-й годовщины Октябрьской революции 7 ноября 1943 г., устроенном Молотовым для дипломатического корпуса, аккредитованного в Москве[272]. Наконец, ШДД неоднократно подписывал с Захаровым совместные письма. Например, 17 июля 1946 г. И.В. Сталину с просьбой разрешить учредить в Москве жилищный кооператив композиторов[273]. После повторной кооптации в состав Комитета по Сталинским премиям в области литературы и искусства в 1951 г. ШДД и Захаров постоянно пересекались и выступали как на заседаниях музыкальной секции комитета, так и на пленарных сессиях и во время окончательного голосования. Их подписи стоят на одних листах. Например, 1 февраля 1952 г. в заседании комитета участвовали 59 человек, в том числе Захаров, Караев, Ливанова, Новиков, Свешников, Хренников, Чиаурели, Шапорин и Шостакович. Вместе они слушают отчет счетной комиссии. «Десять хоров» Шостакович тогда собрали 52 голоса (семь человек не голосовало). За 1-ю степень подали 23, за вторую – 24, за третью – 3. Шансы получить премию первой степени за ремейк дореволюционных песен российского пролетариата у ШДД резко упали. О том, как голосовал Захаров, мы, разумеется, никогда не узнаем[274]. Не вызывает сомнения и то, что ШДД лично выслушивал действительно резкие выступления против него Захарова на совещании в ЦК ВКП(б) и на съезде 1948 г. Это – также неопровержимый факт. Но это не значит, что ШДД узнал о существовании Захарова «только» после января – апреля 1948 г. «После совещания у покойного А.А. Жданова». Кого он обманывал? Себя?

Наконец, написанная Т.Ф. Ливановой биография Захарова была опубликована в 1954 г. Это не «несколько позже» 1948 года, а значительно позже. Действительно, деятельная и боевая Ливанова после того же 1948 г. навсегда останется для ШДД в группе его одиозных немезид. Он бы не принял ничего, написанного Тамарой Федоровной. Резюмируя, приходится сделать вывод о том, что ШДД не мог быть беспристрастным аналитиком деятельности хора, его руководителей и их биографов. Его резко отрицательная позиция была субъективно и объективно мотивированной. Беспристрастным лицом на суде по этому «делу» он бы выступить не мог. Даже оголтелый Лебединский исключил этот абзац из окончательного, переработанного им варианта ответа. Ибо в глазах современников, которые были живыми свидетелями новейшей советской истории, этот пассаж выглядел вопиющей фальсификацией. Тогда все посвященные хорошо знали основные вехи подноготных биографий друг друга. Вехи и их смены. В отличие от потомков. ШДД в своем ответе Хватову имитировал незабвенный вопросно-ответный стиль сталинской прозы: «Какие же могут быть выводы из всего вышесказанного?» Выводы также были грубоватыми. Даже по сталинским меркам, которые великим гуманизмом не отличались:

«Наконец, в заключение хочется пожелать Вам внимательно прислушиваться к критике по Вашему адресу и не тратить время на „опровержения“, „открытые письма“ и т. п. и не отнимать драгоценное время у критикующих Вас на добавления к своим критическим замечаниям. Хоть это будет и нескромно, однако я позволю себе сказать Вам, что я прислушивался к критике даже таких „музыкальных деятелей“, как Захаров, и не писал „опровержений“, „открытых писем“ и т. п., хотя этот музыкальный деятель порой был просто груб по моему адресу. Лучше бы Вы вместо сочинений „открытых писем“ сочинили бы хорошую песню, хотя я понимаю, что это гораздо труднее, нежели сочинение „открытых писем“».

