В 1940–1941 гг. прошли юбилеи создания советских закавказских республик СССР. Что праздновали? В конце апреля 1940 г. Молотов вычеркнул фамилию первого секретаря ЦК КП(б) Азербайджана Мир Джафара Аббас оглы Багирова из списка на награждение орденом Ленина по случаю двадцатилетия «советизации Азербайджана». Тогда Сталин исправил формулировку обоснования праздника. Не «советизация Азербайджана», а «освобождения Азербайджана от ига капитализма и установления советской власти»[156]. Подразумевалось, что свободу Закавказью принесла Красная армия, руководимая российскими большевиками. Итак, Закавказье праздновало 20-летие освобождения и установления там советской власти.
Республики соревновались в пышности и размахе торжеств. Когда в этой череде советских республик вплотную подошла очередь 20-летия солнечной Советской Грузии, 3 января 1941 г. первый секретарь ЦК КП(б) Грузии Кандид Чарквиани попросил Сталина санкционировать организацию Грузинской академии наук. Сталин согласился: «Я думаю, что т. Чарквиани прав. Голосую за. И. Сталин»[157]. Это – для начала. Затем Сталин лично внимательно просмотрел и одобрил указ о награждении самых выдающихся грузин – передовиков промышленности, сельского хозяйства, науки и искусства республики. 22 февраля начертана высочайшая резолюция: «Т. Сталин за с поправками в тексте». Чарквиани не забыл попросить орден Ленина и для самого себя. Из представленных Тбилиси кандидатов на высший орден Сталин вычеркивает фамилии всего руководства союзной госбезопасности, приехавшего в Москву ранней осенью 1938 г. в незабвенном литерном поезде. Берию – с формулировкой «ранее работавший первым секретарем ЦК КП(б) Грузии». Из раздела на «Орден трудового красного знамени» вождь исключает руководителя ленинградских чекистов Гоглидзе, ранее работавшего министром внутренних дел Грузии, Деканозова – бывшего заместителя председателя СНК, Меркулова – наркома госбезопасности Союза ССР, ранее заведующего промышленно-транспортным отделом ЦК, Кобулова – экс-заместителя НКВД Грузии, Лаврентия Цанаву – ранее начальника Колхидстроя, Степана Мамулова – бывшего заведующего сельхозотделом ЦК. Сталин оставил лишь три фамилии: Бориса Александровича Людвигова – личного помощника Берии, а до этого замдиректора Тбилисского филиала ИМЭЛ, Алексея Саджая – ранее первого секретаря Аджарского обкома и Петра Шария – бывшего зав. агитпропом Грузии. Из кандидатов на медали «За трудовую доблесть» и «За трудовое отличие» не тронули никого[158].
Шостакович уже хорошо знал о существовании и деятельности некоторых из этих товарищей. Ему придется услышать многие из этих имен во время работы композитором в созданном в 1939 г. по инициативе и под чутком руководстве Берии ансамбле песни и пляски НКВД и при личном общении с Лаврентием Павловичем и руководством его канцелярии. К некоторым из них он будет обращаться с посланиями. Для полноты этого аппаратного полотна «Грузины на Лубянке» добавим, что 24 апреля Политбюро примет «предложение ЦК КП(б) Грузии о командировании т. Шария П.А. в распоряжение ЦК КП(б) Грузии для работы секретарем ЦК КП(б) Грузии по пропаганде и агитации, освободив его от работы в НКВД СССР»[159].
На 24 февраля 1941 г. был объявлен созыв юбилейной сессии Верховного совета республики в Тбилиси. Понятно, что негласным спонсором торжеств был нарком внутренних дел, генеральный комиссар государственной безопасности (эквивалент маршала) Лаврентий Берия. По всей стране эту дату восприняли как собственный праздник прежде всего потому, что речь шла о родине вождя. В Ленинграде начальник ленинградского УНКВД Сергей Гоглидзе (до этого руководил кровавыми чистками в Грузии) также расценил проект как свое кровное «дело чести, дело славы, дело доблести и геройства». Под его негласным контролем прошло формирование делегации на праздник из знатных людей второй столицы. В ее представительный состав включили старейшего члена-корреспондента Академии наук профессора, психиатра, невролога и невропатолога В.П. Осипова, слесаря Кировского завода А.И. Чистякова, слесаря-стахановца завода имени Орджоникидзе Т.К. Самосейко, слесаря завода имени Сталина С.И. Слюняева, председателя исполкома Октябрьского районного совета А.А. Бубнова, технолога завода «Большевик» А.С. Локоткова и зам. председателя исполкома Ленгорсовета Е.Т. Федорова. Интеллигенцию в этом отряде из «колыбели трех революций» представляли старые знакомые – писатель-орденоносец М.В. Зощенко и композитор-орденоносец Д.Д. Шостакович (свой первый в жизни орден – Трудового Красного Знамени – он предсказуемо получил за заслуги в советском киноискусстве). Комиссару госбезопасности второго ранга Сергею Гоглидзе в литературном и музыкальном вкусах отказать было нельзя.
