В официальном извещении о смерти Сталина было сказано, что секретарь ЦК КПСС и председатель Совета Министров СССР скончался в четверг, в 9 ч. 50 мин. вечера, 5 марта 1953 г. Шостакович в те траурные дни три раза выступит в печати с публичным прощальным словом. Первый раз в газете «Советское искусство» (7 марта) по горячим следам новости, объявленной стране и миру рано утром 6 марта. Второй раз он отметился после установки саркофага с забальзамированным телом Сталина в Мавзолее Ленина на Красной площади перед Московским Кремлем. Это – статья, напечатанная в издававшемся партийным издательством «Правда» еженедельном иллюстрированном журнале «Огонек» (номер подписан в печать 12 марта). Третья элегия прозвучала в органе новосозданного Министерства культуры СССР и Союза советских композиторов – журнале «Советская музыка», который подписали в печать 19 марта. Хотя между тремя откликами прошли считаные дни, их тональность отличалась и верно следовала зигзагам и шараханьям кремлевской оценки наследства только что почившего генералиссимуса.

7 марта в прощальном слове на виртуальной первой сессии всенародной вахты гражданской панихиды ШДД неофициально выступил от имени цеха советских композиторов:

«Самый близкий друг.

Тяжелое, огромное горе постигло нас.

Из наших рядов ушел Иосиф Виссарионович Сталин, наш первый и самый близкий друг.

Умер дорогой учитель, чьи вдохновляющие указания двигали и всегда будут двигать вперед наше искусство. Никогда у искусства еще не было таких высоких задач, никогда еще не было так огромно его значение, как в эпоху И.В. Сталина.

Жизнь и работа товарища И.В. Сталина должны быть для всех нас вдохновляющим примером. Мы должны так работать, чтобы с честью оправдать высокое звание сталинских учеников, современников великого Человека.

Сплотимся же теснее вокруг Коммунистической партии Советского Союза, вокруг Советского правительства и перед священным гробом нашего вождя поклянемся приложить все силы, чтобы создать произведения, прославляющие наш победный путь к коммунизму.

Пусть вечно озаряет нас великое учение Сталина.

Сталин с нами на вечные времена.

Д. ШОСТАКОВИЧ»[215].

Эта элегия пламенного сталиниста Шостаковича отражала шок от пережитого первого момента после новости, услышанной по радио. Тело вождя уже лежало в гробу, утонувшем в море цветов, в беломраморном Колонном зале Дома союзов. Призыв «Сплотимся же теснее!» был расковыченной и вольной цитатой из траурного обращения ЦК КПСС, Совета Министров и Президиума Верховного Совета Союза ССР «ко всем членам партии, ко всем трудящимся Советского Союза». Уже через два дня траурный митинг московских композиторов фиксирует более спокойную и вдумчивую реакцию на уходящую на глазах у всех в историю «эпоху И.В. Сталина». Генеральный секретарь ССК Хренников выразил чувства собравшихся так:

«Иосиф Виссарионович Сталин всегда был рядом с нами – рядом с рабочим, варящим сталь, рядом с колхозником, собирающим невиданный урожай на просторах родных полей, рядом с воином, оберегающим нашу Родину. Он был рядом и с советскими композиторами. Он учил нас создавать музыку больших страстей и высокого мастерства. Товарищ Сталин не ушел от нас. Его светлый гений будет с нами и завтра, как и вчера».

В этих выверенных словах нет кликушества ШДД. Cталин не назван Хренниковым «великим человеком». Гроб его не «священный». Нет и сталинской «эпохи». Генсек не клянется создавать произведения, прославляющие сталинский путь к коммунизму. Он не пророчествует на тему о том, что «Сталин с нами на вечные времена». Ближе к стилистике оголтелого идолопоклонства ШДД прозвучали слегка сентиментальные и жалостливые слова Д. Кабалевского. Недаром именно он вместе с Шостаковичем добивался приемов у Лаврентии Берии. У этих двух коренных петербуржцев с монархическим детством схожим было и восприятие сталинской действительности и ее кумира:

«Слезы, которые были пролиты в эти тяжелые дни, – рождены безграничной любовью к великому Сталину. И мы, советские люди, отдадим все свои силы, умение, талант для того, чтобы воплотить исторические указания Иосифа Виссарионовича Сталина в жизнь. Мы, композиторы, должны решить задачу, поставленную перед советскими музыкантами любимым вождем, другом и отцом товарищем Сталиным, и создать советскую музыкальную классику».

От цеха музыковедов выступил недавний кадровый сотрудник аппарата ЦК КПСС и докладчик на только что состоявшемся пленуме ССК СССР Г. Хубов: «Тяжелая громада горя легла на сердца советских людей, но никакая тяжесть не способна сломить волю советских людей, их решимость итти дальше по ленинско-сталинскому пути, никакая тяжесть не способна нарушить единство советского народа».

Профессиональный аппаратчик больше заботился не об усопшем генералиссимусе, а об обеспечении сплоченности вокруг нового коллективного руководства. Смотрел не в прошлое, а в будущее. Направляющая рука Отдела художественной литературы и искусства ЦК чувствовалась и в клятве композиторов. В своем письме в адрес ЦК и Совмина СССР композиторы божились в верности новому коллективному руководству (Маленкову, Берии, Молотову и примкнувшему к ним Хрущеву):

«Мы, советские композиторы, заверяем Центральный Комитет нашей родной Коммунистической партии, наше Советское правительство, что отдадим все свои способности и силы делу могучего развития нашей великой страны, ее социалистической культуры, делу служения своим искусством советскому народу»[216].

Разница в стилистике похоронного плача беспартийного большевика ШДД и выверенно-эмоциональных, но сдержанно-спокойных слов коммунистов с партийными билетами Хренникова и Хубова очевидна. Всем обязанный товарищу Сталину (квартирой, машиной, всесоюзной славой, почетными званиями, заграничными поездками, пятью Сталинскими премиями, прощениями, а возможно, и самой жизнью) Шостакович в состоянии понятного транса прокричал и зафиксировал в письменном виде фрагмент, который хладнокровный редактор сегодня, в наши дни, мог бы расценить вариантом глоссолалии. Черновика первого отклика Шостаковича у нас нет. Может быть, в оригинале эта речь плакальщика на виртуальных похоронах звучала еще более душераздирающе.

Свидетельств о том, что музыка Шостаковича звучала в Колонном зале во время всенародного прощания со Сталиным, не осталось. Точно известно, что она не транслировалась в день похорон вождя. 8 марта председатель Радиокомитета А.А. Пузин докладывал секретарю ЦК Н.А. Михайлову о радиопередачах в день похорон 9 марта. Например, в 17 ч. 20 мин. прозвучит первая часть Седьмой симфонии Прокофьева. Из Кабалевского – концерт для виолончели с оркестром и увертюра к опере «Семья Тараса».[217]

В распоряжении потомков навсегда остался напечатанный миллионным тиражом второй возглас композитора, прозвучавший в общем хоре «великого прощания». 9 марта гроб с телом генералиссимуса был внесен в ворота Мавзолея Ленина на Красной площади, а 12 марта подписан в печать траурный номер главного партийного иллюстрированного журнала «Огонек». ШДД предоставили слово и на этих виртуальных поминках. Редакция озаглавила его речь менее трагически и более оптимистично «К новым высотам искусства». Композитор-лауреат написал:

«Советские люди, от мала до велика, с родным именем Сталина связывают все самое лучшее на земле. Жизнь и счастье, мир и созидание олицетворял для нас этот величайший из великих людей, наш отец, наш вождь. Во всех сферах человеческой деятельности сказывалась и сказывается направляющая сила его гения, его светлый и ясный разум.

Люди искусства, мы с особой остротой чувствуем горечь тяжелой утраты: от нас ушел мудрейший наставник, заботливый друг, вдумчивый учитель.

Снова и снова возникают в памяти запомнившиеся до мельчайших подробностей минуты, когда на долю советских композиторов выпадало великое счастье видеть Иосифа Виссарионовича, говорить с ним. Снова, кажется, звучат слова, полные сердечного внимания, глубочайшего участия.

Как предельно четко и просто умел Иосиф Виссарионович указать не только главную цель, но и кратчайший, наиболее верный путь к ее достижению! В каждом его совете сказывалась глубочайшая забота о том, чтобы искусство, поднимаясь на новые и новые высоты, неизменно оставалось в своем содержании и в своих формах близким, доступным и понятным народу… Этот государственный подход к искусству мы неизменно чувствовали и в советах ближайших соратников Иосифа Виссарионовича, и в мудрых решениях сталинского ЦК.

Люди сталинской эпохи, мы должны и впредь каждый свой шаг в работе, в творчестве проверять по сталинскому компасу. Для миллионов наших людей бессмертное имя Сталина по-прежнему означает жизнь и счастье, мир и созидание, зовет к бдительности, к преодолению любых трудностей во имя великой цели – построения коммунизма.

Выпестованные товарищем Сталиным советские художники отдадут всю свою творческую энергию осуществлению заветов родного Иосифа Виссарионовича. Его слова: пишите правду! – сказанные в беседе с писателями, навсегда останутся источником творческого вдохновения для всей армии работников искусств: для композиторов и живописцев, режиссеров и актеров – для всех, кто дорожит призванием художника своего народа.

Д. ШОСТАКОВИЧ»[218].

Между первой и второй элегиями прошло пять дней, а разница в содержании, стилистике, тональности уже чувствуется. Появились элементы воспоминаний. Правда, стершихся, неконкретных и туманных. Иначе бы текст пришлось отдавать на цензуру в Институт Маркса – Энгельса – Ленина (ИМЭЛ) при ЦК КПСС на предмет проверки фактической точности приводимой информации. Например, того, когда случилось великое счастье общения советских композиторов с вождем. Имел ли в виду ШДД исторические указания по поводу оперы «Тихий Дон», советы по лучшему исполнению «Гимна партии большевиков» Александрова или указания в ходе работы над Государственным гимном СССР. Затем надо было проверять, когда, где и к каким писателям Сталин обратил свой руководящий призыв: «Пишите правду!» Все это могло затормозить публикацию. Расплывчатая неясность давала право на быстроту скорость воспроизведения. Заметим, что ШДД уже не призывал создавать произведения, отражающие «наш победный путь к коммунизму». Всего лишь за пять дней градус траурного ступора снизился, а жар похоронного восторга заметно угас.