ШДД и здесь лукавил. Он отвечал критикам в покаянных публичных выступлениях. Известна практика написания Шостаковичем «закрытых писем». А многие его «открытые письма» издателями не считались публикабельными и потому не печатались. Даже Лебединский, которого трудно заподозрить в сентиментальном русском патриотизме, снизил накал саркастического гнева и издевательского пафоса, которым дал себе волю Дмитрий Дмитриевич. Принятый в ряды РКП(б) в октябре 1919 г. политотделом 26-й стрелковой дивизии Лебединский вспомнил о внимании к хору самого Ленина. Причесал это письмо, снабдил его библиографическими ссылками на опубликованную литературу. Он понимал, чем могла грозить неотредактированная и неотретушированная отправка письма в центральный орган ЦК КПСС – газету «Правда». Он оберегал Шостаковича и, разумеется, себя и свое будущее участие в его фольклорных проектах, на которые он справедливо рассчитывал как плату за «участие» в жизни и судьбе композитора. В одном он перещеголял автора, назвав перечисленных Шутовым композиторов «посредственными» (тех же Захарова и Коваля). Редактор утрировал пассажи, проникнутые ненавистью к покойному Захарову. Но только тогда, когда в них не было фактов, дат и событий. Усилил лишь то, что сегодня принято называть «оценочными суждениями»:

«Подавляющее большинство произведений Захарова – это типичный репертуар городской, театрально-хоровой эстрады: сценки из деревенской жизни, кстати сказать, переряженной и загримированной до неузнаваемости, действующие лица которой почти всегда были превращены в неких „пейзан“. Да и самый элементарный музыкальный анализ песен Захарова неопровержимо устанавливает очень большое обеднение в них музыкального языка русской народной песни.

Конечно, подобная жанровая разновидность русской городской эстрады, возможно, имеет право на существование, но не нужно проводить знак равенства между песнями Захарова и русской народной песней, т. е. народным творчеством, знак равенства, настойчиво проводимый в некоторых статьях и брошюрах, посвященных Захарову и хору им. Пятницкого».

Эти русские «пейзане» отсылали нас к анонимным редакционным статьям времен «керженцевщины». Например, к «Балетной фальши», где о балете «Светлый ручей» утверждалось, что в нем есть «соскочившие с дореволюционной кондитерской коробки сусальные „пейзане“, которые изображают „радость“ в танцах, ничего общего не имеющих с народными плясками ни на Кубани, ни где бы то ни было». Четверть века спустя маятник качнулся в другую сторону. Вендетта состоялась. Ряжеными сусальными «пейзанами» был объявлен образец государственного русского фольклора – столь любимый Сталиным Хор имени Пятницкого. Так же как в 1959 г. политическое убийство Мухтара Ашрафи было заказным. ШДД, поехав в Ташкент, лишь выступал в роли наемного исполнителя воли темных антиузбекских сил в кремлевском руководстве, так и интеллектуальное и профессиональное убийство Хора Пятницкого было явно ангажированным. Публичным, санкционированным, согласованным аутодафе. На этот раз композитор был не во враждебном Ташкенте, где его якобы пытались отравить и отправить на тот свет, а на своей территории, под чуткой опекой кураторов съезда. Поэтому заказ был выполнен образцово. Да и о каком сопротивлении можно было говорить, если даже антисталинский доклад Хрущева на ХХ съезде был выслушан при гробовом молчании и без малейшего протеста огромного зала Большого Кремлевского дворца. После выступления ШДД можно было ставить крест на российской государственности.

В последний день съезда, 7 апреля, на утреннем заседании председательствует Хренников. Наступает решающий момент выборов правления нового союза. Правление – это «центральный комитет» союза, руководящий орган между съездами. Первый секретарь объявляет, что «партгруппа выбрала список кандидатов в наши руководящие органы». В нем пропорционально представлены местные организации. По возможности нужно, чтобы в правление вошли лица, не связанные с работой в других выборных структурах, чтобы в нем была молодежь, «вошли наши женщины», композиторы и музыковеды. Затем оглашают список из 58 фамилий кандидатов для выборов. Лимит его состава ограничен 58. Это по-партийному. Дабы исключить инакомыслие, разброд и фальшивый буржуазный парламентаризм. На 58 мест – 58 кандидатов. По количеству других предложений не было. Звучат фамилии и города: «Хачатурян – Москва». Отрепетированный и назначенный заранее голос из зала: «Оставить». Шостакович называет имя: «Хренников – Москва». – «Оставить». В списке кандидатура ШДД. Хренников предлагает подвести черту под списком. Теоретически могут случиться вычеркивания фамилий. Но отменить тайное голосование и голосовать открыто, поднятием рук, не могут. Это – нарушение устава. Раздается робкий вопрос: «Допустим, мы выбрали ½. Будут довыборы?» Хренников исключает даже видимость дискуссии по такому казусу: «Это праздные вопросы. Будем голосовать, а тогда посмотрим, что у нас получится». Голосуют.

