Список доказуемых корреспондентов Сталина в общих чертах известен. Это те, кто написал вождю письмо и отправил его по почте и по адресу. Те, чье письмо было получено на Старой площади или в Кремле, внесено в журнал входящей корреспонденции, прочитано в Особом секторе ЦК, перепечатано на машинке в случае его нечитабельности, включено в сводку и подано на рабочий стол вождя. В идеале Сталин на прочитанном письме ставил свою резолюцию или оставлял комментарий в виде междометий или подчеркиваний, которые затем изучались и осмысливались в его канцелярии. По сталинским резолюциям немедленно давались поручения и указывалась степень срочности исполнения.

Остались фрагментарные ежемесячные сводки таких писем, так называемые рапортички и альбомы резолюций Сталина. Не полностью и не за все годы сталинского правления. Например, альбомы за годы Великой Отечественной почему-то остаются на секретном хранении. На некоторых письмах рукой Поскребышева написана фамилия одного из руководителей высшего ранга – члена Политбюро (Жданова, Маленкова, Молотова и др.), которым переправлялось письмо. Ставились номер и дата рассылки, инициал Поскребышева. В кремлевской канцелярии это было равнозначно тому, что поручение дано самим вождем. Это отнюдь не означало, что жалоба, донос или просьба о помиловании автоматически выполнялись. Но было гарантией того, что по «поручению» будет дан вменяемый ответ. В абсолютно подавляющем большинстве случаев письма не доходили до главного адресата. Ведь Сталину писала вся страна, от мала до велика. Самым высшим знаком высочайшего внимания к просьбе или обращению был личный ответ вождя. Он мог быть односложным, кратким (одна-две фразы) или подробным. Лишь тогда и исключительно в тех случаях, когда все перечисленные условия выполнялись, можно говорить о том, что «письмо имярек Сталину» – свершившийся и доказуемый факт. Найденные в старом чемодане на заброшенном дачном чердаке или сохранившиеся в личных архивах, переданных на государственное хранение, неотправленные гневные или слезные письма вождю и их черновики таковыми не могут считаться по определению.

В 1994 г. ленинградский музыковед Исаак Гликман, публикуя письма Шостаковича в свой адрес, отмечал, что «композитор не собирал и не хранил писем своих корреспондентов, побуждая их следовать его примеру». Зато главный адресат советской страны многие письма хранил, ставя на них приказы: «В мой архив. Ст.» или «Т. Поскребышеву. В мой архив. И. Стал.». За этими пометами часто следовала отметка об исполнение приказа. В начале нулевых при передаче из Кремля (Архива Президента РФ) на государственное хранение в РГАСПИ т. н. личного фонда Сталина были обнаружены несколько писем Шостаковича к лучшему другу советских музыкантов. Эти лаконичные документы ценны вдвойне, потому что ШДД не оставил других свидетельств о своих письменных обращениях к Сталину.

Трудно сказать, где в жизни и деятельности Сталина проходила граница между личным и общественным. Что касается его многоликих атрибутов великого вождя, трудно определить, где кончалась территория генералиссимуса, секретаря ЦК ВКП(б) и председателя Совета народных комиссаров (Совета Министров СССР), а в годы войны председателя Государственного комитета обороны, Верховного главнокомандующего и народного комиссара обороны товарища Сталина и начинался внутренний мир гражданина Джугашвили. Он был един во всех ипостасях. Демаркационные линии между обращениями «Дорогой товарищ Сталин» и «глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович» были смыты.

Четыре известных письма Шостаковича Сталину, написанные и отправленные в 1946–1950 гг. – особо ценная эпистолярная мини-группа. О них можно с полной уверенностью сказать, что Сталин их получил и прочитал. На них остались его собственноручнные пометы. Хотя развернутых решений мы не видим, но проставлены лаконичные пометы: «В мой архив». Эти письма сохранились в личном архиве Сталина, который он бережно собирал, культивировал и лелеял с первой половины 1920-х годов. Вождь завещал эти документы потомкам, в том числе и для того, чтобы они создавали в глазах будущих поколений именно тот образ человека и государственного деятеля, который и хотел оставить о себе после смерти. Их внимательное прочтение, вплоть до последней точки, обращение внимания на каждую деталь при расшифровке текста и его комментирование поможет понять послевоенную биографию композитора, да и всю вторую половину его жизни московского периода.

27 мая 1946 г. ШДД напечатал на пишущей машинке:

«ДОРОГОЙ ИОСИФ ВИССАРИОНОВИЧ,

Сегодня я говорил по телефону с тов. Л.П. Берия. Он мне сказал, что говорил с Вами о моих делах, насчет которых я ему писал.

Лаврентий Павлович сказал мне, что Вы отнеслись к моему положению очень сочувственно. Все мои дела налаживаются великолепно. В июле я получу квартиру из 5 комнат. В июле дачу в Кратово и кроме того получу 60 000 рублей на обзаведение. Все это меня чрезвычайно обрадовало.

Прошу Вас принять мою самую сердечную благодарность за внимание и заботу. Желаю Вам счастья, здоровья и многих лет жизни на благо нашей любимой Родины, нашего великого народа.

Композитор

(подпись) Д. Шостакович.

27 мая 1946 г.»[181].

Машинопись текста обеспечила то, что при подаче Сталину письмо не требовало перепечатки. Автографы ШДД читаются с трудом. В письме автор говорит об обещанных ему трех вожделенных и недосягаемых для подавляющего большинства советских людей подарках: пятикомнатной квартире, подмосковной даче с участком и 60 тысячах рублей на «обзаведение». Квартирный, дачный и денежный вопросы оставались в послевоенной Москве такими же жгучими, что и в Москве довоенный, когда они были изучены Михаилом Булгаковым в процессе работы над романом «Мастер и Маргарита» и фактически объявлены основными проблемам советской жизни.

Письмо ШДД Сталину предсказуемо рождает много вопросов. Когда оно было написано и отправлено? 27 мая 1946 г. или 28-го? На машинописи четко проставлена первоначальная дата «28 мая 1946 г.». Затем «8» исправлена черными чернилами на «7». Сам композитор передвинул стрелки часов на 24 часа назад или исправления сделаны кем-то другим? По какой причине? Как это письмо оказалось на столе у Сталина? Послано обычной почтой? Ведь она в СССР работала исправно. Ее слаженность была гордостью и достижением Наркомата, а с апреля 1946 г. Министерства связи СССР. Шостакович мог легко отправить письмо в Кремль, как это делали миллионы советских граждан, купив конверт, наклеив марку, написав адрес и фамилию адресата «куда, кому» (Москва, Кремль, товарищу Сталину) и обратный адрес «от кого» (Москва, Центр, улица Кирова, 21). Можно было бы поиграть в конспирацию и опустить письмо в любой почтовый ящик, которыми изобиловали московские улицы. Или для вящей безопасности почтового отправления, отстояв очередь, сделать это лично в окошке с надписью «Заказная корреспонденция» другого отделения связи. Оплатить установленный тариф и взамен получить квитанцию. Еще одной формой связи была заказная почта с уведомлением. Отправителю, заполнившему бланк, гарантировалось, что экспедиция ЦК ВКП(б) на Старой площади возвратила бы ему казенную справку о получении его письма. В случае с почтовой корреспонденцией гражданина ШДД была одна деталь, связанная с московской географией. На улице Кирова (бывшей и нынешней Мясницкой) он с 1943 г. жил (дом № 21) почти напротив здания Главного московского почтамта (дом № 26). Отправителю не пришлось бы ехать на трамвае или спускаться по эскалатору на подземную станцию метро. Нужно было всего лишь перейти улицу и войти в серое здание венского модерна. 27–28 мая 1946 г., в зависимости от наличия очереди и времени дня, его письмо к Сталину быстро бы ушло по назначению.