Юбилейная сессия Верховного совета превратила празднование двадцатилетия в безудержный поток славословий Сталину. Панегирики перещеголяли даже елейную патоку торжеств в честь «Витязя в тигровой шкуре» в 1937 г. Армянский партийный вождь Григор Арутинов передал привезенный делегацией подарок – прекрасно вытканный ковер с портретом Берии. Предсовнаркома Азербайджана Теймур Имам Кули оглы Кулиев вынес на сцену подарок азербайджанского народа. На этом ковре был выткан уже портрет Сталина.
Шостакович поехал в Тбилиси с представительной делегацией слесарей ленинградских заводов не только для того, чтобы рукоплескать цитатам из классиков грузинской литературы XIX века и не для лицезрения шедевров закавказских ковровщиков. У него, как обычно, была тайная повестка дня. По каналам спецсвязи с Лубянки через Большой дом на Литейном, где властвовал интеллектуал Гоглидзе, было передано одно деликатное поручение. Нужно было дать экспертную оценку одному музыкальному произведению, к которому главный спонсор грузинской культуры проявлял особый интерес.
Речь шла об опере Григория Киладзе «Ладо Кецховели». Шостакович знал Киладзе по предыдущей поездке в Грузию, когда Григорий Варфоломеевич руководил оргкомитетом ССК Грузинской ССР. Герой его новой оперы – Владимир (Ладо) Кецховели (1876–1903) – был одним из грузинских социал-демократов, которого в середине 1930-х годов советская пропаганда вознесла до уровня чуть ли не главного апостола большевизма в России, его сталинского победоносного крыла. За этим рекламным проектом стоял лично Лаврентий Берия. Ему требовалась обойма исторических деятелей, желательно умерших до Октябрьской революции. Доклад Берии на собрании тифлисского партактива 21–22 июля 1935 г. под названием «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье» озвучил теорию о двух центрах большевизма в России. Закавказский центр был представлен Сталиным и накрепко связанными с ним ближайшими соратниками. К 1935 г. большинство из них было на том свете, многие не дожили даже до Октябрьской революции. В том числе Владимир Кецховели, убитый тюремщиком в Метехском замке в Тифлисе в 1903 г. Но тем лучше, непогрешимее и лояльнее вождю его можно было представлять советскому обществу, мало посвященному в историю социал-демократии. Сталин такую концепцию негласно одобрил, а Берия подарил ему экземпляр первого издания доклада с верноподданническим посвящением: «Дорогому, любимому учителю, Великому Сталину. Л. Берия. 6/Х-35».
Когда доклад Берии печатался в «Правде» летом 1935-го, а затем миллионными тиражами в брошюрах разного качества, в том числе в роскошных и окантованных полудрагоценными тиснениями фолиантах, никто не мог предположить, что некоторые эпизоды из брошюры, зачитанной Берией и, разумеется, подготовленной для него услужливой бригадой историков под руководством П. Шария, через пять лет станут сюжетами для либретто многоактной оперы, монументальных картин и эпических художественных произведений. Но советская действительность превосходила любые самые смелые фантазии. Мини-культ погибшего в заключении в Метехском замке героя не ограничивался музыкальным театром. В дни торжеств был опубликован фрагмент из романа «Ладо Кецховели» Иакинте Лисашвили. Отрывок назывался «Брдзола», по-русски «Борьба». Так называлась созданная Сталиным и Кецховели социал-демократическая газета[160].