Затем наступает торжественный момент принятия клятвы композиторов в верности родному ЦК. Слово для зачтения ответа на приветственное обращение Бюро ЦК КПСС по РСФСР в адрес съезда предоставляется тов. Шостаковичу Д.Д. Симметрия была заключена в сценарии действа. В первые минуты съезда ШДД призывал символично усадить во главе собрания за полированный стол-трибуну, в невидимый «почетный президиум» образы-заменители всего Президиума ЦК КПСС. Теперь же, под занавес мероприятия, тот же ШДД зачитывает благодарственное письмо и клятву верности малому штабу большевистской партии. В тот момент в глазах многих в зале триумф Дмитрия Дмитриевича выглядел наконец-то наступившим торжеством исторической справедливости в отношении отдельно взятого индивидуума. Когда-то предупрежденный в редакционной статье в «Правде» («Композитор, видимо, не поставил перед собой задачи прислушаться к тому, чего ждет, чего ищет в музыке советская аудитория»), призванный в решении Политбюро о «Великой дружбе» к ответу за «антинародные, формалистические извращения», сегодня этот человек-легенда, прошедший через все испытания и шельмования, выступал связующим звеном между советской музыкой и высшим партийным руководством. Своеобразным приводным ремнем. Он сам не предполагал, что впереди открывалось будущее выдающегося политического деятеля: аудитории партийных съездов и всесоюзных парламентских сессий. Георгиевский зал, Грановитая палата и Соборная площадь Кремля. Налицо имелись все ингредиенты для монументальной программной картины в жанре классического социалистического реализма кисти маляров из мастерской художника Дмитрия Налбандяна. Под условным названием: «Триумф русской советской музыки. Дмитрий Шостакович зачитывает проект письма учредительного съезда композиторов Российской Федерации в адрес Бюро ЦК КПСС по РСФСР».

Симметрия триумфа была учтена и в других бюрократических деталях. В начале съезда не кто иной, как Мурадели, передал эстафетную палочку ШДД. В конце съезда тот же Мурадели уточняет слова старшего по званию коллеги, сказав об ответном приветствии: «Я предлагаю после первого абзаца включить пункт о том, что мы горячо благодарим Бюро ЦК КПСС по РСФСР за приветствие и за теплые слова надежды, обращенные к нам и что мы заверяем ЦК партии и Совет Министров РСФСР, что композиторы Российской Федерации с честью выполнят свой долг». Хренников: «Я думаю, что надо это включить». Этот бюрократический нюанс был, в свою очередь, полной реабилитацией Вано Ильича, чье имя и чья опера дали название историческому постановлению ЦК ВКП(б) «Об опере „Великая дружба“ В. Мурадели». Диалектическая борьба двух направлений в советской музыке (народного и антинародно-формалистического) привела в итоге к единству противоположностей и одновременно к их отрицанию. Олицетворение русской народной музыки (Хор имени Пятницкого) заклеймили, а бывшие антинародные формалисты вознесены на Олимп. Тезис становился антитезисом. Подтверждалась и другая аксиома. Та, что на партию обижаться не нужно, да и попросту нельзя. Советскую власть непреклонна в своей исторической справедливости, но великодушна. Нужно просто верить, и правда восторжествует.

Между голосованием и объявлением о его итогах композитор Сигизмунд Кац доложил о состоявшемся 6 апреля правительственном приеме, о котором все узнали из утренних газет: «Вчера был устроен прием и мы должны также поблагодарить за это партию и правительство». Ректор Горьковской консерватории Григорий Савельевич Домбаев напомнил еще об одном ритуале: «Есть предложение в связи с приближающимся 90-летием со дня рождения В.И. Ленина возложить венок от имени нашего съезда». Так у композиторов появилась возможность отдать дань памяти не названному по имени И.В. Сталину. Многие из них сделают это в последний раз, потому что генералиссимусу оставалось лежать в Мавзолее на Красной площади всего лишь полтора года. Счетная комиссия выдала 141 делегату съезда 141 бюллетень для выборов кандидатов в правление и 141 – для ревизионной комиссии. После вскрытия в урнах обнаружены все бюллетени. Недействительных среди них не было. Абсолютных чемпионов оказалось двое: за Евлахова О.А. и Нестерова А.А. проголосовал 141 человек (100 %). За Шостаковича – 139 и 2 – против (в этой группе восемь человек). За Свиридова – 135, против – 6. В этой условно «свиридовской» группе («135 голосов») оказались: Шапорин, Соловьев-Седой, Эшпай и Массалитинов. За Хренникова – 130 и 11 – против. Кухарский получил 118 голосов за и 24 – против, Чулаки – 105 за и 36 – против, Мурадели – 97 за и 44 против. Председатель Оргкомитета союза Новиков получил 92 за и 50 – против. Его заместитель Коваль – 73 за и 68 против. Это были скандальные результаты. Два кадра оказались обречены: П.Э. Гутин (Ростов) (автор кантаты «Мы всюду, партия, с тобой!») и А.Н. Холминов получили по одному голосу. По кандидатурами в ревизионную комиссию вопросов не было.