Была ли у этого очевидного приглушения похоронного транса и очевидного протрезвления документально доказуемая, объективная поднаготная? Был ли он санкционирован новым коллективным руководством. Да. Причем приказ нисходил с высочайшего, кремлевского уровня. 12 марта на первом после похорон Сталина заседании обновленного (сокращенного в два с лишним раза) состава Президиума ЦК обсудили пункт № П1/9. По «Вопросу „Правды“» было принято постановление: «1. Объявить главному редактору „Правды“ тов. Шепилову строгий выговор за то, что в номере „Правды“ за 10 марта текущего года допущена произвольная верстка речей руководителей партии и правительства на траурном митинге, и за опубликование в „Правде“ без ведома ЦК произвольно смонтированного снимка на третьей полосе. 2. Поручить тов. Поспелову обеспечить необходимый контроль за газетами и журналами в духе указаний Президиума ЦК КПСС». «Указания» Президиума, которые не внесли в протокол, а были скрупулезно записаны упомянутым Поспеловым, были сенсационными. Маленков призвал «прекратить политику культа личности»[219]. В тот же день, 12 марта, партийного «министра иностранных дел КПСС» В.Г. Григорьяна информируют о необходимости переделать «траурный» номер советского англоязычного журнала «News» («Новости»). Он издавался в Москве профсоюзной газетой «Труд» для распространения за границей и выходил в свет дважды в месяц:

«Тов. ГРИГОРЬЯНУ В.Г.

Очередной номер (6-й) журнала „Новости“, посвященный памяти И.В. Сталина составлен целиком из материалов, уже опубликованных в советской печати: это, во-первых, официальные материалы – Обращение ЦК КПСС, Совета Министров и Президиума Верховного Совета СССР, Постановление Совместного заседания Пленума ЦК КПСС, Совета Министров и Президиума Верховного Совета СССР, речи товарищей Маленкова Г.М., Берия Л.П. и Молотова В.М. на траурном митинге и другие официальные материалы.

Вторую половину номера составляют статьи и заметки, также взятые из газет: статья А. Суркова из „Правды“, заявления во поводу смерти И.В. Сталина ученых, писателей, деятелей искусства, стахановцев.

Кроме того, перепечатывается статья И. Эренбурга, опубликованная в „Правде“ в день 70-летия И.В. Сталина, а также отрывок из романа П. Павленко „Счастье“.

Имея в виду события, которым посвящен номер, а также сроки его выхода (15 марта), такое содержание журнала приходится считать более или менее неизбежным».

Однако «неизбежность» потребовала определенной корректировки:

«Тем не менее возникают следующие соображения:

1) Общее впечатление от номера таково, что весь он построен на теме траура и очень слабо выражена уверенность советского народа в своих силах, его верность заветам И.В. Сталина, готовность идти и дальше по пути, намеченному И.В. Сталиным, в частности, в области внешней политики. Особенно ощущается этот недостаток во второй половине номера, в которой не развиваются основные положения речей руководителей партии и правительства, опубликованных в начале номера.

Следовало бы рекомендовать редакции дать в конце номера небольшую статью, выражающую отмеченные выше идеи.

2) Краткие заявления писателя К. Федина, композитора Д. Шостаковича, народных артистов СССР Н. Охлопкова и Э. Смильгова, проф. О. Лепешинской, сталевара В. Канарейкина, Героя Социалистического Труда С. Пятницы, Героя Советского Союза А. Маресьева и др. в своем большинстве написаны под первым впечатлением и теперь уже не имеют того значения, какое они имели в день опубликования. К тому же в журнале „Новости“ они выглядят несколько необычно, мельчат журнал, придавая несвойственные ему функции ежедневной газеты.

Целесообразнее некоторые из них опустить и напечатать 1–2 серьезных материала, например, статьи крупных писателей или ученых, хотя бы из числа уже опубликованных в печати.

Прошу Вашего согласия сообщить об этом редакции.

(подпись) (А. Беляков).

„12“ марта 1953 г.»[220].

Согласие будет быстро дано, ибо оно отражало линию нового руководства. «Первые впечатления» от смерти Сталина, в том числе «краткое заявление» Шостаковича, потеряли актуальность? Всего лишь через три дня после «великого прощания»? Получалось, что да. Вот в таких условиях ручной корректировки курса 19 марта был сдан в печать траурный номер журнала «Советская музыка». Казалось, что заголовок помещенной в нем статьи (уже не «краткого отклика») ШДД учитывал решения и указания ЦК КПСС. Он окончательно переместил задачу № 1 от слепой верности одному вождю к преданности лозунгу «Следовать мудрым указаниям партии Ленина – Сталина». В условиях махрового оппортунизма появился за «подписью Шостаковича» новый, третий за неполных две недели, сталинский манифест. Читаем:

«Пройдут тысячелетия, сотрутся в памяти людей многие события быстротекущей жизни, но имя Сталина, дело Сталина будут жить вечно. Сталин, как и Ленин, бессмертен.

Мы, счастливые современники Сталина, люди сталинской эпохи, со всей силой ощущаем могучее преобразующее воздействие идей гениального зодчего коммунизма во всех областях политической, народно-хозяйственной и культурной жизни нашей страны.

Иосиф Виссарионович любил и замечательно хорошо знал музыку. Он учил нас, советских музыкантов, понимать искусство как мощное средство коммунистического воспитания народа.

Об этом говорят партийные решения по вопросам музыки, принятые по инициативе и при непосредственном участии Сталина. Об этом свидетельствует та отеческая забота, которую проявляет к нам, советским музыкантам, великая партия Ленина – Сталина.

К сожалению, мы не всегда с достаточной последовательностью воплощали в жизнь мудрые указания партии; некоторые из нас порой забывали о том, что музыка обладает огромной силой непосредственного воздействия на массового слушателя, о том, что музыка должна создаваться для народа, говорить на родном и близком ему языке о больших и славных делах строителей коммунизма. Но партия всегда помогала и помогает нам преодолевать ошибки и заблуждения взыскательной критикой, мудрыми направляющими указаниями.

В моей творческой судьбе я неоднократно испытывал благотворное влияние высокопринципиальной партийной критики. В ней всегда ощущалась отеческая сталинская забота о развитии советской музыки, стремление помочь исправить ошибки, указать единственно верный путь к преодолению чуждых влияний, к созданию реалистических произведений, проникнутых глубокой идейностью, большим человеческим чувством. Партийная критика тем и сильна, что в ней всегда содержится положительное, созидательное, творческое начало.

Партийная критика окрылила и воодушевила меня. Нужно ли говорить, насколько плодотворнее стала моя работа! Я составил для себя творческий план на последующие годы; кое-что из этого плана мне удалось осуществить.

Работая над тем или иным сочинением, я всегда стараюсь дать себе отчет в том, отвечает ли мое новое произведение требованиям, которые предъявляют нам, советским композиторам, наша партия, наш народ: работаю ли я лучше, сумею ли я заслужить, чтобы мою музыку полюбил народ.

Мы, композиторы великой Страны социализма, должны дать клятву быть до конца верными партии Ленина – Сталина, следовать мудрым указаниям партии, создавать произведения, проникнутые духом беззаветной любви к Родине, воспевающие славные деяния великого народа, строителя коммунизма. Это должны быть произведения, глубокие по содержанию, прекрасные по форме, законченные по мастерству.

Советские композиторы – в большом долгу перед народом. Мы еще не ответили в полной мере на справедливые требования партии и народа о создании советской оперной классики.

Я считаю своей ближайшей и первостепенной творческой задачей работу над оперой, в которой найдет отражение великая борьба нашего народа за построение коммунизма. Я буду стремиться достойно воспеть людей нашей героической сталинской эпохи.

Дмитрий ШОСТАКОВИЧ»[221].

В ното-библиографическом справочнике Шостаковича эта статья не фигурирует. Ее следов нет в хрестоматии «Шостакович. Pro et contra». Этот и другие два сталинских панегирика того траурного марта не разбираются в компиляции Соломона Волкова о «великом композиторе и брутальном диктаторе». Биографы, музыковеды, журналисты, комментаторы, профессора, как апологеты, так и критики, молчат о них, как и о бóльшей части громадного общественно-политического и публицистического наследия композитора. Многие открещиваются от этого массива материальной памяти как от макулатурной второстепенной продукции партийных щелкоперов. Писал, дескать, не он. Не он и подписывал. Публикуя, его ни о чем не спрашивали. Ту или иную статью или «отклик» ему подсунули. Узнал о публикации, находясь на даче, купив газету (журнал) в киоске, прочитав в купе поезда по дороге в Ленинград или на подмосковную дачу. Случайно подслушал в разговоре соседей на скамейке на стадионе во время футбольного матча. С искренним удивлением обнаружил много лет спустя. Или никогда о ней не узнает. Лаконичнее всего и без права апелляции представляют такой механизм познания авторы многотомной «Летописи», когда пишут о том, что статья (отклик, реплика, письмо, телеграмма) была опубликована «за подписью Д. Шостаковича». Это означает, что тов. Шостакович за эти публикации никакой ответственности не несет. Его подпись поставили другие. Анонимы. Без ведома подписанта и, разумеется, против его совести, вопреки истинным взглядам и убеждениям великого русского художника-гражданина. По мнению адептов подобной научно выверенной академической истории русской советской музыки, под этот оправдательный вердикт попадают сотни документов «за подписью Шостаковича». От призывов расстрелять врага народа Бухарина в 1938 г. до гневного осуждения академика Сахарова в коллективном письме в «Правду» 1973 г. Десятки и сотни профессиональных шостаковичеведов, трудолюбивых добровольцев, искренних поклонников, ассистентов, доцентов и профессоров, кандидатов и кандидаток, а также докторов наук десятилетиями строили, защищали и постоянно продолжают укреплять и совершенствовать этот непробиваемый огненный вал неприступной активной обороны вокруг лучшего и талантливейшего композитора нашей советской эпохи. С точки зрения системы доказательств делать это было нетрудно. Архивы многих, если не большинства, советских газет и журналов исчезли после 1991 г. провалившись в какую-то черную дыру. До сих пор они не обнаружены. Сам композитор свою переписку и черновики нещадно уничтожал. Логично, что с культовой просталинской апологетической статьей в «Советской музыкой» можно было проделать такой же привычный фокус.