Каждый год количество писем Сталину увеличивалось если не в геометрической, то в арифметической прогрессии. Какова была вероятность, что в этом потоке письмо быстро дойдет до адресата, а, главное, будет ему доложено? Микроскопическая. Ведь экспедиторов в почтовом отделении на Старой площади никто не предупреждал о том, чтобы следить за получением письма от гражданина Шостаковича и немедленно доложить о нем начальству. Увы, приходится сделать вывод о том, что отправка открытой почтой письма с подобным содержанием, да еще с полусекретной информацией и с упоминанием таких людей, была бы эпистолярным суицидом. А сумасшедшим ШДД никогда не казался.

Второй вариант этого почтового приключения мог быть разыгран по месту постоянной работы композитора или в кабинетах общественной организации, с которой он был профессионально связан и числился членом Президиума ее Оргкомитета. В случае выбора подобного решения, ШДД попросил бы официальный бланк с грифом Московской государственной консерватории и напечатал бы текст, который начинался бы словами: «Сегодня я говорил по телефону с тов. Л.П. Берия». Затем профессор пришел бы в канцелярию директора консерватории, своего давнишнего друга профессора Шебалина. Виссарион Яковлевич, конечно, пошел бы навстречу композитору и помог бы отослать письмо в качестве полуофициального документа консерватории и для этой цели выдал бы конверт с грифом государственного бюджетного учреждения культуры. Вполне вероятно, что он с восторгом бы отнесся к его оптимистическому содержанию, этому очередному сталинскому чуду и искренне порадовался бы за товарища. А возможно, испытал бы определенную зависть. Допустим, что произошло именно так. Письмо отправили из канцелярии директора консерватории. Но такой сценарий означал бы ведомственный абсурд, который в столь чувствительной к бюрократическим нюансам, административным юрисдикциям и пределам полномочий системе, каковой была советская, не ускользнул бы от читчиков письма в Особом секторе. Московская государственная консерватория была «предприятием» Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР. Записка, подписанная профессором консерватории, в случае появления вопросов или необходимости уточнения ее содержания могла бы быть возвращена в секретариат комитета или в ту же консерваторию. В процессе частичной или целиком и полностью верификации информации о решении Сталина, о письмах к Берии и звонках от Берии эта тайная история могла бы стать достоянием третьих лиц. Формально секретным письмо не было. Но ведь монаршая милость по отношению к Шостаковичу не рекламировалась, на полосах «Советского искусства» о ней не сообщалось, а потому как минимум гриф «Не для публикации» и «Для служебного пользования» на этом письме все-таки подразумевался. Да и вряд ли сам ШДД был бы счастлив от разглашения в стенах консерватории доверительного характера своих взаимоотношений со всемогущим Маршалом Советского Союза Лаврентием Берией.

Следующей по счету организацией, спонсирующей доставку письма Шостаковича Сталину, мог бы стать Союз советских композиторов СССР. По линии своей общественной работы композитор имел право отправить письмо через канцелярию Оргкомитета ССК СССР из здания на 3-й Миусской улице, 4–6. ШДД был не просто рядовым членом союза, а принадлежал к правлению и его Президиуму – узкому кругу руководства, своеобразному генеральному штабу советского композиторского фронта. Проехав светлым майским днем на своей автомашине М-1 или на трамвае «Аннушка» по Бульварному кольцу, а затем пройдя пешком по улице Чехова… Или на метро от станции «Кировская» до станции «Маяковская» или «Белорусская» с пересадкой на станции «Охотный Ряд», а затем пешком до серого дома-крепости. Здесь бы он проделал ту же самую работу с бланком, конвертом и отправил бы письмо через канцелярию родного Союза композиторов. В данном случае если не престарелый председатель Оргкомитета Рейнгольд Глиэр, который в силу преклонного возраста и болезней на работе появлялся редко, то его молодой, жизнерадостный и деятельный заместитель Арам Хачатурян, очаровательный председатель Музфонда Вано Мурадели, а тем более близкий соратник композитора и директор Музфонда Левон Атовмян также от души порадовались бы счастливому разрешению квартирно-дачно-денежных вопросов близкого соратника и единомышленника. Заметим, что получаемая не по линии Комитета по делам искусств (через консерваторию) и не через Союз композиторов и Музфонд пятикомнатная квартира (в действительности это будут две квартиры, соединенные в одну) решила бы вопрос с жилплощадью для семей нескольких композиторов, которые годами, если не десятилетиями простаивали в бесконечных и неподвижных очередях ожидания. Таких по Москве были десятки, если не сотни. Однако письмо не было отправлено и по линии общественной работы композитора. Так как же оно попало на стол с зеленым сукном в кремлевском кабинете вождя с видом на колокольню Ивана Великого?

Вероятно, потомки так никогда не узнали бы разгадки того, как это уникальное письмо оказалось в Кремле. Уникальное потому, что оно перечеркивает жирной крестовиной тот гротескный и в чем-то карикатурный образ композитора-мученика, внутреннего эмигранта, латентного антисоветчика, антисталиниста, «совести нации», «великой души», образ ранимого и раненого гения, который десятилетиями, обняв пресловутый чемоданчик с тюремными принадлежностями, ждал на ступеньках лестницы у железной двери лифта неминуемого ареста, железных нар в тюремной камере, ночных многочасовых допросов, приговора бессудного суда, «тройки» или особого совещания и товарного вагона в гулаг. Как один документ может перевесить тонны легенд и мифов развесистой клюквы! Итак, подведем предварительные итоги. Письмо было написано Шостаковичем, отправлено, получено и прочитано вождем и отправлено в личный архив в Особом секторе ЦК. Сомнений в этом нет. В отличие от мифического чемоданчика, который безуспешно ищут в виртуальных чуланах, письмо навечно отложилось в архивном деле «Переписка Сталина И.В. и письма лиц на букву „Ш“ (разные)», сформированном к 100-летию со дня рождения вождя и хранившемся в фонде Сталина в Шестом секторе Общего отдела ЦК КПСС (это архив Политбюро ЦК), затем последовательно в архиве Президента СССР и в архиве Президента РФ и, наконец, на государственном хранении в федеральном бюджетном государственном предприятии «Российский государственный архив социально-политической истории». Его полный архивный шифр: РГАСПИ. Фонд 558, опись 11, единица хранения 831, лист 68.

