Закат ежовского чистки и начало политического, а затем физического устранения ее руководителя Ежова совпали с завершением канонической кодификации героической истории партии Ленина – Сталина. Сначала на полосах «Правды», а затем многомиллионным тиражем был опубликован «Краткий курс истории ВКП(б)». 20 ноября в органе правления Союза советских писателей СССР «Литературной газете» было опубликовано постановление ЦК о «Кратком курсе истории ВКП(б)». Символическим совпадением на пятой полосе этого выверенного номера писательского официоза были напечатаны «Заметки композитора» ШДД. Главный кинокомпозитор страны собирался поведать писателям, поэтам, литературоведам, переводчикам что-то важное и особенное. Настолько своевременное, что коллективный редактор газеты счел нужным напечатать эти откровения на престижном и востребованном для лояльного принесения клятвы верности газетном пространстве.

Действительно, статья читается как кредо композитора. Это – публичное, на весь Советский Союз, провозглашение присяги. ШДД усвоил догмат о приоритетном месте и значении в музыкальном творчестве программы, содержания, слова. О своих планах он рассуждает хронологически. Говорит о дореволюционной советской литературе: «Уже давно зреет у меня мысль написать оперу на текст лермонтовского „Маскарада“. Каждый раз, когда я прочитываю это гениальное произведение, мне кажется непонятным, как мимо него до сих пор проходили русские композиторы». Пушкин после катарсиса триумфального празднования столетия со дня его смерти, проведенного в 1937 г., звучал неактуально. В России обычно вслед за шумными юбилеями интерес к вызвавшим им людям, событиям и датам немедленно затухает. Следующим в кремлевском календарном плане стояло «празднование» столетия гибели Лермонтова, которое наступало 27 июля 1941 г. Шостакович открывает предъюбилейное социалистическое соревнование и лермонтовскую «вахту». Но мы поняли, что его отношения с будущим временем – либеральные, открытые, если не фривольные, полные игры и озорной свободы. Публичные обещания, принятые обязательства, рапорты партийным съездам, торжественные клятвы с трибун собраний и рекламные фразы в щедрых интервью раздавались композитором с поразительной, на грани безответственности, легкостью. Эта безответственность будет продолжаться до его смерти. Ведь это же будущее время. Мы над ним безвластны. Слово для Дмитрия Дмитриевича было воробьем. Шустрым чижиком-пыжиком, который «на Фонтанке водку пил». «Маскарад» будет экранизирован «к столетней годовщине гибели» в фильме на музыку В. Пушкова. Партитуру к спектаклю, с триумфом поставленному на сцене Театра имени Вахтангова напишет А. Хачатурян. Слово Шостаковича станет уделом других.

Следующий после театрального пункт в списке его публичных перестроечных обязательств проходит по разделу «текстовая музыка». Он звучит несопоставимо серьезнее первого. Вновь речь идет о уже известной нам симфонии «Ленин»:

«Но я возьмусь за эту оперу не раньше, чем напишу симфонию, посвященную памяти В.И. Ленина. Воплотить в искусстве исполинский образ вождя – невероятно трудная творческая задача. Я хорошо это сознаю. И когда я говорю о сюжете своей симфонии, я разумею не исторические события, не биографические факты, связанные с именем Владимира Ильича, а лишь общую тему, общую идею произведения.

Я давно и упорно думаю над тем как передать эту тему средствами музыки. Симфония задумана мной, как произведение, исполняемое оркестром с участием хора и певцов-солистов. Я тщательно изучаю поэзию и литературу, посвященную Владимиру Ильичу. Надо создать текст симфонии, который будут петь. Этот текст главным образом состоится из стихов поэмы Маяковского о Ленине. Кроме того, я хочу использовать лучшие из народных сказов и песен об Ильиче, из стихов, которые сложили о нем поэты братских советских народов. Я отбираю материалы.

Я не боюсь соединить в симфонии произведения разных поэтов о Ленине. Внутреннее художественное единство текста заключается прежде всего в том чувстве любви, которым дышит каждое слово народов о Ленине. Литературно-художественную целостность должна сохранить и музыка симфонии – единая по замыслу и средствам выражения. Для симфонии будут использованы не только слова народных поэтов о Ленине, но и их мелодии».