Обескураженный и разочарованный Новиков спросил: «Есть ли какие-нибудь вопросы? Нет вопросов. Всяких торжественных речей на нашем съезде произносилось уже много. Я думаю, в этом нет сейчас необходимости. Разрешите пожелать вам от всей души успехов в вашей работе и на этом считать работу нашего съезда закрытой. Спасибо вам за участие (Аплодисменты.)»[275]. Финальные аккорды съезда были скомканы. Торжественное закрытие после таких беспрецедентных итогов голосования было неуместно. Карьера Новикова на посту руководителя Союза композиторов РСФСР не получилась. Главной интригой оставался вопрос: кто же станет руководителем новой организации вместо прилюдно свергнутого Новикова? Старый штаб разгромлен. Русская народная музыка подвергнута остракизму.

До последнего момента выборов в правление все шло к тому, что после учредительного съезда композиторов РСФСР первым секретарем союза станет председатель Оргкомитета Анатолий Григорьевич Новиков. В течение без малого трех лет он руководил всей подготовительной работой и выступил на первом заседании съезда с программным докладом. Автор песни «Эх, дороги» родился в 1896 г. в исконно русском городке Скопине на Рязанщине. Его отец был кузнецом. Мать – домашней хозяйкой. В детстве на плацу слушал песни царских солдат. Отсюда любовь к солдатской песне, которая дала ему возможность почувствовать себя композитором. Он вспоминал, как годы спустя он шел по главной московской улице Горького и вдруг услышал свою солдатскую: «Запевай веселей, запевала! Смотрите, смотрите друзья!» на слова В.И. Лебедева-Кумача. Солдаты пели эту песню у Моссовета. Он учился в консерватории. В 1936 г. набрался храбрости и со своей песней «Отъезд партизан» для голоса с фортепьяно позвонил С.Я. Лемешеву. Композитор посвятил ее прославленному тенору. Плодотворным было его сотрудничество с поэтом Алымовым. Особенно в годы Великой Отечественной. В песне «Отъезд партизан» возникли образы увиденного казненного фашистами сада и кладбища деревьев. Безвинный нежилой сад остался для него символом варварской жестокости немецких захватчиков. Известнейший «Гимн демократической молодежи» прозвучал на I Всемирном фестивале молодежи и студентов в 1947 г. в Праге и наряду с «Маршем мира» стал гимном Всемирного движения борцов за мир. Песню «Велика планета наша, но нигде в чуждой дали// Нет земли родней и краше» исполнял Хор имени Пятницкого. «Смуглянку-молдаванку» – Краснознаменный хор им. Александрова, а десятилетия спустя София Ротару. Или: «Черная береза. Ты в огне не сгорела. Ветер высушит слезы. Снова станешь ты белой»; «Будет людям счастье, счастье на века. У Советской власти сила велика»; «Родина моя! Мирная, любимая. Нерушима, неприступна. Родина моя!». После Победы Новиков написал оратории и поэмы, кантаты и хоры, сюиты, музыкальные комедии и вокальные поэмы. В них и лирика, и патетика. «Но упрямо едет прямо на „Динамо“ вся Москва, позабыв о дожде» (детская песня). Антологию песен Новикова можно составлять без конца. Тенденция – очевидна. Новиков был страстным пропагандистом преподавания музыки и пения в начальной и средней школах. Он говорил: «Школа учит: читать, писать, грамоте, значит, арифметике учит. Как говорить, буква, значит, потом цифра. И надо прибавлять. А потом – нота! А вот ноты не учат. Мало учат. Петь не учат. А это, по-моему, такая же необходимая совершенно вещь в школе: нота. Как оспу ребятам прививают, так и это, вот навыки певческие, развитие голоса, любовь к своему голосу, чтоб он себя слышал, как он поет»[276]. Он ратовал за создание народных певческих школ. Сидел в жюри бесчисленных конкурсов. Ректор народной певческой школы при ЦДРИ. Коммунист Новиков виделся идеальным кандидатом руководить композиторской организацией Российской Федерации. Ведь России так нужны были хоры. Чем не национальная идея? В 1957 г., когда создавался Оргкомитет композиторского союза, власть Хрущева была еще хрупкой. Ему как воздух требовалась поддержка региональных элит РСФСР, местных феодалов в лице секретарей обкомов, особенно этнических русских областей. Новиков был их музыкальным эквивалентом. Плоть от плоти русским композитором. Но за два с половиной года конъюнктура и в стране, и в мире изменилась. Хрущев почувствовал крепость своего кресла. Надобность в гипотетической Компартии РСФСР как противовесе республиканским компартиям (по сути национал-коммунизму) отпала. К тому же единственная сравнимая с СССР многонациональная федеративная социалистическая страна, где у государствообразующей в этой федерации республик была своя компартия – КП Сербии в составе Компартии Югославии (переименованной в Союз коммунистов), за время подготовки композиторского съезда вновь вступила в идеологический конфликт с СССР. Значит, от любого ее положительного опыта снова повеяло ревизионизмом. Удар по Новикову и по его философии музыкального строительства и дошкольного и школьного образования был ударом по певческой школе, певческой культуре, преподаванию пения в школах, по массовому развитию самодеятельного искусства по прибалтийской модели. Эталоном которого в РСФСР были Хор имени Пятницкого, Оркестр народных инструментов имени Осипова, Воронежский русский народный хор под руководством К.И. Массалитинова и другие коллективы. Победила другая концепция. Поэтому и был отстранен Новиков, которому обеспечили полный провал при голосовании на съезде.