Что можно ответить на вопрос о форме доставки письма Шостаковича вождю? В личном архиве Сталина редко хранили конверты и почтовые квитанции, которые позволили бы дотошным потомкам с достоверностью узнать, каким образом эпистола оказалась в Особом секторе. По почте, через сердобольного посредника, или ходатай оставил в окошке у Кутафьей башни, как Анна Ахматова в ноябре 1935 г. На многих письмах ставили штампы с порядковыми номерами и датами их поступлении в Особый сектор или в Техсекретариат Оргбюро ЦК ВКП(б). Реестры этих номерных писем, если они сохранились, на момент написания книги неизвестны. На письме Сталину, кроме отчеркнутого синим карандашом рукой неизвестного на полях последнего культового абзаца и подчеркнутой таким же карандашом фамилии («Д. Шостакович»), таких помет и штампов нет.

Но остался другой след, важный для понимания той конспиративной и засекреченной двойной и тройной жизни, которую с юных лет вел композитор. Кто-то из кремлевских архивистов сохранил сопроводительную записку к этому письму, которая при первой публикации писем Шостаковича к другу в 2003 г. не была опубликована автором этой биографии. Записка дает возможность, как это часто бывает при восстановлении цепочки событий, вывести формулу поведения индивидуума в условиях конкретной общественно-политической формации. Для хроники жизни и творчества композитора она имеет значение. Мы обратили внимание на то, что на письме изменена дата его написания. С 28 мая на день раньше – на 27-е. Почему? Потому что ШДД нашел весьма оригинальный способ отправки письма главному адресату Советского Союза. Не обычной почтой, не из консерватории и не из Союза композиторов, не через ходатая. Наконец, не через экспедицию ОГПУ-НКВД-МГБ на Кузнецком Мосту. 28 мая заместитель директора Института истории искусств Академии наук СССР В.Д. Зельдович на официальном типографском бланке института, заверенном в канцелярии под номером 172/8, пишет в «Секретариат Председателя Совета Министров СССР И.В. Сталина А.Н. Поскребышеву» следующее письмо: «Уважаемый товарищ. По просьбе Д.Д. Шостаковича при сем препровождаю Вам его письмо Иосифу Виссарионовичу». Должность. Подпись. В.Д. Зельдович. Итак, для отправки исторического письма с согласием на предложенный Берией пакет материальных благ и с «самой сердечной благодарностью за внимание и заботу» в адрес Сталина ШДД выбирает идеальный, с его точки зрения и с точки зрения организации, путь специальной связи. Он идет в основанный в 1944 г. при отделении истории и философии Академии наук СССР Институт истории искусств. Неожиданное решение. ШДД и Академия наук. Как не вспомнить Александра Блока:

При Сталине академия превратилась в своеобразное правительственное ведомство (мегаминистерство) по делам науки. Она пользовалась правом засекреченной фельдъегерской связи, работавшей в системе органов государственной безопасности при Административно-хозяйственном управлении НКВД СССР. Фельдъегерь при пистолете системы Токарева образца 1930 года в кобуре, с рюкзаком на спине для спецкорреспонденции приходил по указанному адресу, забирал почту и отвозил письма адресатам. Осип Мандельштам мечтал: «И к нему, в его сердцевину, я без пропуска в Кремль прошел». Мечта Мандельштама стала реальностью для Шостаковича. Без пропуска прошел в святая святых. Его письмо достигло Сталина с помощью зам. директора академического института. Директором был академик Игорь Грабарь, но и он не обязан был знать о чудесной корреспонденции.

Это и объясняет то, почему Шостакович изменил дату своего письма, отодвинув ее на один день назад. Это давало ему хронологическое алиби для передачи письма с благодарностью. Владимир Давыдович Зельдович (1901–1981) когда-то в течение семи лет был личным секретарем и доверенным лицом наркома просвещения Луначарского. После опалы и смещения Анатолия Васильевича с министерского поста в 1929 г. он занял пост директора Центрального дома художественного воспитания детей. В конце 1940-х музыковед и активная общественница Тамара Ливанова в письме Жданову обвинит академика Грабаря в том, что он окружил себя «темными дельцами коммерческого типа». Помимо Ильи Зильберштейна и Абрама Эфроса назовет Зельдовича. На конверте не осталось никаких почтовых штампов. Не должно оставаться недомолвок. Не нужно опущенных долу стыдливых глаз. Шостакович обладал правом пользоваться спецсвязью НКВД. Чем он и воспользовался на законных для него основаниях. Иначе бы Зельдович не допустил его в оберегаемый кабинет. Это замечания по форме чудесного письма.

Содержание письма также уникально для жанра обращений к вождю. Прежде всего тем, что оно раскрывает механизм ходатайств и челобитных высшему лидеру, принятия им решения, его законодательного оформления и сообщения об нем ходатаю.

«Сегодня я говорил по телефону с тов. Л.П. БЕРИЯ». Не «тов. Л.П. Берия говорил со мной» и не «тов. Л.П. Берия позвонил мне», а «я» (Шостакович) говорил по телефону с вице-премьером, маршалом и членом Политбюро. Кто кому позвонил, остается неизвестным.

«Он мне сказал, что говорил с Вами о моих делах, насчет которых я ему писал». Разберемся с тем, кто из деятелей культуры, когда и по какому поводу чаще всего писал Берии? Было ли это обычной практикой, как в случаях апелляций к премьеру (затем первому вице-премьеру) Молотову, который занимался вопросами советской культуры и искусства по долгу службы? К Берии прежде всего обращались, когда речь шла о предметах в его исключительной компетенции. Это – закавказские и грузинские дела (все), внутри- и внешнеполитическое положение в странах, которые граничили с советским Закавказьем и Средней Азией (Иран, Турция, Афганистан). Разумеется, в его адрес поступали аналитические записки, сигналы и доносы в области литературы и искусства. Их он нередко пересылал по принадлежности коллегам по Политбюро. 29 декабря 1945 г. Берия оставил пост наркома внутренних дел, но письма к нему продолжали идти по инерции. У маршала оставалось право подписи под распоряжениями Совета Министров. Например, 28 марта распоряжением СМ № 4106, подписанным Берией, предусмотрено дополнительно в первом квартале выделить 150 тысяч рублей на реконструкцию Театра русской оперетты в Баку за счет неиспользованных ассигнований по другим объектам строительства Азербайджанской ССР[182]. Какое отношение к этой закавказской тематике имеет Шостакович? Кроме его интереса к грузинской советской музыке и культурной жизни, никакого. За интерес к Грузии пятикомнатную квартиру в Москве и дачу в Кратове не давали. Поэтому грузинский след в царском подарке следует отмести.