Симфония памяти Ленина будет написана, но она не станет ни следующей (сначала Шестой, а затем Седьмой (ор. 60), ни текстовой. Ее порядковый номер будет 12. При этом хронология написания и генезис будущей всемирно известной Седьмой («Ленинградской») симфонии окажутся настолько зашифрованными, что ключевой вопрос о том, когда она была начата, каковой задумывалась, чем вдохновлялась, не решен историками и решен быть на данный момент принципиально не может. Не только из-за постоянной и тотальной самоцензурной чистки композитором почти всех своих документов и писем. Бухгалтерских ведомостей о выплаченных авансах в Радиокомитете и во Всесоюзном комитете по делам искусств не обнаружено. Довоенные архивные документы безжалостно уничтожались, особенно в первый год войны в условиях беспрецедентного блицкрига нацистского вермахта. Материалы по довоенным госзаказам («контрактации»), равно как и материалы редакций «Правды» и «Известий», «Литературной газеты», в том числе черновики редакционных статей и стенограммы заседаний редколлегий, также в подавляющей части до сих пор не обнаружены.

Премьера посвященной Ленину Двенадцатой симфонии (ор. 112) с подзаголовком «1917 год» состоится в октябре 1961 г. В другую, космическую эпоху. Накануне XXII съезда КПСС, который буквально решит захоронить забальзамированное тело И.В. Сталина. Эта программная симфония с ее четырьмя частями («Революционный Петроград», «Разлив», «Аврора», «Заря Человечества») с точностью до наоборот будет «разуметь» именно то, что композитор не хотел предполагать в 1938 г. В ней будут и «исторические события», и «биографические факты, связанные с именем Владимира Ильича». Не только факты, но и конкретные географические, музейно-экспозиционные достопримечательности (ленинский шалаш в Разливе, залп крейсера «Авроры», штурм Зимнего дворца, апофеоз II съезда Советов в Смольном). Большей визуальной иллюстративности и историко-революционной программности представить будет трудно. Композитор в симфонии даст музыкальную иллюстрацию главы VII к моменту премьеры дискредитированного, забытого и фактически запрещенного «Краткого курса истории ВКП(б)» («Партия большевиков в период подготовки и проведения Октябрьской социалистической революции»). В той же степени, в какой его музыка к «Юности Максима» была киноиллюстрацией главы IV этой библии большевизма («Меньшевики и большевики в период столыпинской реакции. Оформление большевиков в самостоятельную марксистскую партию»). Фильм «Возвращение Максима» стал мультимедйиным комментарием к главе VI «Партия большевиков в период империалистической войны. Вторая революция в России (1914 г. – март 1917 г.)». Киномузыка к «Незабываемому 1919 году» – комментарий к главе VIII «Партия большевиков в период иностранной военной интервенции и гражданской войны» (1918–1920 гг.). Первая серия «Великого гражданина» иллюстрация главы Х («Партия большевиков в борьбе за социалистическую индустриализацию страны (1926–1929 гг.)»). Вторая серия – главы XII («Партия большевиков в борьбе за завершение строительства социалистического общества и проведения новой конституции (1935–1937 гг.)»). Если бы Сталин не терял всегда интереса к своим книжно-издательским проектам и не оборвал героическую историю партии в 1938 г., то вся последующая продукция Шостаковича продолжала бы скрупулезно иллюстрировать эту героику. Не только в киномузыке, но и в грандиозной сталинистской (а затем латентно антисталинистской, что одно и то же) текстовой музпродукции. В советской истории не было другого композитора, который сделал бы столько для звуковой иллюстрации сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)».