Однако, увы, на этот раз и к счастью для истории, испытанный прием не сработает. Именно с написанием последнего, третьего и самого сталинистского манифеста ШДД образца траурного марта 1953 г. дело обстоит с точностью до наоборот. Удачно и благоприятно для хладнокровных и беспристрастных поисковиков исторической истины. В Государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) в Москве, в фонде журнала «Советская музыка», сохранился оригинал авторской статьи ШДД, напечатанный на его характерной печатной машинке и авторизованный его впритык к последнему слову постановленной личной подписью. Дабы никто не смог приписать ни слова. Автограф синими чернилами. Кроме этого, сохранилась редакционная правка, сделанная не простым безымянным редактором, а таким будущим крупным партийно-государственным деятелем советского музыкального фронта, как В.Ф. Кухарский. Василий Феодосьевич проделает путь от музыковеда до зав. сектором музыкального искусства Отдела культуры ЦК КПСС и фактически первого заместителя министра культуры СССР. В тот судьбоносный год он работал ответственным редактором журнала «Советская музыка». Сравнение оригинала статьи авторства Шостаковича, правки Кухарского и опубликованного текста наглядно и беспристрастно проиллюстрирует то, как жестко и бесцеремонно, под внешним воздействием, то есть насильственно, в те две недели после смерти и похорон кумира переформатировалось изначальное сталинистское мировоззрение и сознание композитора.

Статья Шостаковича «Следовать мудрым указаниям партии Ленина – Сталина» первоначально была названа им самим сентиментально, если не любовно «Отец, учитель и друг». В оригинале к этому примыкал еще и «самый любимый человек». Квазирелигиозное триединство образа. Увы, после закрытого постановления Секретариата ЦК КПСС и указаний Маленкова покончить с политикой культа личности для сантиментов места не оставалось. Единство во многообразии в лике неназванного по имени вождя (еще одно библейское табу) в редакции заменили на «партию Ленина – Сталина» и приказали «следовать мудрым указаниям». В напечатанном тексте не осталось следов от монументального, в стиле характерного сталинского послевоенного классицизма, за который так ратовал Шостакович, вступления в эту словесную мини-симфонию. Композитор плакал:

«Нет больше с нами Сталина. Перестало биться великое сердце, полное горячей любви к человеку, огромного сочувствия к судьбам простых людей – тружеников нашей планеты, безграничной преданности делу коммунизма. Невыразима скорбь советских людей, потерявших самого дорогого, самого любимого человека, отца, учителя и друга. Ушел из жизни гениальный мыслитель-борец, вождь великого народа, вставшего во главе всего человечества на историческом пути к коммунизму».

Эти еще полмесяца назад столь правильные, ритуальные, ожидаемые, но ставшие ненужными и неактуальными всего лишь за десять дней слова, не сразу улетучились, не оставив следа. Редактор Кухарский в своей роли цензора неплохо над ними поработал. Для начала убрал «нет больше с нами Сталина», заменив на прозаическое «умер Сталин». Затем «полное горячей любви к человеку» «великое сердце» сделал простым сердцем, но «преисполненным горячей любви к человечеству». «Огромное сочувствие» оказалось поскромнее – «заботливым». Два момента из сталинологии Шостаковича Кухарский не принял принципиально: тезис о том, что у Сталина была «беспредельная преданность делу коммунизма», и то, что «Сталину принадлежит будущее». Удивительно, что даже такое кромсание текста не спасло его для публикации. По-видимому, в Главлите или в ЦК был еще один цензор-читатель. Кухарскому не понравились и другие утверждения автора. Например, это: «Нет такой области народно-хозяйственной жизни нашей страны, нет такой области культуры, в которой не ощущалась могучая направляющая рука Сталина». Вычеркнули и это. Хотя с высоты прошедших трех четвертей века следует признать, что, говоря о тотальной универсальности Сталина, композитор был абсолютно прав. Таких областей, куда бы не простерлась «могучая направляющая рука Сталина», действительно найти было трудно.

Главной жертвой отеческих цензурных ножниц в этом панегирике стал личный, биографический момент. Говоря о непреходящем значении партийной критики, Шостакович сделал в своем оригинале признание мемуарного характера:

«Эту мысль замечательно выразил однажды товарищ (стало: И. В.) Сталин в беседе со мной. Это было примерно через год после постановления Центрального Комитета партии об опере „Великая дружба“. Иосиф Виссарионович сказал мне:

– „Мы вас критикуем, потому что хотим, чтобы вы работали лучше, чтобы вас полюбил народ“.

Нужно ли говорить, в какой степени меня окрылили и воодушевили эти слова вождя, насколько мне стало легче работать, искать новые творческие пути».

Мы узнаем из первых уст факт, нотариально заверенный подписью героя-свидетеля в официальном документе, представленном в орган Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР (преобразован в консолидированное Министерство культуры) и в правление Союза советских композиторов СССР. Мы слышим о том, что товарищ Сталин «беседовал» с Шостаковичем. Правда, не поясняется форма беседы: личная, тет-а-тет, официальная, неофициальная, при свидетелях, в кремлевском кабинете, на кунцевской даче, в правительственной ложе Большого театра, на приеме. Где? Наконец, по телефону? Нам на сей день известно о двух «беседах» ШДД с вождем. Осенью 1943 г. в группе композиторов в ложе Большого театра на прослушивании версий Государственного гимна СССР. Да телефонный звонок в марте 1949 г. накануне ответственной правительственной командировки ШДД в США. Получается, что была еще одна, «третья», неизвестная историкам отечественной культуры советского периода, беседа? Или ШДД играет с читателями, а главное, с начальниками и тайными злопыхателями и ненавистниками? Блефует? В момент истины или бездны, которая открывалась перед огромной страной после смерти Верховного главнокомандующего, он отрывает от груди неожиданный козырной туз игрока. Оказывается, у него была прямая и горячая линия общения с небожителем. Так когда же состоялась эта «беседа»? Шостакович: «Это было примерно через год после постановления Центрального Комитета партии об опере „Великая дружба“. Постановление ЦК ВКП(б) об опере „Великая дружба“ было опубликовано 11 февраля 1948 г. Выражение „через год“ по-русски означает „в следующем году, приблизительно в том же месяце“. Возможно расхождение на 1–2 месяца. Получаем февраль – март 1949 года. В таком случае „беседа“ – это знаменитый телефонный звонок вождя в квартиру на Можайском шоссе. Но ведь было еще одно письмо к вождю. Встреча, о которой просил композитор, состоялась?

„Председателю Совета Министров СССР

Иосифу Виссарионовичу Сталину.

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Некоторые наболевшие вопросы нашей музыкальной жизни, касающиеся и лично меня, заставляют меня беспокоить вас. Я очень прошу вас принять меня и выслушать. Я очень нуждаюсь в ваших помощи и совете.

Ваш Д. Шостакович.

16 февраля 1950 г.

Москва. 151. Можайское шоссе 37/45. Кв. 87. Тел. Г1—22–56“[222].

Останься это мудрое указание в тексте, ШДД доказал бы свою роль помазанника в музыкальном мире, освященного полуинтимным общением с вождем. Но для такого поворота событий в советской политической культуре существовали мощные охранительные заслоны. Иначе любой бы начал провозглашать себя наследником и лучшим учеником кого угодно. Повторим, что сертификацию и добро на публичную циркуляцию информации о подобном разговоре мог дать только Институт Маркса – Энгельса (ИМЭЛ) при ЦК КПСС, к названию которого вот-вот на днях должны были добавить имя „Сталина“ и букву „С“, превратив в ИМЭЛС при ЦК КПСС. Это – храм и штаб партийной ортодоксии и лженауки под названием „История КПСС“ с Центральным партийным архивом при нем. Такое разрешение на публикацию утверждения Шостаковича институт вряд ли бы дал. Личный адъютант Сталина Поскребышев в середине февраля 1953 г. в одночасье исчез с кремлевского горизонта и не мог подтвердить или опровергнуть данного факта из общественной деятельности вождя. Сам главный свидетель лежал забальзамированный и в форме генералиссимуса в Мавзолее. Поэтому упоминание о словах Сталина, все-таки оставленное Кухарским, было вычеркнуто цензурой Главлита и превратилось в безличный штамп со словами о том, что „партийная критика окрылила и воодушевила меня“.

Что сделал композитор по итогам того разговора с вождем? „Я составил для себя творческий план на последующие годы; кое-что из этого плана мне удалось осуществить“. Плановая работа была уточнена Кухарским: „Слова любимого вождя окрылили и воодушевили меня. Нужно ли говорить, насколько плодотворнее стала моя работа“. В итоговом тексте вождь опять испарился. Комментатор не может здесь не оставить ехидную ремарку о том, что следов „творческого плана на последующие годы“ в архивах также не обнаружено.