Ответ на конкретный вопрос о том, какие головоломки Лаврентий Павлович решал с 27 по 29 мая 1946 г. на посту заместителя премьера, когда с его подачи Сталин подписал распоряжение Совета Министров СССР № 6968-р о материальном обеспечении композитора Д.Д. Шостаковича, требует проведения определенных археографических действий. Это поможет разрешить загадку, почему профессор Московской консерватории, композитор, орденоносец, лауреат трех Сталинских премий вел переговоры по телефону именно с Берией, а не с другими заместителями председателя Совета Министров СССР. Почему не с лучшим другом и помощником советских музыкантов Молотовым или не с Вознесенским, который руководил социальным блоком правительства после отставки Розалии Землячки.

Разбирательство подтвердит, что четырехкомнатная квартира (№ 48) семьи ШДД в доме № 21 по улице Кирова, в которой он жил с весны 1943 г., располагалась на территории империи Берии. В 1942 г. здесь обосновался Московский механический институт боеприпасов, позднее преобразованный в Московский инженерно-физический институт. МИФИ был флагманом отечественной атомной промышленности, созданной одним из маршалом Победы – Берией. Сосредоточившись в декабре 1945 г. по приказу Сталина на «деле номер один» (создании советской атомной бомбы), Берия продолжал курировать по правительственной линии наркоматы (министерства) военно-промышленного комплекса. 17 февраля 1946 г. он и Маленков запросили разрешение Сталина на преобразование Наркомата минометного вооружения в Наркомат машиностроения и приборостроения, а Наркомат среднего машиностроения – в Наркомат автомобильной промышленности[183].

Период для подачи прошения на высочайшее имя между решениями по разукрупнению МВД, создания МГБ в начале мая 1946 г. и по МИДу в конце месяца был просчитан ШДД с безукоризненной точностью. С годами уникальная способность композитора улавливать конъюнктуру достигала невиданного в истории русской культуры совершенства. Тот первый послевоенный май стал для композитора особым месяцем не только из-за исключительного монаршего подарка. Председатель Музфонда Левон Атовмян будет вспоминать: «Я пропустил один эпизод. Это было в мае 1946 года, в день 20-летия первого исполнения Первой симфонии (по существу, начала творческой жизни и деятельности Шостаковича). Так как к этому времени он почему-то остался без денег, я выписал ему возвратную ссуду (довольно крупную) и по его просьбе снял в „Арагви“ банкетный зал (№ 7). На банкете было свыше 50 человек и не только музыканты. Угощали отменно, настроение у всех было веселое, праздничное. По окончании банкета Шостакович дал официантам 500 рублей. Я недоумевал по поводу такой щедрости, но Шостакович заявил: „Их труд очень сложный, попробуй столько часов стоять и бегать по лестницам вверх и вниз и при этом быть услужливыми“[184].

Грузинский ресторан „Арагви“ напротив здания Моссовета на Советской площади находился в подвале бывшей гостиницы „Дрезден“. Из-за культа в сталинской России Грузии и грузинской кухни, ее яств и вин „Арагви“ стал излюбленным местом встреч и банкетов как для советской элиты, так и для иностранных дипломатов. Обед или ужин, а тем более банкет на пятьдесят человек именно в этом мраморном подвале сам по себе был своеобразным выражением преданности вождю. Внимание к „сложному труду“ официантов могло объясняться и другими, для служебного пользования, причинами. Видный советский ученый-востоковед Георгий Ильич Мирский десятилетия спустя отметит в своих мемуарах такую деталь: „Впоследствии мой однокашник, работавший в ресторане „Арагви“ метрдотелем, рассказывал мне, что самое трудное даже не то, что ломаешь голову – как разместить посетителей, а то, что потом всю ночь надо сидеть, расшифровывая пленки“[185]. Банкет на пятьдесят персон композитор устроил авансом, предполагая, что инвестиция вскоре будет окуплена сторицей.

Тем временем написанное ШДД благодарственное письмо вождю с согласием принять монарший подарок было переправлено по каналам спецсвязи в другие помещения Кремля, в Управление делами, где готовились постановления правительства. 29 мая выходит распоряжение Совета Министров СССР.

Совет Министров СССР

Распоряжение № 6968-р

От 29 мая 1946 г. Москва, Кремль.

1. Обязать Мосгорисполком (т. Попова):

а) предоставить в июле 1946 года композитору Шостаковичу Д.Д. 5 комнатную квартиру в доме № 37/45 по Можайскому шоссе;

б) передать в недельный срок композитору Шостаковичу Д.Д. в собственность благоустроенную дачу с участком в Кратово.

2. Выдать композитору Шостаковичу Д.Д. на хозяйственное обзаведение 60 тыс. рублей.

Председатель Совета Министров Союза СССР И. Сталин

Разослать: Могорисполком (т. Попову) – полностью, Министерство финансов (т. Звереву) – полностью. Композитору – Шестаковичу»[186].

Чернильная черта под фамилией Сталина при отсутствии его оригинального автографа, но при одновременной подписи управделами Совмина Я. Чадаева, по всей видимости, означала, что Сталин видел этот документ и с ним согласился[187]. В тематических папках по «Группе культуры» Управделами СМ за 1946 год, на которые отсылает подлинник распоряжения СМ СССР «д. 47—1» (дело № 47, папка № 1), сохранившихся в ГАРФе (в том числе строительство, финансирование, материально-техническое обслуживание), не обнаружено справочных материалов к «делу Шостаковича». В конце 1970-х годов по приказу председателя КГБ Юрия Андропова документы, связанные с этим ведомством, были изъяты из бывшего ЦГАОР СССР. Также не выявлено следов подготовки и шлифовки этого документа в бывшей секретной части фонда УД СМ. В идеале нужно было бы обнаружить черновик (варианты) подлинника. На существование первоначального проекта указывает зачеркнутая помета: «Госавтоинспекции – пункт 3». Это говорит о том, что скелет черновика был другим. В нем было по крайней мере три пункта. В том неведомом нам документе второй параграф был каким-то приказом начальнику тыла Советской армии генералу армии Хрулеву. Он был главным наместником в деле распределения трофейных немецких автомобилей. Речь могла идти или о новой машине, или о гараже, или о даче на территории запасников Министерства вооруженных сил. Шостакович по решению правительства от 1944 г. уже владел машиной М-1, непрестижной и советского производства. Композитор засуетился по автомобильному вопросу в конце зимы – начале весны. 2 марта 1946 г. Молотову было доложено по разделу «О выделении автомашин»: «1. Дм. Шостакович (композитор) Москва. По распоряжению В.М. получил в свое время в личное пользование легковую машину М-1. Вследствие изношенности частей, машина оказалась малопригодной для эксплоатации. Просит разрешить ему получить с Горьковского автозавода новую машину». Молотов собственноручно пишет: «За»[188]. Но то был советский автомобиль. Не модный. На вторую половину 1945–1947 года в СССР пришелся невиданный всплеск массовых соревнований в получении трофейных автомобилей, которые стали поступать в СССР из поверженной нацистской Германии. Самым быстрым способом добиться подарка было обращение к генералу Хрулеву. Берия выступит благодетелем в схожей истории с кинорежиссером Чиаурели и попросит об этом МВС и того же Хрулева. 7 января 1947 г. помощник Берии Григорий Ордынцев «согласно договоренности» посылает начальнику документы, представленные кинорежиссером по вопросу о передаче ему легковой автомашины для личного пользования[189]. «Передача» – это не продажа. Хрулев выдавал немецкие автомобили из трофейного фонда бесплатно.