Очередной эпизод мыльной оперы под названием «Раёк» завершился. Не переводя дыхания, без перерыва начиналось новое представление. Вечером 7 апреля заключительным аккордом к съезду в Кремлевском театре прошел торжественный концерт, на который пришли члены Президиума ЦК КПСС, в том числе Хрущев, Микоян, Брежнев и др. В программе полностью прозвучала сталинская кантата Шостаковича «Над Родиной нашей солнце сияет…». С новым текстом, вычищенным от упоминаний имени Сталина, с заменой священного когда-то имени вождя на «Ленина» и «партию». За кантатой шли «Песня о Ленине» Холминова (самого композитора провалили при выборах в правление), «Россия – Родина моя» Мурадели, «Вечерний Ленинград» Соловьева-Седого, «Родина моя» Новикова, фрагмент из «Патетической оратории» Свиридова, Концерт для скрипки с оркестром Хренникова, танец из «Спартака» Хачатуряна, увертюра «Кола Брюньон» Кабалевского, дуэт из «Вольного ветра» Дунаевского и… «Ходят двое над рекою» Захарова[277]. Это – выдающиеся произведения. С предсказуемым успехом они могут исполняться и сегодня, много десятилетий спустя.

Затем произошла главная сенсация. 9 апреля на первом пленуме правления нового союза первым секретарем был избран Д.Д. Шостакович[278]. Концепция Новикова была похоронена, но были ли альтернативы кандидатуре победившего Шостаковича? Да. В канун девяностолетия со дня рождения В.И. Ленина главным кандидатом на Ленинскую премию закономерно стали Г.В. Свиридов и его «Патетическая оратория». Итоги тайного голосования говорили о том, что Свиридов самостоятельно, исключительно престижем и безукоризненным авторитетом своих достижений, без оглушительной поддержки партийного аппарата стал естественным, народным кандидатом на роль главного в российском Союзе композиторов. Тем более что Свиридов всего лишь за два года до этого уже избирался первым заместителем председателя Оргкомитета. Логика исторического развития советской и российской музыкальной политики подразумевала, что именно он должен был стать вторым, после Новикова, легитимным кандидатом на пост первого секретаря нового союза. Или по крайней мере вторым человеком в новом союзе, тем более что в Союзе композиторов СССР официальных должностей он не занимал. Но, разумеется, такое решение категорически не входило в планы и схемы аппарата ЦК КПСС, да и самого Шостаковича. Его речь на российском съезде говорила о том, что российский дух (кроме фольклорно-туземных экспедиций) из его программы был выхолощен. Свиридов со своей вокально-симфонической музыкой все явственнее превращался в эстетического, а значит, и политического конкурента Дмитрия Дмитриевича.