Сталин на глазах беспощадно вымарывался из новейшей истории и из сегодняшнего дня. У ШДД в оригинале было написано: „Работая над тем или иным сочинением, я всегда вспоминаю слова Иосифа Виссарионовича“. Стало: „Работая над тем или иным сочинением, я всегда стараюсь дать себе отчет в том, отвечает ли мое новое произведение требованиям […]“. Приведем еще несколько примеров беспощадного кромсания траурного текста ШДД: „Сегодня, в дни великой скорби“ (стало: „Провожая в последний путь нашего великого вождя и учителя“), мы, композиторы великой страны социализма, должны дать клятву быть до конца верным заветам нашего любимого вождя и наставника». Кухарский вписал императив: «следовать мудрым указаниям». Указаниям кого? Было: «испытанных соратников и учеников». Стало: «партии, осуществляющей бессмертное дело Ленина – Сталина». Получалось, что на очереди чистки уже стояли наследники – члены коллективного руководства. Их заменит монолитная и безликая «партия». Читай – аппарат. Сначала «Ленина – Сталина», а вскоре именем одного Владимира Ильича[223].

Композиторы и по праву первым среди них ШДД все-таки не договорились в этом похоронном плаче до того, что их главной задачей было отражение в музыке образа великого вождя. Именно такой лозунг выставили в те дни их коллеги по писательскому цеху в Москве.

Во второй столице похоронный ритуал принял свои сентиментальные, но при этом провинциальные формы. 14 марта партбюро Ленинградского союза советских композиторов прослушало и обсудило посвященные памяти Сталина произведения, молниеносно состряпанные в траурные дни. Первой в списке шла пьеса Бориса Арапова для симфонического оркестра. Ученик ШДД и активный коммунист Борис Клюзнер принял этот опус: «Произведение трагично, но вместе с тем сильно». Вадиму Салманову «хотелось бы больше яркого русского или грузинского мелодического материала». Иосиф Пустыльник издал сентенцию: «Говоря о смерти товарища Сталина, мы видим будущее нашей родины». Наталия Леви встретила пьесу без энтузиазма: «Это пока эскиз». Кадровому сотруднику союза Владимиру Сорокину (когда-то он «консультировался» у ШДД) понравилась «искренность произведения, как непосредственный отклик на страшную весть». Сам автор Арапов рассказал коллегам о том, что это сочинение было написано за один день: «Это еще не то, что должно быть. Я не согласен, что в первой теме только „подготовка“. В коде звучит мажор, но он тихий, а не громкий. В концерте Вивальди, в марше „Гибели богов“ тоже нет сдвигов. Я не хочу дорабатывать произведение и доводить его до большой формы». В итоге товарищи из партийного бюро все-таки рекомендовали автору довести пьесу до кондиции, учитывая все замечания.

Затем заслушали «Бессмертие» авторства Пустыльника. Композитору Иоганну Адмони понравилось, что здесь «тактично найден прием „биение сердца“». При этом нельзя не вспомнить фрагмент из «Бюллетеня о состоянии здоровья И.В. Сталина на 2 часа 5-го марта 1953 г.». Он начинался словами «В истекшие сутки состояние здоровья И.В. Сталина оставалось тяжелым» и продолжал: «Наибольшие изменения наблюдались со стороны дыхательной функции: участились явления периодического (т. н. Чейн-Стоксова) дыхания. В связи с этим ухудшилось состояние кровообращения и увеличилась степень кислородной недостаточности»[224]. Общее впечатление у ленинградских композиторов от «биения сердца» составилось благоприятное. Однако Абрама Лабковского (учился у ШДД) не удовлетворил текст «Бессмертия» авторства Петра Градова (Кутмана), который (текст) не «впечатляет своими поэтическими данными». Нелогична и куплетная форма. Бдительный Леонид Энтелис подвел черту под «неудачным» произведением. Товарищи постановили: «Считать нецелесообразной дальнейшую работу над произведением»[225].

Последний прослушанный опус под названием «Исполним Сталина завет» на слова Михаила Исаковского принадлежал коммунисту Сорокину. Его также отправили на доработку. В итоге же ни одно из этих траурно-торжественных произведений не дойдет до аудитории и эфирных волн радио. По независящим от ленинградских композиторов причинам. Когда через несколько дней Константин Симонов в передовой статье в «Литературной газете» призвал поэтов и писателей создавать произведения памяти Сталина, этого политически грамотного поэта и драматурга резко одернул Секретариат ЦК КПСС, приведя в недоуменный шок советский истеблишмент. Никаких произведений о Сталине создавать не надо. Узкий круг московских композиторов узнал об этих тектонических движениях сразу, а до ленинградцев новости доходили медленно. Поэтому такой разительный контраст в риторике столичных и питерских мемориальных заседаний. В Москве – гробовая тишина, маски застывших в невозмутимости лиц и авральная замена символа «Сталин» на «партию». В Ленинграде – марафон по созданию сталинских од. Разумеется, ШДД плыл в фарватере высочайших партийных решений и никаких сталинских од сочинять не обязался.

Композитор должен был четко для себя уяснить и раз и навсегда решить, что отныне он был обязан служить не вождю, а абстрактной партии, вернее, ее аппарату. Вождя как такового не было на свете и уже не будет. Наследника из Маленкова не получится. Его коллеги по «триумвирату» – коллективному руководству (Молотов, Берия и примкнувший к ним секретарь ЦК Хрущев) – быстро дадут это понять и Георгию Максимилиановичу, и Кремлю, и Старой площади, и Лубянке с армией, а опосредованно всей партии, стране и окружающему миру.

У Шостаковича пока еще был мощный, всесильный и верный союзник в лице маршала Берии. Но смерть Сталина показала, что «незаменимых людей нет». Надолго ли продержится власть Берии? Надо было задуматься над новыми, более надежными, чем зависимость от смертных (и смертельно опасных) вождей, формами феодально-вассальной зависимости. Март 1953-го показал, что судьбу надо связывать не с преходящими начальниками, а с бессмертной партией и аппаратом.

Пятилетка, начавшаяся смертью Сталина и продлившаяся до частичной отмены постановления ЦК «Об опере „Великая дружба“», может показаться застоем в общественно-политической жизни композитора. Теоретически он должен был пройти негласную десталинизацию. Хотя бы для самого себя. То, что иезуиты – последователи святого Игнасио Лойолы – называют экзаменом (или испытаением) совести. О внутреннем очищении мастера от накипи последних лет зрелого сталинизма можно только догадываться. В эти годы его преследует череда тяжелых личных потерь. В декабре 1954 г. вдали от дома, в Армении, скоропостижно скончалась жена композитора Нина Васильевна. В ноябре 1955 г., когда композитор был в командировке в Австрии на торжественном открытии Венской оперы, в Ленинграде ушла из жизни его мать Софья Васильевна. В феврале 1956 г. Хрущев по касательной задел нашего героя, когда в своем всемирно-историческом докладе на ХХ съезде КПСС обрушился на «шедевры» киносталинианы Михаила Чиаурели – «Падение Берлина» и «Незабываемый 1919-й год» с музыкой ШДД.

Несмотря на это, заполнение номенклатурных клеток кроссворда «Шостакович» продолжалось медленно, но верно. В августе 1954 г. Президиум ЦК КПСС признал композитора достойным высшего почетного звания – народного артиста СССР. В сентябре 1956 г. товарищи из Кремля сочли возможным в связи с пятидесятилетием со дня рождения композитора наградить его вторым орденом Трудового Красного Знамени, «отмечая его большие заслуги в развитии советского музыкального искусства». Но в Президиуме ЦК у ШДД нашелся тайный доброжелатель – председатель Совета Министров СССР Маршал Советского Союза Н.А. Булганин. Маршал не столько разбирался с музыкой, сколько был лично знаком с молодой, обаятельной и общественно-активной оперной певицей-сопрано Галиной Вишневской. В свою очередь супругой молодого и не менее деятельного виолончелиста Ростроповича, который станет одним из самых вдохновенных пропагандистов и исполнителей произведений Дмитрия Дмитриевича. В итоге этой сложной дружеско-семейно-музыкально-общественной интриги композитор будет награжден не орденом Трудового Красного Знамени, а высшей в советской табели о рангах наградой – орденом Ленина. В апреле 1957 г. на II Всесоюзном съезде композиторов актом восстановления исторической справедливости ШДД будет избран в состав правления союза, а затем секретарем правления, ответственным за международные связи. Разумеется, он будет использовать этот пост в деле пропаганды своего творчества. Можно ли его в этом укорять? Вряд ли.

Будут и неприятные моменты. Смерть супруги, а затем престарелой матери фактически сделает его на без малого три года невыездным. Трехдневная поездка в Венскую оперу пройдет под усиленной охраной. Такова была неумолимая советская практика. Советские граждане, не оставлявшие заложников дома, лишались права пересечения государственной границы. Исключения не сделали даже для народного артиста СССР, профессора, пятикратного лауреата Сталинской премии и лауреата Международной премии мира. Даже если он был депутатом Верховного совета РСФСР. Увы. Положение вернется в норму, когда ШДД официально женится на кадровой сотруднице аппарата ЦК ВЛКСМ Маргарите Андреевне Кайновой. Невеста была на 18 лет моложе жениха.

Смерть Сталина внесла смятение в индустрию советской музыкальной культуры. Недавно созданные и осыпанные почестями, золотыми и серебряными медалями Сталинских премий опусы сдавались в спецхран и не исполнялись. Текстовая музыка требовала цензурных изъятий священного имени и полубожественного образа вождя и перелицовки текста. В ожидании нового лидера? Или смелой замены на «коллективное руководство» и партию Ленина? Канонов прославления «коллективного вождя» не было, да и само понятие противоречило исконно русской политической культуре. Ей, монархической по природе, была чужда многоголовая гидра триумвиратов и квартетов на Кремлевском холме. ШДД в первое время после смерти Иосифа Виссарионовича, а затем «ареста», «суда» и казни Лаврентия Павловича в отсутствие привычных госзаказов на культовую киномузыку, кантаты и оратории остается наедине с самим собой и пишет «чистую» музыку. Четыре монолога на стихи Пушкина для баса и фортепьяно (ор. 91), квартет № 5 (ор. 92), симфонию № 10 (ор. 93), концертино для двух фортепьяно (ор. 94). Но постепенно советская культур-индустрия отошла от шока, в который повергла страну, партию, государство, общество смерть генералиссимуса. Первой пришла в себя киноотрасль. Ей был дан приказ забыть о малокартинье и нарастить производство художественных фильмов. Шостакович получил важное поручение написать музыку к фильму голландского режиссера-коммуниста Йориша Ивенса «Песня реки». Затем он пишет музыку к фильму «Овод» (ор. 97) по роману Этель Войнич о романтическом участнике подпольной революционной организации «Молодая Италия». После этого – кинопроект «Первый эшелон» (ор. 99) о хрущевской грандиозной кампании по освоению целинных и залежных земель в Сибири и Казахстане. Шли поиски новых форм организации трудовых армий взамен исчерпавших себя экономически и политически исправительно-трудовых лагерей ГУЛАГа. Такую замену нашли в массовой мобилизации молодежи, прежде всего комсомольцев, и послали в необустроенные степи Северного Казахстана. Эту эпопею и должен был прославить ШДД.