Возможно, изначально Сталин и Берия хотели подарить ШДД трофейную машину. Но они знали, что относительно недавно композитору был подарен элитный советский автомобиль. Прекрасно зная об этом, они могли повести с композитором игру, проверяя его на «вшивость» и на податливость к коррумпированности. Клюнет ли он на приманку второй машины и тем самым еще более завязнет в трясине мещанского болота, или его высокий морально-политический облик устоит. Сталин обожал подобные игры и дразнил материальными привилегиями податливую на коррумпированность культурэлиту. Литературовед Александр Иванович Овчаренко запишет одно свидетельство обласканного Сталиным писателя Леонида Митрофановича Леонова: «Сталин спросил у него: „Леонов. Вы говорили о даче. Сейчас освобождается дача Каменева. Не займете?“ Я ответил, что не хочу ничем быть связанным с этим именем. Он засмеялся и сказал: „Я тоже так думаю“»[190]. Леонов получит ритуально незапятнанную дачу. А Шостакович, мудро отказавшись от трофейной машины, спас себя от подозрения в накопительстве и стяжательстве. Тогда-то быстро изготовили новый вариант распоряжения правительства. Из двух пунктов и без приказа начальнику тыла и Госавтоинспекции.

Прохождение данного решения по коридорам правительственных инстанций, несмотря на подпись Сталина, курировал Берия. Это подтверждает не только собственноручное признание ШДД, но и соседние по времени и месту распоряжения СМ, подписанные Лаврентием Павловичем. Р-СМ от 29 мая о материальном благополучии Шостаковича имеет порядковый номер № 6968-р. Посмотрим на ближайших рассекреченных соседей этого эдикта. № 6961-р от 30 мая также подписан Берией: «Отпустить из союзного бюджета по статье „разные расходы“ на премирование отличившихся работников в размещении государственного займа восстановления и развития». Подпись Берии стоит на № 6967-р «О поставках оборудования Министерству машиностроения и приборостроения», а далее без остановок. № 6973-р («Минфину 1 кг. 360 грамм серебра»), № 6974-р (об организации техникума в Риге), № 6975-р (об автомобильной промышленности), № 6979-р (о заводе № 416), № 6981-р (по Министерству черной металлургии). Почти все правительственные решения за конец мая говорят о том, что на хозяйстве в те дни там «сидел» кремлевский маршал. Отрадно, что у ШДД именно на эту неделю выпала счастливая идея обратиться с прошением. Но совпадение ли? Не предупредили ли его, что обращаться нужно именно тогда?

Другая группа вопросов, решенных Берией в те дни конца мая, заполнила списки первоочередных дел, на которые намечалось выделение средств по линии госбезопасности. Касса ГУЛАГа была полна. Рабочая сила была безбрежной. В порядке шефства главный куратор невидимого и атомного фронтов мог подсобить проектам культурного строительства. 28 мая старший помощник зав. секретариатом Совета Министров СССР Виктор Тепферов докладывает маршалу о том, что «проектом плана подрядных работ на 1946 год Госпланом СССР намечено Комитетом по делам искусств 36 млн. 900 тыс. рублей (…)». Денег не хватает. Нужно помочь изыскать средства. Примечательно еще одно подписанное Берией в те дни распоряжение – № 6930-р: «1. Сохранить пожизненно, в виде исключения, право на получение авторского гонорара в размере 50 % за издание и исполнение произведений поэта С.А. Есенина за его матерью – Т.Ф. Есениной и женой – С.А. Толстой-Есениной. 2. Обязать Мосгорисполком в месячный срок предоставить жилую площадь в Москве матери поэта С.А. Есенина – Т.Ф. Есениной и его сестре А.А. Ильиной»[191].

История с высочайшим правительственным рескриптом для ШДД не ограничивалась документооборотом. Берия лично позвонил по городскому телефону композитору для того, чтобы заранее услышать подтверждение того, что он примет дарованные ему льготы. Не следует исключать, что разговор записывался на магнитофон. Ведь еще до войны НКВД щедро закупал новейшую звукозаписывающую технику и аппараты для шпионских прослушек.

Свидетелем телефонного разговора 27 (28) мая между Шостаковичем и Берией оказался уже упомянутый капитан административной службы Советской армии Атовмян. Годы спустя Левон Тадевосович будет вспоминать:

«Зазвонил телефон: говорил с Шостаковичем Берия и сообщил, что по указанию Сталина композитору предоставляется новая, большая квартира, зимняя благоустроенная дача, автомобиль и деньги в размере 100 000 рублей. Шостакович начал было возражать:

„Позвольте, у меня есть машина, с которой я сейчас с трудом справляюсь из-за бензина“. – „Откуда у Вас машина?“ – „Мне выдали ее по наряду В. Молотова“. – „Но Молотов не подарил Вам машину, а, видимо, продал ее“. – „Ну, конечно, я за машину заплатил деньги“. – „Ну вот, видите, а Сталин приказал не продать, а подарить машину Вам“. Был спор и по поводу денег. Шостакович заявил, что он в состоянии заработать на жизнь и потому деньги ему не нужны, на что Берия возразил: „Но это же подарок! Если Сталин подарил бы мне свой старый костюм, я ни за что бы не отказался и поблагодарил бы его за этот подарок. Да и кроме того, деньги Вам потребуются для переезда, обзаведения и на другие расходы“».

Но Атовмян утаивает главное. Это Шостакович написал Берии о своих проблемах. Маршал позвонил в ответ на это письмо. А где же главное? Сообщение Берии о том, что маршал говорил о «делах» композитора с самим генералиссимусом? Это вызывает сомнение в том, присутствовал ли на самом деле капитан административной службы при разговоре «рядового» Шостаковича с маршалом. Атовмян продолжал рассказ о подаренной квартире о пяти комнатах: «Квартиру выбирала Нина Васильевна, ей пришлось объединить две смежные, и несколько переоборудовать их: например, соединить две комнаты в одну для кабинета Шостаковича»[192].

Здесь капитан Атовмян также был недостаточно информирован, или доверился санкционированным «утечкам информации» и легендам о квартирных поисках первой женой композитора. Правительственное распоряжение однозначно и безоговорочно предписывало: «5 комнатную квартиру в доме № 37/45 по Можайскому шоссе». Четкий адрес и приблизительный метраж, который подразумевал бесплатный подарок двух соседних квартир на одной лестничной клетке и превращение их в одну горизонтальную собственность. Нине Шостакович нечего было «выбирать». Правительство (читай – Сталин и Берия) все за нее выбрали. Адрес был указан в сталинском эдикте. Не «приходилось» ей объединять две квартиры в одну. Это было изначально и бесповоротно решено вождем по предложению Берии и обжалованию не подлежало.