Когда страсти утихнут, 21 апреля в ответ на недоуменный вопрос «Почему оркестру Осипова не дали выступить во время съезда?» сотрудница Отдела культуры ЦК КПСС по РСФСР Зоя Туманова отвечает в обычной партийно-лицемерной манере полуправды: «[…] Обращение т. Смирнова запоздало, так как съезд уже завершил свою работу. Новое правление Союза композиторов РСФСР учтет пожелания коллектива при составлении плана мероприятий по пропаганде советской музыки. Ответ сообщен лично»[279]. Осиповцы обращались во время съезда, когда положение еще можно было исправить и включить оркестр в отчетный концерт в Кремлевском театре. Этого сделано не будет, что еще раз подтверждает установленный факт: травля «Пятницкого – Осипова» была запрограммирована, санкционирована, продумана и проведена в жизнь в рамках четкого плана. Как было задумано, так и было сделано. Прежде всего благодаря ШДД. Как же ему можно было после этого отказать в кредите на сто тысяч рублей для покупку дачи стоимостью 300 тысяч?

Одно из первых печатных выступлений ШДД после съезда оказалось на необычную тему. Он выступил с лозунгом: «Оркестры – на бульвары и площади!» Первый секретарь писал: «Когда вечер опускается над Москвой и приносит с собой живительную прохладу в сады и парки, на бульвары и скверы устремляются тысячи москвичей. Как хорошо после трудового дня отдохнуть, посидеть на скамейке, подышать свежим воздухом». Но не посидишь. Ведь бульвары облюбовали стиляги с гремящей западной музыкой. Композитор все чаще стал звучать как охранитель[280].

В чем секрет сенсационного избрания ШДД на номенклатурный, ибо он требовал согласования и утверждения в ЦК КПСС, пост первого секретаря правления СК РСФСР. Вне поля официальных и неавторизованных исследований о ШДД, посмертного апокрифа «Свидетельства» («Testimony») и его многочисленных апологетов и критиков осталось одно важнейшее событие в политической биографии композитора. В воскресенье 3 апреля первый секретарь ЦК КПСС и председатель Совета Министров СССР Хрущев возвратился в Москву после государственного визита во Францию. Пропаганда немедленно окрестила этот вояж «историческим» и «открывшим новую главу в истории советско-французских отношений». В понедельник 4 апреля Хрущев выступил с отчетом о визите на массовом митинге в крупнейшем в Москве зале Дворца спорта. Никита Сергеевич появился в своем кремлевском кабинете только во вторник 5 апреля. С 15 ч. до 16 ч. 30 мин. он наедине пообщался с министром обороны СССР маршалом Малиновским. На следующий день, в среду 6 апреля, он тридцать минут проговорил с заведующим Сельскохозяйственным отделом ЦК, затем сорок минут – с секретарем Московского горкома партии. После него в 12 ч. 55 мин. в знаменитый сталинский кабинет председателя Совнаркома вошли Шостакович, Мурадели, Шапорин и Новиков. Провели они там «долгих» и «бесконечных» пять минут. В час дня четверка направилась к выходу из кабинета[281]. Все решенные главные кадровые вопросы Союза композиторов РСФСР могли быть объявлены высшим руководителем партии и советского правительства фигурантам именно за эти триста секунд. О том, что решения были предопределены, говорило то, что в официальном дневнике посещений кабинета премьера в списке делегации (не по алфавиту) ШДД был записан первым, а председатель Оргкомитета союза Новиков – последним. Для оставшейся жизни, творчества и политической биографии Шостаковича эти пять минут оказались решающими. Экзамен был сдан на «отлично». Такие мгновения Стефан Цвейг называл «звездными часами человечества».