У новых старых хозяев Кремля было мало музыки для праздничных мероприятий, например для кремлевских концертов по случаю годовщины революции. ШДД быстро и блистательно выполняет госзаказ. Так появляется его «Праздничная увертюра» (ор. 97).

6 ноября 1954 г. на собрании в Большом театре присутствовало высшее руководство страны. После доклада члена Президиума ЦК и председателя Госплана М.З. Сабурова состоялся концерт. В нем приняли участие артисты и творческие коллективы Москвы, союзных республик и крупных городов РСФСР. Газета «Правда» сообщила стране и миру, что оркестр Большого театра СССР «отлично исполнил талантливое произведение» Д. Шостаковича «Праздничная увертюра», отметив, что оно было написано к 37-й годовщине Великого Октября. Статус Шостаковича на кремлевской бирже был вновь подтвержден. Он сумел создать первое значительное послесталинское произведение общенационального масштаба, которое отныне будет исполняться на многих торжественных партийных и государственных заседаниях и переживет крах КПСС и Советского государства. «Увертюра» превратится в обязательный номер на бесчисленных кремлевских гала-концертах. 29 октября 1955 г. уже новый министр культуры Николай Михайлов пошлет старшим товарищам проект программы очередного праздничного концерта. В ней Глиэр, «Праздничная увертюра» Шостаковича, революционная песня «Мы – кузнецы» в исполнении Краснознаменного хора, «Полонез» Шопена (солист Давид Ашкенази), ария Сусанина (Марк Рейзен), дуэт из «Дон-Кихота» (Майя Плисецкая и Юрий Кондратьев)[226].

Об «Испанских песнях» (ор. 100), созданных в разгар детанта в отношениях между СССР и франкистской Испанией, сказано выше. В год ХХ съезда, который заставил ШДД многое передумать, он опять пишет «для себя», хотя и на бюджетные деньги. Это квартет № 6 (ор. 101) и концерт № 2 для фортепьяно с оркестром (ор. 102). Симфония № 11 («1905 год») (ор. 103) была посвящена пятидесятилетию первой русской революции 1905 года, которую Ленин назвал «генеральной репетицией» победоносного Великого Октября. Симфонию впервые исполнили 30 октября 1957 г., за неделю до празднования сорокалетия Октябрьской революции, хотя создавалась она как государственный заказ к прошедшему два года назад юбилею другой революции. Услужливая критика не задавала неудобных вопросов и тем более не искала ответов. 20 апреля 1958 г. Шостакович был удостоен за это произведение Ленинской премии. Сталинские перестали присуждать после смерти вождя. Наступало время восстановления исторической справедливости, ленинских норм в в том числе в науке, культуре и искусстве и осуждения отрицательных и даже отвратительных явлений времен культа личности Сталина. Общественность все чаще стала относить к этим явлениям пресловутые ждановские постановления 1946–1948 годов. Она требовала их осуждения.

Постановление ЦК КПСС

«Об исправлении ошибок в оценке опер „Великая дружба“, „Богдан Хмельницкий“ и „От всего сердца“» (28 мая 1958 г.)

Частичная отмена постановления Политбюро ЦК ВКП(б) № П62/33 «Об опере „Великая дружба“ В.Мурадели» от 10 февраля 1948 г., в котором ШДД, Прокофьев, Хачатурян, Шебалин, Попов и Мясковский были названы «придерживающимися формалистического, антинародного направления» была зафиксирована ровно десять лет спустя после этого исторического манифеста. Сделано это 28 мая 1958 г. в резолюции Президиума ЦК КПСС № П155/XIV «Об исправлении ошибок в оценке опер „Великая дружба“, „Богдан Хмельницкий“ и „От всего сердца“». Этот эпизод – очередная загадочная страница в политической истории советской культуры. В анналах КПСС и Советского государства факты публичной отмены решений ЦК настолько мизерны, что составляют статистическую погрешность. Когда заходила речь о необходимости подобной исключительной процедуры, то от нее отнекивались, говоря, что этого делать не следует, потому что такую-то партийную резолюцию скорректировала сама жизнь. Сугубо технические постановления иногда отменялись скопом. Эта процедура называлась «признать утратившими силу», но в подавляющем большинстве случает речь шла о народно-хозяйственных и весьма третьестепенных решениях.

Подспудная мысль о косметической корректировке сталинско-ждановского приказа снять со сцены оперу «Великая дружба» зародилась еще в 1956 г., через полгода после ХХ съезда. Тогда 28 октября готовились отметить 70 лет со дня рождения Г.К. Орджоникидзе, деятельность которого на Северном Кавказе была связана с либретто опальной оперы. Раздумывали над тем, чтобы Министерству культуры СССР следовало бы «повторно рассмотреть» ранее шедшие на сценах театрах пьесы. Все они пострадали после посмертной опалы товарища Серго в 1944 г. В списке предложений были «Приказ по фронту» Г. Мдивани, «Возвращенный город» В. Брагина и «Путь в грядущее» С. Марвича. Если возвращение к зрителю этих пьес было бы сочтено возможным, то следовало организовать их новые постановки в советских театрах, которые испытывали после XX съезда репертуарный голод из-за повального негласного запрета на сталинские культовые произведения. Неожиданным в этом списке оказался пункт «г»: «Об опере „Великая дружба“ В. Мурадели». В скобках проставили вопрос вопросов: «Нет ли возможности поставить вновь эту оперу после музыкальной и текстовой редакции»[227]. Оперу не просто вытаскивали из пропахшего нафталином цензурного чулана, но вспомнили о произведении, которое фактически было запрещено никем не отмененным постановлением ЦК. А ведь в те же самые дни польской «волынки» и венгерского антикоммунистического восстания Константин Симонов попал под шквал критики за вольное выступление на встрече со студентами МГУ, в котором он намекнул на необходимость отмены ждановских постановлений (об Ахматовой, Зощенко и о ленинградских журналах). Знал бы Симонов, что товарищи в Президиуме ЦК рассуждали о реабилитации оперы, подвергнутой остракизму на основании одного из этих постановлений.

Потом об опере опять забыли, но то и дело возникали голоса снизу, призывавшие скорректировать некоторые персональные оценки, незаслуженно брошенные в адрес упомянутых выше «антинародных» композиторов – «формалистов». Кроме того, постепенно вырисовывалась судьба подруг по несчастью оперы Мурадели. Это прежде всего разгромленные в редакционных статьях в «Правде» произведения двух украинских композиторов: опера «Богдан Хмельницкий» К. Данькевича, а затем и «От всего сердца» Г. Жуковского. Одна попытка ревизии имела место на заседании Президиума ЦК КПСС 29 ноября 1956 г., которое началось в 12 часов дня. В Кремле царила нервозность. Только что был подавлен «контрреволюционный мятеж» (для одних) или «революция» (для других) в Венгрии. Все воочию убедились, к чему привел вырвавшийся из-под контроля антисталинский джин ХХ съезда. Первым пунктом повестки дня № П61 стоял вопрос о созыве пленума ЦК по проблемам идеологии. Заведующий Общим отделом ЦК В. Малин записал мнение товарищей, что сделать это «в декабре очень трудно». Следующая запись: «Критика Корнейчука и Васил[евской] неправильна (о Богд[ане] Хмел[ьницком]»[228]. Звездная пара Александра Ефимовича и Ванды Львовны (авторов либретто оперы) явно будоражила украинскую общественность идеей восстановления исторической справедливости по отношению к своему поруганному либретто. Несмотря на то что опера в исправленном варианте была поставлена на сцене в 1953 г., ее суровая критика в центральном органе партии не была отменена. Однако момент для этого демарша был выбран неправильный. На что двум коммунистам немедленно указали.

Второй заезд произошел за неделю до открытия 2-го съезда советских композиторов. На этот раз не либреттисты, а сам композитор и автор «Богдана Хмельницкого» Данькевич обратился с письмом к председателю Совета Министров СССР Булганину. Письмо в анналы Президиума не включили, но известно, что на заседании 19 марта 1957 г. состоялся обмен мнениями, в котором участвовали Хрущев, Булганин, Первухин, Микоян, Сабуров, Каганович и Суслов. Товарищи решили записать в протокол: «П83/XXIII – Письмо композитора Данькевича т. Булганину по поводу оперы „Богдан Хмельницкий“ Ограничиться состоявшимся обменом мнениями на заседании президиума ЦК»[229]. В чем заключался обмен мнений? Заведующий Общим отделом ЦК В. Малин, присутствовавший и на этом заседании, записал суть обсуждения: «То, что разослана телеграмма – письмо Данькевича – неправильно. Т. Булганин считает правильными критические замечания»[230]. Неправильным было включение этого письма в повестку дня заседания? Неправильной была неизвестная позиция Булганина? Неясно. Два письма в открытом доступе пока не обнаружены. Хотя что в них может быть секретного?