Можайское шоссе было главной правительственной трассой столицы. По ней Сталин ездил из своей резиденции на Ближней даче в Кунцево в рабочий кабинет в Кремле. Если бы у советской власти были малейшие сомнения в благонадежности композитора, то ни за что на свете он не получил бы квартиру с окнами на эту магистраль. Ради высших интересов обеспечения государственной безопасности и личной охраны вождя жители на этой трассе находились на спецучете, постоянно проверялись и перепроверялись. Об этом говорит сама ведомственная принадлежность зданий, строившихся и заселявшихся слугами режима на будущем Кутузовском проспекте. Это жилые дома Управления строительством Дворца Советов, Управления коменданта Московского Кремля, дома НКВД. На противоположной стороне улицы строились грандиозные сталинки для сотрудников аппарата ЦК ВКП(б) – КПСС, в которых после смерти Сталина будут жить члены Политбюро, а в доме № 26 три (!) Генеральных секретаря ЦК КПСС.

Планы строительства едва ли не каждого нового дома здесь утверждались на уровне Политбюро. В день начала Второй мировой войны, 1 сентября 1939 г., строящийся жилой дом по Можайскому шоссе, 36/50 был передан Управлению делами ЦК ВКП(б) «для размещения работников аппарата ЦК ВКП(б)»[193]. НКВД также самым активным образом вел собственное строительство именно на этом шоссе. 26 ноября 1940 г. Берия, сообщая Молотову (№ 5099/б) об увеличении плана капитальных работ «по титулам Главного управления госбезопасности», информировал, что ГУГБ строит жилые дома в Москве на Ленинградском шоссе стоимостью 7 млн рублей, на Садово-Сухаревской улице – 6,62 млн рублей, на Калужской улице – 3 млн, на Фрунзенской набережной – 7 млн 200 тысяч, а на Можайском шоссе – 14 млн рублей. Лишь эти расходы по Можайке были ровно в два раза больше, чем все строительство по главку госбезопасности по всему Ленинграду (7 млн рублей). Для сравнения: стоимость жилых домов ГУГБ НКВД в Смоленске составляла 800 тысяч рублей, в Киеве – 1 млн 300 тысяч и в Хабаровске – 1 млн 700 тысяч[194].

Великая Отечественная приостановит строительный бум. Однако после Победы стройка возобновится с новым энтузиазмом и с трофейными ресурсами из побежденной Германии. Так на тайной карте номенклатурного строительства по Можайке и появится искомый дом № 37/45. Например, 14 апреля 1946 г. Я. Чадаев просит Мосгорисполком (Попова) «выделить одну квартиру в том же доме № 37/45 по Можайскому шоссе для семьи, выселяемой из жилого дома Советов (ул. Серафимовича, 2) в связи с предоставлением в этом доме квартиры Председателю СМ РСФСР т. Родионову М.И.»[195].

Разумеется, ШДД был суперлояльным советским гражданином и потому был признан достойным чести и доверия стать жильцом в квартире, выходящей окнами и балконом на магистраль, по которой на бронированном автомобиле проезжал вождь. Надежнее поручительств при выдаче ордера на квартиру в таком месте и в таком доме, чем гарантии маршала Берии и приказ-распоряжение, подписанный Сталиным, быть не могло. Для полноты картины остается ответить на вопрос: в чьем ведомственном подъезде композитор бесплатно получал новую пятикомнатную квартиру?

Выписка из распоряжения Сталина была направлена в Мосгорисполком Г.М. Попову, одновременно занимавшему кресла председателя исполкома (по-нынешнему мэра), первого секретаря Московского горкома (города) и обкома (области), а также секретаря ЦК ВКП(б). Но Попов – это ширма. Он выдаст счастливцу ключи от новой пятикомнатной квартиры не из своего исполкомовского фонда. Этот церемониал соблюден ради учета, статистики и соблюдения видимости социалистической законности, а главное, для прикрытия истинного происхождения квартиры, зашифровки ее ведомственной принадлежности. Ведь коммунистическая партия большевиков была недостижимо выше любых материальных благ и привилегий. Чистота идеологии и партийной морали запрещала ей заниматься бытовыми, хозяйственными и банно-прачечными делами. Мирское оставалось за правительствами – союзными, республиканскими, областными, городскими, в данном случае за Мосгорисполкомом.

Дом № 37/45 по Можайскому шоссе воистину был домом государственного значения. Цифра 37–45 говорила о том, что его пять подъездов-блоков, по сути дела, были пятью не связанными между собой домами-секциями. Не только строившимися разными ведомствами, но и отвечавшими разным стандартам. В том числе наружного и внутреннего контроля над его обитателями. Решение о достройке начатых до войны домов № 37/45 было подтверждено постановлением СНК № 1677 от 11 июля 1945 г. и подписано Молотовым. Получается, что судьбу всего дома решил вице-премьер и нарком иностранных дел, а пятикомнатной (соединенной из двух) квартиры для ШДД лично Сталин и Берия? Интрига становилась все более запутанной. Дом начали строить до войны. Теперь его достраивал Мосгорисполком. На деле же дом принадлежал Наркомату иностранных дел. Поэтому Молотов и принимал новое элитное жилище на баланс своего ведомства. Его первую и пятую секции (это были подъезды) должны были ввести в эксплуатацию к 1 декабря 1945 г., вторую – к 1 марта 1946 г., а третью и четвертую – к 1 апреля. Потому и такая нумерация. С № 37 по 45. По одному номеру на каждый подъезд/секцию.

Какое отношение имел Шостакович к дипломатам и внешнеполитическому ведомству? Когда он пересекался с магистральными направлениями советской внешней политики? В 1927-м, во время Шопеновского конкурса. В 1935-м, во время культурного десанта в кемалистскую Турцию. Во время войны опосредованно через ВОКС при обсуждении его командировок в США. В эвакуации в Куйбышеве он неформально общался с семьей бывшего наркома Литвинова и с полпредом (послом) СССР в США Константином Уманским. Эти контакты по касательной не давали никакого права получать квартиру от Наркомата иностранных дел. А если и давали, то почему Шостакович не обратился напрямую к Молотову? Ведь он уже занимался квартирным вопросом Шостаковича в 1943 г. Ему хорошо была знакома не только подпись композитора, но и его упорно-настойчивый, вкрадчивый и смиренный, а в итоге весьма успешный стиль лоббирования коллективных и личных интересов. Тем более что Молотов начиная с 1930-х годов по линии Совнаркома курировал вопросы советской культуры. Но, увы, остается фактом, что с квартирным вопросом ШДД на этот раз разбирался Берия. В пределах ведомственной компетенции? По принципу «Лаврентий Павлович, это ваш кадр. Вот вы им и занимайтесь».