После наикратчайшей беседы все ее участники вместе с Хрущевым пешком пошли из бывшего Сенатского дворца (здания Совета Министров) через Соборную площадь Кремля в Большой Кремлевский дворец, где делегатов и гостей учредительного съезда композиторов ждал правительственный прием. Пешая прогулка с учетом лестниц здания Совета Министров и прохода по Кремлю могла занять еще полчаса. Вероятно, что за это время на ходу были обговорены и некоторые другие насущные вопросы советского музыкального фронта. На пышном приеме делегаты съезда встретили руководителей компартии и советского правительства бурной овацией. Начались парадные речи.

Номинально еще не отстраненный от руководства Оргкомитета А.Г. Новиков сказал, что все делегаты съезда счастливы встретиться с руководителями во главе с Никитой Сергеевичем Хрущевым: «Пусть эта знаменательная встреча в дни нашего первого съезда и рождения Союза композиторов Российской Федерации вдохновит нас на создание новых прекрасных произведений, воспевающих трудовые подвиги советского народа – строителя величественного здания коммунизма». Тов. Новиков провозгласил тост за славную компартию, совправительство, за Президиум ЦК КПСС во главе с Хрущевым. Загремели аплодисменты, и раздались возгласы «ура!». Присутствовавшие могли подумать, что Новиков уверенно идет на пост первого секретаря союза. В.П. Соловьев-Седой предложил тост за «великий русский народ». Затем к микрофону подошел Д.Д. Шостакович: «Дорогие товарищи и друзья! У нас очень торжественные и счастливые дни. Они связаны с рождением Союза композиторов РСФСР». ШДД скромен, он выступает «за большие творческие успехи союза, за то, чтобы воодушевленные Коммунистической партией и Советским правительством, композиторы создавали произведения, посвященные миру и дружбе между народами». После этого татарский композитор Н.Г. Жиганов тостует за многонациональную культуру. Т.Н. Хренников – за преемственность традиций классической и советской музыки. В.С. Левашов – тост за коммунистическую партию – инициатора создания СК. В.И. Мурадели напомнил всем, что в те дни народ отмечал 90-летие со дня рождения Ленина. Его тост был краток: «За ленинизм!» Пару ответных слов сказал Хрущев. Судя по официальному отчету, на приеме не было произнесено ни одного слова о матушке-России, чей новорожденный композиторский союз чествовали. Затем прошел скромный концерт с участием Соловьева-Седого, Новикова, Хренникова, Ю.С. Милютина, Д.Я. Покрасса и артистов московских театров[282].

Секретарь Шостаковича Зинаида Гаямова в своих дневниках, хранящихся сегодня в коллекциях РГАЛИ и недоступных исследователям без прохождения унизительных и непреодолимых препятствий, оставила такую версию тех исторических событий 7 апреля:

«В 11.30 Д.Д. уехал в Союз на заседание. Вскоре после его отъезда раздался звонок из ЦК… Вызвали Д.Д. Я позвонила в Союз и передала Д.Д. об этом звонке. Я поняла, что Д.Д. вызывают с тем, чтобы предложить ему быть председателем или ответственным секретарем Союза. Об этом я уже с утра слышала, что это предложение идет от Н.С. Хрущева. Мне рассказывали, что, когда происходил прием в Кремле, Хрущев, поднимая тост за композиторов, произнес единственную фамилию Д.Д. Шостаковича и говорил о нем как о первом композиторе и в самых светлых и высоких тонах. Я, подумав обо всем этом, заволновалась. Мне было обидно, что Д.Д. предлагают этот пост. Неужели он должен быть под начальством Хренникова? Зачем ему надо терять время, здоровье на все это. Ведь он честный, благородный и добросовестно относящийся к своим обязанностям человек. У него не останется времени на сочинение. И я набралась храбрости и позвонила ему, чтобы он не соглашался, что у него не останется времени для себя. И я чувствовала, он колеблется… Когда Д.Д. вернулся, он рассказывал, что… его уговаривали взять на себя пост 1-го секретаря СК РСФСР. Видимо, Д.Д. дали понять, что это желание идет от Н.С. Хрущева» (из дневника З. Гаямовой)[283].