Эти два эпизода можно было интерпретировать по-разному. Опера на либретто была исправлена и уже летом 1953 г. поставлена на сцене Киевского театра оперы и балета. Она стала одним из главных музыкальных событий во время всенародного празднования трехсотлетия Переяславской рады и воссоединения русского и украинского народов в единой дружной семье. Как тогда казалось, на веки вечные. В мае 1954 г. грандиозную киевскую постановку «Богдана» показали на сцене Большого театра в Москве во время Декады украинской культуры и искусства. Заметим, что никакого тайного или явного постановления ЦК о запрете оперы не было изначально. Редакционные статьи в «Правде», которых за годы советской власти было опубликовано сотни, если не тысячи, отмене не подлежали ввиду энергоемкой абсурдности и потенциально опасного хаоса подобной канцелярской процедуры. Возвращаться к этому вопросу накануне композиторского съезда было опасно, потому что такой «подарок» мог привести к цепной реакции других подобных, «реваншистских», как тогда говорили, требований. Наконец, Данькевич допустил тактическую ошибку, обратившись к маршалу Булганину, а не к Хрущеву. Как многолетний руководитель украинских коммунистов и глава украинского правительства в 1938–1949 гг., только Хрущев был бы идеальным адресатом и инструментом для положительного решения этого вопроса. Тем более что атака на «Богдана» в 1951 г. была скоординирована Маленковым аппаратным маневром и против него, работавшего тогда первым секретарем МК и МГК КПСС и все ближе и ближе приближавшегося к Сталину. Как бы то ни было, в марте 1957 г. о «Богдане Хмельницком» было приказано забыть. На время? Да.

17 февраля 1958 г. секретари правления СК СССР Хачатурян, Шостакович, Аксюк, Шапорин, Новиков и другие обсуждали план основных мероприятий Союза композиторов. В марте – совместно с музыковедческой комиссией провести дискуссию «О реализме и модернизме». В апреле – общемосковское собрание членов союза и выборы правления Московского СК[231]. О том, что Президиум ЦК КПСС готовил композиторам в следующем календарном месяце – мае, пока не подозревал никто. Возможно, и сам Никита Сергеевич Хрущев. Итак, Хрущев. После проведения очередных всенародных выборов в Верховный Совет СССР, 20 марта 1958 г. Президиум ЦК рассмотрел вопрос о кандидатуре на пост премьера и решил, что «т. Булганин Н.А. проявил политическую неустойчивость, выразившуюся в участии в антипартийной фракционной группе Маленкова [и др.]». В связи с этим признано необходимым «не рекомендовать» Булганина на пост председателя Совета Министров. На высший правительственный пост был предложен Хрущев «с оставлением его первым секретарем ЦК КПСС». Разумеется, собравшиеся на сессию Верховный Совет нового созыва единогласно прислушались к подобной рекомендации и единодушно избрал Никиту Сергеевича главой правительства[232]. На первом же заседании Президиума ЦК после того, как Хрущев стал номенклатурным двойником Сталина, товарищи утвердили необычное постановление под длинным названием «Об отмене Закрытого письма ЦК ВКП(б) от 2 апреля 1951 г. „О задачах колхозного строительства в связи с укрупнением мелких колхозов“». То забытое всеми, но не первым секретарем-премьером письмо стало когда-то в том числе ответом на подписанную именем Хрущева статью в газете «Правда» от 4 марта 1951 г., за которую он был вынужден раскаиваться унизительной челобитной, обращенной лично Сталину и со слезной мольбой о прощении. Никита Сергеевич все семь лет страдал от допущенной против него несправедливости и, захватив в свои руки почти что абсолютную власть, едва ли не первым актом решил разгромить злополучное закрытое письмо ЦК «как неправильное, опрокинутое жизнью и противоречащее принятым за последние годы решениям ЦК КПСС по сельскому хозяйству»[233]. Одним из побочных осколков от взрыва того самого письма быстро оказалось пристальное внимание Кремля и лично Сталина к опере Г. Жуковского «От всего сердца». В ее сельскохозяйственном сюжете и пейзанских ариях колхозников и строителей электростанции при желании можно было рассмотреть декорации и услышать музыкальную картинку к осужденному партией очередному перегибу в колхозном строительстве. Неслучайно, что опера через десять дней после «закрытого письма» была разгромлена в открытой редакционной статье в «Правде». Автором оперы был украинец, и сюжет с героями был украинский, на что указала «Правда». Опять – стрела в адрес бывшего десять лет украинского партийного босса, недавно переехавшего в Москву. Теперь же, в апреле 1958 г., дождавшись нужного момента, Хрущев получил долгожданную возможность как «неправильную» и «опрокинутую жизнью» отправить на историко-архивную свалку не только «Закрытое письмо», но и правдинскую статью против оперы Жуковского. А «дело» «Богдана Хмельницкого» само подтягивалось к «делу» Жуковского логично по тем же самым причинам. Статья против оперы появилась в июле 1951 г. после дней украинской культуры в Москве. Опять выстрелом против Хрущева.

Прошло семь лет. Поздней весной 1958 г. в Кремле окончательно созрела идея принятия постановления, в котором можно было объединить в один пакет «Богдана Хмельницкого» и «От всего сердца». К тому же Корнейчук, Василевская и Данькевич давно настойчиво просили о своей полной творческой реабилитации. Но что от этой украинской тематики выигрывали композиторы Москвы, Ленинграда и союзных республик? Ровным счетом ничего. Поэтому для придания солидности этим двум украинским операм (а не наоборот) можно было бы добавить к ним «Великую дружбу». Об этом на протяжении двух лет настойчиво просила часть музыкальной общественности. 4 мая 1958 г. Президиум ЦК принимает промежуточное решение:

П152/XLIII «Oб операх „Богдан Хмельницкий“, „Великая дружба“ и „От всего сердца“».

Поручить Комиссии ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей (т. Суслову) с учетом обмена мнением на заседании Президиума ЦК КПСС рассмотреть вопрос об операх «Богдан Хмельницкий», «Великая дружба» и «От всего сердца».

СЕКРЕТАРЬ ЦК[234].

«Богдан Хмельницкий» стоял на первом месте и тянул за собой две другие оперы. 15 мая, выполнив «поручение», руководители Отдела пропаганды и Отдела культуры ЦК представили комиссии ЦК проект постановления. На этот раз на первом месте в перечне оказалась «Великая дружба», за ней следовали «Богдан» и «От всего сердца». Это было важной аппаратной редактурой. Ошибки исправлялись прежде всего в постановлении ЦК, а не в статьях в «Правде». 17 июня члены Комиссии по идеологии ЦК подписывают сопроводительную записку и отсылают проект постановления в Президиум ЦК. Зав. Общим отделом ЦК (главной партийной канцелярии) в тот же день рассылает его членам, кандидатам в члены и секретарям ЦК.

Суслов, Мухитдинов, Фурцева и Поспелов хорошо изучили проект.

Во-первых, товарищи без единой помарки согласились с основополагающими постулатами. О том, что постановление о «Великой дружбе» «в целом сыграло положительную роль в развитии советского музыкального искусства. В этом постановлении определялись задачи развития музыкального искусства на основе принципов социалистического реализма, подчеркивалось значение связи искусства с жизнью советского народа, с лучшими демократическими традициями музыкальной классики и народного творчества. Справедливо были осуждены формалистические тенденции в музыке, мнимое „новаторство“, уводившее искусство от народа и превращавшее его в достояние узкого круга эстетствующих гурманов. Развитие советской музыки в последующие годы подтвердило правильность и своевременность этих указаний партии».

Во-вторых, проект нового постановления дезавуировал персональные оценки, выдвинутые в постановлении против ведущих композиторов. Это называлось «исправить оценки»:

«Вместе с тем оценки творчества отдельных композиторов, данные в этом постановлении, в ряде случаев были бездоказательными и несправедливыми. В опере В. Мурадели „Великая дружба“ имелись недостатки, которые заслуживали деловой критики, однако они не давали оснований объявлять оперу примером формализма в музыке. Талантливые композиторы тт. Д. Шостакович, С. Прокофьев, А. Хачатурян, В. Шебалин, Г. Попов, Н. Мясковский и др., в отдельных произведениях которых проявлялись неверные тенденции, были огульно названы представителями антинародного формалистического направления».

В-третьих, новый проект внес коррективы в трактовку национального вопроса в контексте оперы Мурадели:

«В постановлении, вопреки историческим фактам, было допущено в связи с критикой оперы Мурадели искусственное противопоставление одних народов Северного Кавказа другим». Здесь секретарь ЦК Поспелов зачеркнул продолжение тезиса: «Незаслуженно выдвигались обвинения против некоторых народов, которые якобы были помехой для установления дружбы народов в тот период на Северном Кавказе».

Перед подачей документа в Президиум ЦК Поспелов изменил абзац о главном «виновнике» одиозного постановления. В первоначальном тексте говорилось:

«Неверные положения указанного постановления отражали субъективные оценки произведений искусства и творчества некоторых его деятелей со стороны И.В. Сталина и были проявлением отрицательных черт, характерных для периода культа личности».

В исправленном варианте практический антисталинизм был смикширован, исчезло обобщение о «периоде культа личности»: «Некоторые неверные оценки в указанном постановлении отражали субъективный подход к отдельным произведениям искусства и творчества со стороны И.В. Сталина».

О Жданове не было ни слова. С ним, работавшим в Ленинграде, Хрущев по причине своего безвыездного пребывания в Киеве почти никогда не пересекался. Хрущев Жданова никогда не критиковал. Наконец-то наступила очередь для прощения двух украинских опер, опозоренных в редакционных статьях в «Правде». Для Хрущева это было главным:

«Субъективный подход И.В. Сталина к оценке отдельных произведений искусства проявился также в односторонней и тенденциозной критике опер К. Данькевича „Богдан Хмельницкий“ и Г. Жуковского „От всего сердца“, в редакционных статьях газеты „Правды“, опубликованных по его указанию в 1951 году. Несмотря на то что в либретто и в музыке оперы „Богдан Хмельницкий“ имелись недостатки, неоправданным было утверждение о „крупных идейных пороках“ либретто, написанного известными советскими писателями В. Василевской и А. Корнейчуком, а также обвинения композитора К. Данькевича в беспринципности. Несправедливые упреки, содержавшиеся в этой статье, были повторены затем и в ряде других статей и выступлений. В редакционной статье об опере „От всего сердца“ наряду с правильными критическими замечаниями о музыке и либретто оперы также содержались явные преувеличения и односторонность».