В начале мая 1946 г., за три недели до судьбоносного для ШДД письма маршалу и последующего разговора с ним по телефону, произошли очередные исторические изменения в невидимом Генеральном штабе Страны Советов. Сталин любил выбирать эти дни первой недели после первомайских праздников для аппаратных революций. 3 мая 1939 г. он отправил в отставку Литвинова (Меера-Геноха Валлаха) и сделал наркомом иностранных дел премьера Молотова (Скрябина). Та рокировка сыграла историческую роль в посылке правильного сигнала в берлинскую рейхсканцелярию, удесятерила скорость хода работ над советско-германскими договорами и тайными протоколами. В праздничные майские дни 1941 г. Сталин обдумает, а 6 мая снимет с поста премьера уже самого Молотова. Сам заняв премьерское кресло за полтора месяца до начала Великой войны, Сталин быстро перегруппирует высшие эшелоны государственной власти и в чем-то успеет самортизировать гигантский шок в аппарате от внезапности гитлеровского нападения. Начало мая 1945 г. станет весной великой и такой ценой добытой Победы.

4 мая 1946 г. грянула новая перестройка. Главным докладчиком на редко собираемом пленарном заседании Политбюро выступил Берия. Он сообщил об образовании Министерства трудовых резервов. Так появляются два новых министерства: продовольственных и материальных резервов. Понятно, для какой цели создавались эти «резервы». Далее, по докладам трех руководителей советской госбезопасности Всеволода Николаевич Меркулова, Сергея Ивановича Огольцова и Виктора Семеновича Абакумова утверждается новая структура Министерства государственной безопасности СССР. Не переводя дыхания, Меркулов освобожден, а бывший начальник военной контрразведки «Смерш» Абакумов назначен на должность министра госбезопасности. В эту картину продолжавшейся масштабной перестройки работы органов тайной полиции и усиления разведывательной деятельности Советского государства на международной арене вписалось создание Государственного издательства иностранной литературы.

Грандиозность и детализированное совершенство меморандума тройки руководителей госбезопасности подчеркивали историческое значение того далекого мая, в конце которого ШДД обратился к Сталину и Берии и получил от них чудесные благожелательные ответы и бесценные подарки. В условиях провозглашенной Западом устами отставленного от власти премьера Великобритании Черчилля холодной войны против Советов была проявлена чуткая забота о композиторе, которому предстояло сыграть роль знаменосца мира в крестовом походе против империалистических поджигателей войны. 5 мая подтвердился тот факт, что руководитель «дела № 1» (атомного проекта) Берия одновременно оставался главным смотрящим-разводящим за органами госбезопасности. Политбюро создало под председательством Берии дежурную комиссию по «сдаче дел по МГБ». Ее мандат: «Организовать сдачу дел тов. Меркуловым по МГБ и прием их тов. Абакумовым с тем, чтобы был составлен акт сдачи и приема и представлен в Правительство». Срок 10 дней[196]. Вряд ли было случайным совпадением то, что, когда в конце месяца, 27 мая, ШДД оттачивает формулировки и подписывает благодарственное письма вождю, Сталин визирует другое решение Политбюро «Вопросы МИД СССР» (о тотальной перестройке структуры министерства) и в том числе санкционирует организацию в системе МИДа Отдела внешних культурных сношений[197]. Скелет решения по Министерству иностранных дел дублировал географическую разметку структуры МГБ. Кроме того, оно придавало этой страноведческой картографии живое измерение культуры и искусства. Понятно, что ШДД наряду со всеми выдающимися, а потому номенклатурно-учетными композиторами и другими деятелями советского искусства попадал в сферу оперативной деятельности именно Отдела внешних культурных сношений штаба советской дипломатии. Отметим для себя и этот факт.

Глобальная перестройка работы министерств внутренних дел, государственной безопасности и иностранных дел подтолкнула Шостаковича к неординарным оперативным действиям. В условиях безденежья, взяв тысячи рублей взаймы у Музфонда (его общий долг этому фонду составлял десятки, если не сотни тысяч рублей), он устраивает банкет в главном ресторане столицы – грузинском «Арагви», где прослушивались разговоры за каждым столиком. Формально – по случаю двадцатилетия исполнения Первой симфонии. Глубинно – засвидетельствовать верноподданническую позицию государственника и сталиниста. Почему бы между словом не напомнить, например, о своих заслугах перед ансамблем песни и пляски НКВД. Ведь майская тотальная перестройка органов госбезопасности поставила судьбу ансамбля под большой вопрос. Его захотели расформировать. С ансамблем у него было связано столько творческих побед и надежд за последине пять лет. Это как тайная любовница, о которой знают только посвященные. Шостакович терял крышу и базу своей безмерной власти. Нужно было действовать срочно, смело, неординарно. Вожделенную квартиру нужно было получать сейчас или уже никогда. За прошлые заслуги и авансом перед будущими. Вот почему Шостакович решает обратиться к Берии.

Разумеется, в мае 1946-го дата переезда в новый дом, через месяц, в июле была нереальной фантастикой. Строительство «дипломатического» комплекса домов шло тогда полным ходом, но было очень далеко до завершения. Оно превратилось в объект специального назначения. Главное военно-инженерное управление Красной армии направило сюда до трехсот военных строителей. Генерал Хрулев дополнительно послал в Управление жилищного строительства Мосгорисполкома для помощи на строительстве 45 шоферов и 15 слесарей по ремонту автомобилей. Наркомат среднего машиностроения (центральный орган государственного управления СССР атомной отраслью) выделил пятнадцать грузовиков ЗИС-5. Главснаблес поставил 225 кубометров леса твердых пород (дуб, бук и орех). Это была воистину ударная стройка. Композитору в таком лесном заповеднике из ценных пород дерева будет комфортно сочинять «Песнь о лесах» к 70-летию со дня рождения Сталина. Затем прибыли детали для полутора тысячи дверей. Пять лифтов для пяти подъездов (секций). Мел и гипс привозили в Москву из Ульяновска. Лес – со станции Кривандино-Пожоги Рязанской железной дороги. Позаботились и о питании для руководящих и инженерно-строительных работников. Выделили шесть обедов литеры «Б» с сухими пайками. До 30 карточек Р-4 и второе горячее питание для 250 рабочих, выполняющих и перевыполняющих нормы выработки. Документы о строительстве дома читаются как промышленная поэма или текст для оратории. Апогеем проекта было объявлено о социалистическом соревновании со строительством дома № 19 по улице Горького, который утвердили этим же постановлением Совнаркома.