Запись помечена следующим за беседой ШДД с Хрущевым днем. Доступа к подлинникам этих дневников, как и в случае со многими другими архивными первоисточникам о Шостаковиче, у автора не было. Документы наглухо закрыты. На этот раз «виноватым» оказался приемный сын Гаямовой, разыскать которого по указанному в архиве РГАЛИ адресу не удалось. Его согласие было условием архивного начальства для чтения дневника, хотя после 1977 г. (то есть почти 50 лет (полвека)!) его по историческому адресу не видели. Отсутствие наследника дневников не мешает доверенным лицам консультироваться с ним и публиковать фрагменты. Можно ли верить информации в этом фрагменте, опубликованном официальным «Архивом Д.Д. Шостаковича»? Во-первых, очевидно, что Зинаида, несмотря на свою осведомленность, ничего не знала о посещении Шостаковичем кремлевского кабинета Хрущева накануне, 6 апреля, и беседе с ним во время прохода по Кремлю. Во-вторых, непонятны ее слова о 7 апреля: «В 11.30 Д.Д. уехал в Союз на заседание. Вскоре после его отъезда раздался звонок из ЦК… Вызвали Д.Д. Я позвонила в Союз и передала Д.Д. об этом звонке». В какой из двух «Союзов» и на какое «заседание» уехал ее начальник? Судя по официальному протоколу, Шостакович утром 7 апреля был в зале съезда и участвовал в его работе. Это отнюдь не «в Союз на заседание». Неужели в «ЦК» не знали, где Шостакович? К тому же в тот день на съезде проходили выборы правления союза. Только после этого иногда через несколько дней правление собиралось на свой пленум и там избирало секретарей и первого секретаря. Съезд руководителя союза напрямую не избирал. В-третьих, если Хрущев и произнес тост за ШДД, то в личном архиве Хрущева, хранящемся в РГАНИ, его текст не обнаружен.

В очередной битве за власть ШДД победил честно. В ходе тайного голосования. Подтасовать это было невозможно. Еще одна ступень карьерной лестницы была им пройдена успешно. Абсолютно легитимно, хотя заранее и непредсказуемо. Объяснить этот взлет только лишь творческими достижениями было трудно, если не невозможно. Победили непререкаемая репутация, высокий всесоюзный статус (народный артист СССР, лауреат Ленинской премии), государственный престиж (депутат Верховного совета РСФСР). Композитор выигрывал и в творческом плане. Высшая музыкальная должность на территории крупнейшей республики СССР стала авансом и гарантией появления новых государственных заказов, ярких произведений и национальных и международных триумфов. Пока же к съезду большой начальник новых работ показать не смог. Главным героем музыкальной части съезда, безусловно, стал Свиридов, который от участия в российском союзе был отстранен. Таковы реалии политической истории советской музыки.

Судьба Шостаковича и руководства композиторского союза РСФСР была решена заранее и объявлена за триста секунд в кабинете Хрущева, который своей монаршей властью освятил распределение ролей. Шостакович – первый секретарь. Мурадели – председатель московской организации композиторов. Несправившийся Новиков все-таки отправлен руководить Всероссийским хоровым обществом. Ему нравилось пение? Вот пусть там и поет себе на здоровье. Старейшина композиторского цеха Шапорин – свидетелем. Оставалось довести эти судьбоносные кадровые решения до сведения делегатов съезда. Александр Твардовский записал в своем дневнике, что примерно в то же время ему также предлагалось возглавить московскую писательскую организацию (а по слухам, и всесоюзную). Поэт отмечал, что его «всегда пугала все более определенно выступавшая представительская, непродуктивная сущность этой должности». Он персонифицировал требуемые для этого поста условия, необходимые, чтобы не погибнуть. Их у Александра Трифоновича не было. Он отметил «суетную мобильность» первого секретаря правления СП СССР поэта Алексея Суркова, а также «самобережение» и «старческое честолюбие» Федина[284]. Эти качестве не были чужды и стареющему Шостаковичу. При этом он думал, что, согласившись занять пост первого секретаря правления композиторского союза, отработал кредит в сто тысяч рублей и рассрочку с 200 тысячами. Увы, он ошибся. Советская власть и коммунистическая партия, войдя во вкус, посчитала, что этого мало.