Премьера оперы «Ладо Кецховели» в четырех действиях с прологом и эпилогом состоялась 26 и 27 февраля в Тбилисском ордена Ленина гостеатре оперы и балета имени Захария Палиашвили. Либретто принадлежало перу народного артиста республики драматурга Шалвы Дадиани (еще одному апологету Сталина) и заслуженному деятелю искусств Шота Ревазовичу Агсабадзе (он же постановщик). Художник – Ираклий Ильич Гамрекели. Дирижер – Шалва Ильич Азмайпарашвили. Начало в восемь вечера. Хотя официально билеты якобы продавались в кассе, большинство зрителей были участниками и гостями сессии республиканского парламента и переодетыми чекистами. В числе приглашенных почетное место занимал Шостакович.
Что организатором этого шоу было нужно от высокопоставленного гостя? Приближался момент объявления о присуждении первых Сталинских премий в области литературы и искусства. По ставшей очевидной только позже задумке уже изначально предполагалось, что часть премий будет по преимуществу, но негласно, по какой-то квоте, предоставляться деятелям культуры Грузии. Ведь здесь родился вождь. Логично, что премия его имени должна поощрять талантливых и выдающихся соотечественников. В первую обойму кандидатов на лауреатство и вошла опера кавалера ордена «Знак Почета» Киладзе. Шостакович должен был дать ей оценку, а фактически рекомендовать или забраковать. Это и было тайное ответственнейшее поручение. Некоторая опасность была. А вдруг рекомендуешь халтуру? Опере присудят премию первой или второй степени, затем импортируют на сцену Большого в Москве или в Кировский и Малегот в Ленинграде. Поставят в главных театрах страны. На спектакль в Большом придут Сталин, Молотов, Жданов и Берия. Опера им не понравится. Они возмутятся и спросят: «Кто рекомендовал эту халтуру? А ну-ка сюда его». Услужливые вельможи тут же ответят, что оперу прослушал и поддержал Шостакович. Тот самый, из «Сумбура вместо музыки» и «Балетной фальши», приятель Тухачевского и двоюродный брат начальника из Наркомата связи. Последуют высочайшие устные резолюции. Уроки и оргвыводы зависели бы от фантазии и пределов компетенции музыковедов в штатском и кураторов советского искусства на невидимом фронте. Так что в Тбилиси задача перед композитором стояла более чем деликатная и не менее опасная. Он должен был мобилизовать весь инструментарий из своей мастерской «палаты мер и весов» для принятия единственно правильного решения. Дабы Берию с Гоглидзе не расстроить и себя не подставить под заведомо провальный проект.
Решение им было найдено. Все-таки Киладзе был сертифицированным мастером с консерваторским образованием, а не пастушком-самоучкой. В Тифлисе учился композиции у Ипполитова-Иванова, а в Ленинградской консерватории – у Щербачева. Шостакович дал об опере положительный, по форме восторженный, но по сути лаконично-сдержанный отзыв, который под заголовком «Выдающееся произведение» был опубликован в главной грузинской газете – «Заря Востока»:
«Опера „Ладо Кецховели“ произвела на меня огромное впечатление. Композитор Г. Киладзе создал выдающееся произведение.
Особенно хороши массовые сцены и танцы. Сильнейшим считаю четвертый акт оперы.
Тбилисский государственной ордена Ленина театр оперы и балета имени З. Палиашвили показал на основе музыки Г. Киладзе замечательный спектакль.
С лучшей стороны показали себя хор и особенно оркестр»[161].
Это был отзыв местного значения. Почти что для служебного пользования. Причем Шостакович написал его не от руки, а наговорил «сотруднику» газеты, который обратился к гостившему в Тбилиси композитору с просьбой высказать свое мнение о прослушанной им опере. В случае претензий все можно было списать на нерадивого репортера. Дескать, не так понял, неправильно записал, не дал на подпись для согласования. Интерпретаторы публицистики Шостаковича подобный анализ ради отрицания аутентичности авторства проделывают мастерски и постоянно. Для истории многонациональной советской культуры важно то, что «мнение» Шостаковича отметить Киладзе не пропадет. Оно будет уважено. Грузинскому композитору Григорию Варфоломеевичу Киладзе будет через месяц присвоена Сталинская премия 2-й степени в размере 50 тысяч рублей. Правда, не за оперу «Ладо Кецховели», а за симфоническую поэму «Отшельник» (по Илье Чавчавадзе), исполненную в 1936 г.