Внутри квартир новоселов встречали чудеса сталинского ампира. Ванны – эмалированные. Плитка – метлахская, которая пошла прямиком трофейными вагонами со всемирно известной фабрики «Villeroy & Boch» в г. Метлах в поверженной гитлеровской Германии. Радиаторы. Детали из леса пиленого и леса круглого. Паркет. Богемское стекло. Кирпич шамотный. В пятикомнатной, соединенной из двух, чудо-квартире с такой бесценной начинкой композитор проживет 15 лет. Его соседом по подъезду станет Петр Вильямс – сталинский лауреат, главный художник Большого театра. Тоже «дипломат»? Нет, коллега композитора по другому ведомству, главный художник ансамбля песни и пляски НКВД.

Сталинское решение по «делу Шостаковича» будет исполнено, но не в указанные сроки и частично. Пятикомнатные хоромы оказались соединением двух квартир улучшенной планировки для одной образцовой ячейки советского общества, состоящей из четырех человек. А эта перестройка требовала от Советского государства времени, материалов и средств. ШДД в эту квартиру не «въехал» ни в июле 1946 г., ни к 1 января 1947 г. Лишь 1 февраля 1947 г. он отрапортует о своем новоселье вождю-благодетелю:

«Председателю Совета Министров СССР

тов. СТАЛИНУ И. В.

Дорогой Иосиф Виссарионович!

На днях я, со своей семьей, переехал на новую квартиру. Квартира получилась очень хорошая и жить в ней очень приятно. От всего сердца я благодарю Вас за заботу обо мне. Главное, чего я сейчас очень хочу, это хоть в небольшой степени оправдать то внимание ко мне, которое Вы мне оказали. Приложу к этому все мои силы.

Желаю Вам многих лет здоровья и энергии для блага нашей Родины, нашего Великого Народа.

Ваш (подпись) Д. Шостакович.

31 Января 1947 года.

Москва. Можайское шоссе д. 37/45 кв. 87. Тел. Г 1-22-56»[198].

По своему жанру это несколько инфантильное короткое письмо – классическая расписка в получении материальных благ. Оно – выражение благодарности за знаки монаршей милости и обязательство «оправдать то внимание», которое оказал вождь. Первое письмо было с согласием принять монаршие дары. Второе письмо – с подтверждением получения этих даров. Оба они примечательны именно благодаря их математической точности. Получено столько-то рублей. Такая-то квартира. Дача в Кратове. «Обзаведение». Имперская школа мер и весов, которую с детства проходил Шостакович выплачивала завидные дивиденды.

Атомный царь Берия располагал неограниченными средствами и возможностями для материального поощрения избранных представителей номенклатуры. По-видимому, о чуде разрешения квартирных проблем Шостаковича быстро узнали его коллеги и друзья. Не без помощи Атовмяна? О таких монарших милостях не только не запрещалось рассказывать, но рассказы по цепочке поощрялись. Это разрешалось делать если не самим счастливцам, то «случайным» свидетелям привалившего им счастья для поднятия рейтинга власти и разжигания зависти между коллегами. Не прошло и двух месяцев после этой достойный голливудского соцреализма истории, как 17 июля 1946 г. Глиэр, Мясковский, тот же ШДД в группе московских композиторов пишут Сталину с просьбой разрешить им учредить в Москве жилищный кооператив композиторов.

Эта хроника о детальном кураторстве и методичном внимании на примере лишь одного проекта одного автора говорит о том, что мало кто из высших руководителей Советского Союза сталинской эпохи (разумеется, помимо Сталина, а в первую половину 1920-х гг. Троцкого) с такой дотошностью вникал в реализацию лично интересующих их проектов и конкретных деятелей искусства, как Лаврентий Павлович Берия. Шостаковичу в очередной раз безмерно повезло, что у него был столь компетентный, профессиональный, вдумчивый и заинтересованный патрон. Под таким высоким патронатом следовало ожидать нового неминуемого взлета карьеры композитора. На еще более недосягаемые высоты. На этот раз наконец-то кремлевские.

Подведем итоги этой квартирной главы. Много или мало было подарено Шостаковичу? Пятикомнатная квартира на Можайском шоссе выражению в денежном эквиваленте не подлежала. По той простой причине, что рынка городской недвижимости в СССР не существовало. Дарение квартир и дач было уникальным, персональным, точечным и единичным актом внимания по отношению к избранным подданным со стороны высшей власти. Определенной оценке поддается сумма выделенного на «обзаведение» композитора гранта в 60 тысяч рублей. Много это или мало? По должности профессора Московской консерватории ШДД получал месячный оклад в размере 4000 (четырех тысяч рублей). Подаренная Сталиным сумма была эквивалентна профессорской зарплате за 15 месяцев ежедневной работы, более чем годовому доходу. В январе 1946 г. ШДД был удостоен очередной, третьей для него, Сталинской премии (2-й степени) в размере 50 тысяч рублей. Грант превышал и эту сумму. В итоге доказуемый доход Шостаковича в этом году как минимум достиг 160 тысяч рублей. Это не включает заработки в кино, гонорары за музыкальные произведения и отчисления за авторские права. Любовь Васильевна Шапорина запишет в те годы в дневнике, что «персональная пенсия республиканского значения» Анны Ахматовой составляла 400 рублей в месяц (запись от 21 декабря 1949 г.). Сама Шапорина жила на месячную пенсию в 210 рублей (запись от 5 октября 1951 г.). Доход Шостаковича в первый послевоенный бюджетный год превысил заработки советского министра. В «Справке о материальном обеспечении министров СССР и РСФСР», составленной 23 мая 1946 г. (то есть за несколько дней до исторических переговоров Сталина, Берии и Шостаковича), приводились такие «закрытые» данные по денежным доходам членов советского всесоюзного и республиканского правительств:

Министры СССР

Зарплата Прод. Лимит Итого

в месяц лимит на лит-ру

(бесплатно)

1-я группа 2500 3000 75 5575

2-я группа 2000 2500 75 4575

3-я группа 1750 2500 75 4325

Министры РСФСР не подразделялись на группы и категории. Их зарплаты составляли от 1600 до 1750 рублей в месяц. «Денежная помощь из средств социально-бытового фонда», а это были знаменитые сталинские «конверты», которые развращали номенклатуру, достигала в РСФСР 1000 рублей. Итого в месяц министры правительства Российской Федерации получали скромные 2600–2750 рублей. Разумеется, они пользовались государственными квартирами и машинами, но только служебными и до момента прекращения своих полномочий. Министры СССР получали бесплатные завтраки на работе. Кроме того, также бесплатно персональные дачи с обслуживанием. Министры РСФСР обходились без завтраков, но в то же время на лето им предоставлялось 2–3 комнаты в домах отдыха с обслуживанием и питанием для всей семьи (дотации в размере 40 рублей в день на одного человека). Директора крупнейших заводов (например, директор Кировского танкового завода в Челябинске генерал-майор Исаак Моисеевич Зальцман) получали зарплаты в 3000 рублей в месяц и огромные премии[199]. Не остается никаких сомнений в том, что доходы ШДД, наряду с крупнейшими советскими драматургами, были поистине космическими. Они затмевали заработки министров советского правительства. Подарки же ему были переданы безвозмездно, в бессрочное пользование и с правом на передачу в наследство.