На этом констатирующая часть коррекционного решения завершалась. Главной была резолюционная часть и ее первый, программный и директивный пункт:

«Отметить, что в постановлении ЦК от 10 февраля 1948 года об опере В. Мурадели „Великая дружба“, правильно определившем направление развития советского искусства на пути народности и реализма и содержавшем справедливую критику ошибочных, формалистических тенденций в музыке, в то же время были допущены некоторые несправедливые и неоправданно резкие оценки творчества ряда талантливых советских композиторов, что было проявлением отрицательных черт, характерных для периода культа личности».

Второй и последний пункт был приказом «Правде» и ее главному редактору:

«Признать неправильной, односторонней оценку в редакционных статьях газеты „Правда“ опер „Богдан Хмельницкий“ и „От всего сердца“. Поручить редакции газеты „Правда“ (тов. Сатюкову) на основе настоящего решения подготовить редакционную статью с всесторонним и глубоким анализом основных вопросов развития советского музыкального искусства»[235].

«Тройка» опер оказалась не одинокой в очереди на реабилитацию. Узнав о новом дуновении очистительного ветра ХХ съезда, министр культуры Михайлов 17 мая 1958 г. просит Президиум ЦК КПСС санкционировать выпуск на экран второй серии «Ивана Грозного» Сергея Эйзенштейна с музыкой Прокофьева. Он напоминает о ждановском постановлении ЦК ВКП(б) «О кинофильме „Большая жизнь“», в котором указывалось, что режиссер «Ивана Грозного» «обнаружил невежество в изображении истории, представив прогрессивное войско Ивана Грозного – опричников – в виде шайки разбойников, а самого Ивана Грозного – слабовольным». Теперь же видные советские ученые-историки пересмотрели фильм и «единодушно отметили высокий художественный уровень этого кинопроизведения, режиссерскую, актерскую и операторскую работу». Министерство культуры СССР информировало Президиум ЦК о том, что оно намечало выпустить вторую серию в июне тиражом 500 экземпляров. Это обеспечивало ее одновременную демонстрацию во всех крупных городах страны. В Москве фильм будет показан в десяти кинотеатрах с одновременным возобновлением первой серии. В газете «Советская культура» появится разъяснительная статья. Министерство считало полезным, чтобы «Правда», «Известия» и «Литературная газета» также выступили с рецензиями на этот фильм[236].

Записку и проект музыкального постановления товарищи из Идеологической комиссии ЦК представили в Президиум ЦК 17 мая. Она была разослана как официальный документ за № П1173. У товарищей из Президиума ЦК будет десять дней для того, чтобы вникнуть в судьбы трех советских опер, снятых со сцены в 1948–1951 гг.

В предварительной повестке дня пленарного заседания Президиума ЦК, назначенного на среду 28 мая 1958 г., оперный вопрос шел девятым пунктом (п. 9 «Об исправлении ошибок в оценке опер»). Затем в разметке перечислялись фамилии подписантов записки: Суслов, Мухитдинов, Фурцева, Поспелов. За текст предложенного постановления проголосовали Брежнев, Ворошилов, Игнатьев, Кириченко, Козлов, Микоян, Мухитдинов, Фурцева, Хрущев и Шверник. Из них поправку в виде дополнения представили трое, а именно: Хрущев, фактический второй секретарь ЦК КПСС Кириченко (до недавнего времени Алексей Илларионович работал первым секретарем ЦК КП Украины) и Поспелов. 6 июня зав. Общим отделом ЦК разослал членам Президиума ЦК новое голосование по поводу дополнения «тройки»: «На 2 странице 3 абзац – после слова „опубликованных по его указанию в 1951 году“ вставить: „А, как известно, на Сталина в решении и этих вопросов весьма отрицательное влияние оказывали Молотов, Маленков, Берия“». Далее по тексту. Поправка сделана рукой Хрущева. В оригинале «весьма отрицательное влияние» было «особенно дурным влиянием». Намек на «дурость» Никита Сергеевич решил убрать. Затем зав. Отделом пропаганды ЦК по союзным республикам Леониду Ильичеву поручили отправить в канцелярию Президиума ЦК еще одну поправку. Речь шла о третьем пункте постановления. Он был сугубо организационно-партийным. ЦК предполагал провести краткую и ограниченную по масштабу разъяснительную кампанию на местах: «Предложить обкомам, крайкомам и ЦК компартий союзных республик, Министерству культуры СССР провести в творческих союзах, учреждениях искусств необходимую разъяснительную работу в связи с данным постановлением, имея в виду повышение идейно-художественного уровня советского музыкального искусства и дальнейшее сплочение творческой интеллигенции на основе коммунистической идейности и укрепления связи искусства с жизнью народа». 6 июня Президиум утвердил текст. Вся задержка с редактурой и корректурой объясняет то, что, согласно анналам Политбюро, историческую резолюцию приняли 28 мая, хотя на самом деле только 6 июня. В «Правде» постановление опубликовано 8 июня вместе с огромной редакционной статьей «Путь советской музыки – путь народности и реализма»[237].

В эти судьбоносные дни ШДД с супругой был в командировке в Италии и Франции – первой полноценной поездке в Западную Европу. 4 июня композиторское партбюро собралось на очередное заседание. Из повестки дня очевидно, что товарищам уже был известен факт принятия постановления: «[…] в) о постановлении ЦК КПСС, г) о создании Гимна Советского Союза». Композитор Фере по главному вопросу, почему-то в повестке дня проставленному третьим, сразу предупредил: «Надо предотвратить возможность каких-либо реваншистских настроений, попыток истолковать постановление как отказ от основных идей 1948 года». Хренников тезисно определил границы дозволенного при обсуждении постановления ЦК: «В опере В. Мурадели „Великая дружба“ не было формалистических извращений, это просто слабая опера. Необходимость такого постановления назревала постепенно. Для всех было ясно, что достижения советской музыки до 1948 года нельзя было ограничивать песенным творчеством и киномузыкой. Неверно было также на основе отдельных ошибочных тенденций в творчестве наших крупнейших композиторов обвинить последних в антинародности. В то же время основные идеи постановления 1948 года остаются незыблемыми». Партийный функционер в композиторском союзе Терентьев предупредил: «Надо хорошо подготовить партийное собрание. Провести его на высоком идейном уровне». Однако ввиду взрывоопасности темы и ее «реваншистского» потенциала постановили провести закрытое, а не открытое собрание. Дабы беспартийные горлопаны не испортили своей беспринципной демагогией картины единодушного одобрения. Сообщение о работе над новым (читай – антисталинским) Гимном Советского Союза, о необходимости которого Кремль твердил уже в течение трех лет, также сделал Фере. Срок предоставления музыки и текста установили до 1 июля. Создан штаб по прослушиванию гимнов. Членам партбюро надо принять участие в работе этого штаба. Новый текст для гимна со старой музыкой появится только в июне 1977 г.[238]

В скупых записях протокола чувствуется настроение настороженного ожидания композиторов. Постановление ЦК встречено с некоторым подозрением. Сколько продлится очередная мини-оттепель? Не обернется ли она новой охотой на ведьм и поисками формалистов?

11 июня обсуждение постановления ЦК было поставлено в повестку дня коллегии Министерства культуры СССР. Министр Михайлов в своем выступлении сказал, что «этот документ подкупает своим благородством, своей смелостью, своей принципиальностью». При этом он напомнил, что «субъективизм не может признаваться марксистским методом». Прозвучало важное предупреждение. Полная партийная и государственная реабилитация бывших «антинародных» композиторов отнюдь не означала, что формализму давался «зеленый свет». Директор Московской консерватории Свешников, поставленный на этот высокий пост на гребне ждановского погрома, бдительно засвидетельствовал: «Я был на Брюссельской выставке и своими глазами видел, что такое формализм. В американском павильоне выставлен целый ряд картин, но понять эти картины невозможно. Нарисована коряга, но написано – что это купающаяся женщина. Две краски – зеленая и черная, – оказывается, что это скрипач играет какое-то произведение. И там же разрез огромного дерева, которое привезено из Канады, непонятно – какое это имеет отношение к американскому искусству. Павильон Ватикана – там идет служба. Там много народа, потому это интересно послушать. Думал, что там будут представлены религиозные картины Рафаэля и другие картины Италии. А мы видим уродливо нарисованных и Христа, и богоматерь. Я подумал – что даже и Папа стал формалистом. Единственно, что он не может изменить, – это служить на формалистический лад, – но уже одно то, что он служит не в церкви, а в павильоне – куда народ заходит и уходит – говорит о многом». Вдруг как гром среди неба Свешников задумчиво сказал: «Сейчас Свиридов пишет прекрасные вещи, пишет и ряд других композиторов».

Наученный многолетним горьким опытом участия в подобных закрытых собраниях, приглашенный на заседание коллегии Минкульта ШДД ограничился общими словами: «Я тоже не буду задерживать Ваше внимание. Мне очень понравилось, что новый партдокумент, последнее постановление ЦК КПСС о расцвете советской музыки вызвало здесь на коллегии положительное к себе отношение и деловое обсуждение. Это очень приятно. Я целиком согласен с тем, о чем говорил здесь Арам Хачатурян, что нам нужно смотреть в будущее, и нам нужно сейчас напрячь все свои силы, чтобы создавать музыкальные произведения, которые были бы достойным ответом на замечательную заботу партии о развитии музыкального искусства, и я бы сказал – о развитии всего искусства».