Поездка ШДД в Грузию преследовала еще одну цель. В приветствии юбилейной сессии к Сталину напрямую говорилось о городе, подарившем человечеству отца и вождя: «Обращаясь к древнему городу Гори, свыше полвека назад, Акакий Церетели писал: „Мужайся сердцем львиным, Не склоняй во прах колени. Путь просторный проложи нам. Путь грядущих поколений“. Этот путь великой борьбы за освобождение трудящихся проложил гений Сталина […] И в наши дни, из всех уголков необъятного СССР, люди, встречаясь в воспетом Акакием Церетели городе Гори, у стен скромного домика, где родилась надежда и гордость всего трудящегося человечества, проникаются чувством величайшей благодарности к Вам, дорогой товарищ Сталин». Посещение домика в Гори, который оберегал от зноя и дождей мраморный павильон, стало обязательным ритуалом для всех официальных делегаций, приезжавших в Грузию.
Апогеем пребывания делегаций, в том числе ленинградской, в Грузии стало посещение родины Сталина – Гори. У скромнейшего двухэтажного кирпичного домика, где родители Сталина снимали комнату и подвал и где родился и провел детские годы Иосиф Джугашвили, состоялся митинг. Шостакович публично и в письменном виде отметился и на этот раз. Опубликованной клятвой в верности у алтаря Отечества:
«Это запомнится на всю жизнь.
Посещение Гори оставило неизгладимый след в моем сознании.
С волнением я ждал того момента, когда войду в маленький, скромный домик, в котором впервые начало биться сердце величайшего человека нашей эпохи.
Давно я мечтал побывать в Гори. И вот мечта сбылась.
Вместе с представителями всех народов Советского Союза мне выпала честь посетить Гори. Трудно описать состояние взволнованности, захватывающей гордости при взгляде на скромную комнату, на все вещи в этой комнате, которые были свидетелями детства великого Сталина. Это – на всю жизнь, забыть об этом невозможно.
Д. ШОСТАКОВИЧ»[162].
Это не было наговорено корреспонденту. В природе должен был быть рукописный оригинал. Здесь ШДД мастерски перевыполнил поставленную перед ним задачу. Он отождествил себя с бериевской школой истории большевистской партии. Прошел еще один экзамен и сдал его на «отлично». Посещение Тбилиси и родины вождя в Гори, высокая оценка оперного творчества грузинского композитора на культовую тему, разумеется, были отмечены в его виртуальном кремлевском досье. Отныне он периодически, а в конце десятилетия постоянно и единолично будет курировать работы грузинских, а затем и всех закавказских композиторских организаций, в том числе в части выдвижения их произведений на соискание Сталинских премий. На данном этапе, в ближайшей исторической перспективе, это была беспроигрышная и высокорентабельная политика. Но только пока. При изменении курса, например при свержении или исчезновении с политического олимпа Берии или, страшно подумать и еще страшнее сказать вслух, самого Сталина, все могло резко измениться. Но кто в феврале 1941 года мог строить такие гипотетические умозаключения? Долгосрочным политическим планированием тогда не занимались. До 53-го еще было очень далеко.
В трагические моменты отечественной истории темы Грузии и «Витязя в тигровой шкуре» Руставели, лирические образы Сталина и героической крепости Гори, красоты Тбилиси и черноморского побережья Аджарии и Абхазии помогли выжить многим светочам отечественной культуры. Пастернаку – переводами на русский грузинских поэтов, в том числе панегириков Сталину, и собственными стихотворениями о Грузии. Миколе Бажану – переводом «Витязя» и его дружбе с живым классиком Константином Гамсахурдией. Путь к материальной свободе, финансовому благополучию, прочь от тюрьмы и нищеты лежал через солнечную Грузию. ШДД, который принес символическую клятву верности Грузии во время своих первых после скандального «Сумбура» гастролей туда (1938 г.), на этот раз сделал сознательный и оправданный с точки зрения физического благоденствия и ради феерической карьеры вывод. Его февральская (1941 г.) командировка в Тбилиси и Гори стала логическим продолжением последовательного стратегического курса и поступательного политического движения к вершинам земной славы.