С одной стороны, руководство Министерства культуры совместно с композиторами увидело в постановлении шанс для наступательного лоббирования музыкальной повестки дня. Момент был идеальным, ведь партия и лично Никита Сергеевич проявили трогательную заботу о музыке и композиторах. С другой стороны, товарищи и лично министр Михайлов – опытнейший аппаратчик сталинской школы, бывший когда-то вождем комсомола – осторожничали так же, как это сделают композиторы на своем общем собрании и композиторы-коммунисты на закрытом заседании бюро. Все уже давно привыкли к выкрутасам и сюрпризам Хрущева. Ничего хорошего от них не ждали. Законом выживания стало хладнокровие и спокойствие. Главным было не поддаваться на приманки «нашего Никиты Сергеевича», которые нередко оказывались ловушками и оборачивались неприятностями для поверивших и попавших в них наивных простачков. Коллегия одобрила проект постановления своего собственного министерства. Начальнику Управления музыкальных учреждений Министерства культуры поручили представить в ЦК КПСС конкретные предложения. На осень задумали организовать дни советского музыкального творчества. Затем провести конкурс на лучшее либретто для оперы, балета и оперетты. Счет потеряли этим конкурсам. Издать сборник материалов ЦК КПСС, посвященный искусству. В 1960 г. провести фестивали балетного искусства и Российского хорового общества. Организовать международное кооперативное музыкальное издательство. Устроить конкурс на «лучшую песню наших дней». Наконец, осуществить реорганизацию филиала ГАБТа. Из проекта постановления коллегии Министерства культуры было красноречиво вычеркнуто главное для нашего героя объяснение задуманной (очередной) перестройки музыкального фронта: «…в целях исправления допущенных ошибок в оценке творчества ряда советских композиторов и отдельных музыкальных произведений». Решение Минкульта было до предела обезличено[239]. Разумеется, подавляющая часть этих мероприятий никогда проведена не будет.

Позже в тот же день, 11 июня, в Центральном доме композиторов прошло собрание композиторов и музыковедов Москвы, посвященное постановлению. С докладом выступил Хренников[240]. Подобно тому как после секретного доклада Хрущева о культе личности с его разоблачениями и сенсациями был прилюдно вылит ушат холодной воды в виде постановления «О преодолении культа личности и его последствий», то же самое произойдет и сейчас. После майского постановления немедленно начнется контратака реакции. Ее мишенями будут в очередной раз избраны формализм, модернизм и авангардизм, к которым добавят додекафонию и конкретную музыку. Формально полностью «реабилитируя» давно и с лихвой возвращенных в номенклатурную обойму Шостаковича, Хачатуряна и других, машина Агитпропа немедленно наметила новых идейно-эстетических врагов и мальчиков для биться. На пути бульдозера Агитпропа окажутся молодые композиторы. Время покажет, чью сторону в этом противостоянии займут номенклатурные генералы-композиторы. Железобетонного аппарата или молодых и талантливых детей ХХ съезда?

После полной и окончательной реабилитации творчество композитора получило новый импульс. ШДД делает обработки для хора a capella двух русских народных песен (ор. 104). К чему бы это? На пятьдесят третьем году жизни он впервые проявил себя русским композитором. Ведь «Русскую реку» (ор. 66) самостоятельным решением считать нельзя. Композитор выполнял тогда служебное поручение. Название всей театрализованной программе ансамбля песня и пляски НКВД дали на Лубянке. Ну, не будем об этом. Ведь времена культа личности ушли в прошлое. Тем временем Хрущев, частично отказавшись от сталинской политики тотальной индустриализации и наращивания военно-промышленного комплекса в ущерб развитию легкой и пищевой промышленности, начал грандиозную программу жилищного строительства. В духе времени и подтверждая свой статус художника-гражданина, ШДД пишет жизнерадостную оперетту «Москва, Черемушки» (ор. 105). Новые Черемушки на юге Москвы стали образцовым символом хрущевской политики переселения миллионов сограждан из темных подвалов, гнилых бараков, сырых хибар, землянок, коммунальных каморок в отдельные светлые квартиры с паркетными полами, газом, светом, горячей и холодной водой. Оперетта будет экранизирована и станет одним из хитов кинопроката.

Важной станет для композитора новая редакция и оркестровка оперы Мусоргского «Хованщина», над которой он работал много лет (ор. 106). Партитура станет основой для цветного фильма-оперы режиссера Веры Строевой, сценарий к которому также напишет ШДД. У этого фильма непростая судьба. При Хрущеве цензуру никто не отменял. Она лишь приняла новые формы. Когда работа над фильмом была в полном разгаре, в нее вмешался зав. сектором музыки Отдела культуры ЦК КПСС, профессор, доктор искусствоведения, майор в отставке Борис Ярустовский. 8 апреля 1959 г. главный «музыковед в штатском» сигнализировал руководству партии:

«Ц К КПСС

Считаю необходимым доложить о серьезных недостатках фильма „Хованщина“, подготовленного киностудией „Мосфильм“ (режиссер В. Строева) и показанного на днях на общественном просмотре.

Фильм „Хованщина“ представляет экранизацию известной оперы (того же названия) М. Мусоргского. В опере раскрывается одна из сложных исторических эпох России, первые годы правления Петра, его борьба с консервативными силами старой России, противодействующими проведению петровских реформ. Авторы фильма не сумели исторически правильно осветить этот период, вопреки истории и вопреки замыслу Мусоргского в фильме показывается, как народ, относясь с ненавистью к войскам молодого Петра, скорбит по поводу поражения антипетровских консервативных сил (раскольники, стрельцы и др).

Как известно, Мусоргский не идеализировал Петра, однако в своей опере он достаточно ясно показал историческую прогрессивность многих государственных мероприятий Петра Первого. Музыкальная тема петровской Руси – в опере одна из главных и наиболее впечатляющих. Авторы фильма фактически полностью игнорировали ее.

Представляется также мало целесообразным в настоящее время, в условиях некоторого оживления сектантской деятельности, показывать раскольников в несколько идеализированном освещении, в особенности в последней сцене самосожжения.

С художественной стороны фильм сделан также на недостаточно высоком уровне: он чрезвычайно растянут, в нем мало динамики, обилие однообразных положений. Уже это делает фильм довольно скучным, и можно предположить, что у массового зрителя он, видимо, успеха иметь не будет.

Ввиду того что на постановку фильма уже затрачено 6 миллионов рублей, которые хотя бы в небольшой степени должны быть оправданы прокатом, считал бы необходимым внести в сценарий фильма серьезные исправления, позволяющие восстановить историческую правду и приблизить его к замыслу М. Мусоргского. Только при таком условии фильм может быть выпущен на экраны.

Зав. сектором Отдела

культуры ЦК КПСС (подпись) Б. Ярустовский.

„8“ апреля 1959 г.».

В очередной раз Мусоргский (а значит, и ШДД) стал заложником политической конъюнктуры. В данном случае безудержной антицерковной кампании Хрущева, развязанной им после вступления в должность председателя Совета Министров СССР. Ее острие было направлено против РПЦ, но гнев и ярость верховных властей вызвали и «сектанты», в том числе старообрядцы. В «Хованщине», как год назад в расцвете популярности творчества Есенина, выразившегося в том числе в выдвижении вокально-симфонической поэмы «Памяти Сергея Есенина» Георгия Васильевича Свиридова на Ленинскую премию по литературе и искусству, идеологическая полиция увидела пропаганду исконно русских ценностей. Ответная реакция бури и натиска была предсказуемой.

12 мая зав. сектором киноискусства Отдела культуры ЦК КПСС А.Н. Сазонов отрапортует ЦК КПСС, что «Министерство культуры СССР учло основные замечания, высказанные в данной записке, и внесло соответствующие исправления в фильм „Хованщина“».

Режиссер фильма и вместе с ШДД соавтор сценария Строева и старший редактор (цензор) Н. Рудакова подробно описали цензурные выемки, вычерки и изменения в готовом фильме:

С П Р А В К А

В фильме «Хованщина» произведены следующие исправления и сокращения:

1. В экспозиции фильма введен дополнительный дикторский текст, уточняющий и характеризующий историческую эпоху и расстановку борющихся сил Хованщины. Усилена также тема бесправия народа.

2. Устранена неточная формулировка в дикторском тексте, характеризующая молодого Петра.

3. В 3-й части сокращена сцена выезда Хованского на Красную площадь.

4. В 5-й части сокращены сцены с Досифеем на площади, первая половина хора раскольников и выезд князя Голицына.

5. Исключена сцена ссылки стрельцов после стрелецкой казни.

6. Заново перемонтированы сцены «самосожжения» Досифея в скиту. Совершенно перемонтирован финал фильма, где теперь подчеркнуто, что народ не принимает акцию самосожжения и не идет за раскольниками.

7. Фильм завершается новым дикторским текстом, где говорится о прогрессивной роли Петра в истории России и о том, что перед народом лежит свой особый путь, когда сам народ поднялся в богатырской силе своей за подлинный рассвет[241].

В таком исправленном и дополненном виде фильм вышел на экраны страны. Шостакович еще раз столкнулся с непреклонной установкой индустрии по непроникновению тайн в печать. Даже если речь шла о метафоре и о Петровской эпохе. Секрет передачи власти (современники могли рассмотреть аллюзии на борьбу за трон после смерти Сталина) и механизмы борьбы за власть были, оставались и всегда будут тайнами особой государственной важности. Десятилетие хрущевщины было тому весомым и зримым подтверждением. Композитор смирился и на этот раз, внеся все продиктованные Ярустовским поправки и изменения в сценарий и музыкальное оформление фильма.

Концерт № 1 для виолончели с оркестром (ор. 107) стал элементом большого политического торга накануне ответственной командировки в США. Квартеты № 7 (ор. 108) и 8 (ор. 110) и отчасти «Сатиры (картинки прошлого)» были данью личному. Никакой цензуре они, разумеется, подвергнуты не были. Совместный советско-восточногерманский фильм Лео Арнштама «Пять дней – пять ночей» (ор. 111) о спасении войсками победоносной Красной армии сокровищ Дрезденской галереи рождался долго. Во время работы на кинопартитурой летом 1960 г. в жизни композитора наступит водораздел.