В том памятном обязательстве-клятве ШДД подразумевался и другой лозунг эпохи. Главный довоенный апологет Сталина французский писатель Анри Барбюс вывел краеугольный догмат культа личности: «Сталин – это Ленин сегодня». Это едва ли не единственная крылатая фраза, которая осталась в массовом сознании от его оплаченной советским правительством книги о Сталине (1935). В приведенном кредо ШДД легко заменив все упоминания о «Ленине» на имя живого вождя, мы получим несколько иную, но более актуальную и верную картину:

«Но я возьмусь за эту оперу не раньше, чем напишу симфонию, посвященную И.В. Сталину. Воплотить в искусстве исполинский образ вождя – невероятно трудная творческая задача. Я хорошо это сознаю. И когда я говорю о сюжете своей симфонии, я разумею не исторические события, не биографические факты, связанные с именем Иосифа Виссарионовича, а лишь общую тему, общую идею произведения.

Я давно и упорно думаю над тем, как передать эту тему средствами музыки. Симфония задумана мной как произведение, исполняемое оркестром с участием хора и певцов-солистов. Я тщательно изучаю поэзию и литературу, посвященную Иосифу Виссарионовичу. Надо создать текст симфонии, который будут петь. Этот текст главным образом состоится [из стихотворения Маяковского „Домой!“ о Сталине]. Кроме того, я хочу использовать лучшие из народных сказов и песен об Сталине, из стихов, которые сложили о нем поэты братских советских народов. Я отбираю материалы[143].

Я не боюсь соединить в симфонии произведения разных поэтов о Сталине. Внутреннее художественное единство текста заключается прежде всего в том чувстве любви, которым дышит каждое слово народов о Сталине. Литературно-художественную целостность должна сохранить и музыка симфонии – единая по замыслу и средствам выражения. Для симфонии будут использованы не только слова народных поэтов о Сталине, но и их мелодии».

Если некоторые любители исследовать политическую историю русской музыки от Ивана Грозного до Владимира Путина и искатели в ней следов русского национализма от Дмитрия Ростовского до Альфреда Шнитке постоянно интерпретируют в творчестве Шостаковича «антифашизм» как «антикоммунизм», в воспевании им героики первой русской революции 1905 г. видят будапештское восстание 1956 г., то почему, последовав их излюбленном примеру, не заменить «Ленина» на «Сталина» в приведенной статье «за подписью» Шостаковича?

К концу 1938 г. фольклорная и музыкальная сталиниана стала процветающей индустрией. Одних только песен и хоров были написаны сотни. В следующие полтора десятилетия ШДД внесет в разработку сталинской темы огромный вклад. Она будет реализована им более чем глобально: в ораториях, кантатах, киномузыке, песнях, театрализованных спектаклях ансамбля песни и пляски НКВД. Опять-таки перефразируя Маяковского, по формуле: «Мы говорим „Ленин“ – подразумеваем „Сталин“».

К моменту завершения Большого террора тридцатидвухлетний композитор, «проваренный в чистках как соль» (образ Осипа Мандельштама), проверенный, допущенный в узкий круг высшей музыкальной элиты, обретает окончательное понимание и видение сталинского этапа истории советского общества. Это обусловит его (и миллионов соотечественников) мировоззрение в годы антисталинского хрущевского десятилетия, а также антихрущевского двадцатилетия правления Брежнева, из которого композитор проживет одиннадцать лет.

В смысле отражения образа Сталина и эпохи его обещание будет исполнено точно и даже перевыполнено. Пророческим видением собственного будущего творчества он описывает свою послевоенную текстовую музыку. Разумеется, еще никто не предвидел близкого начала Второй мировой войны, а тем более Великой Отечественной: «Симфония задумана мной как произведение, исполняемое оркестром с участием хора и певцов-солистов. Я тщательно изучаю поэзию и литературу, посвященную Владимиру Ильичу. Надо создать текст симфонии, который будут петь. Этот текст главным образом состоится из стихов поэмы Маяковского о Ленине». Советская действительность созидалась формулами. Люди ленинско-сталинской эпохи функционировали, творили новое и разрушали старое, восстанавливали и перестраивали окружающий мир, возносили и уничтожали его строителей при помощи взаимозаменяемых символов и словесных клише. «Оркестрами с участием хора и певцов-солистов» будут исполнены «Песнь о лесах», «Над Родиной нашей солнце сияет» («Кантата о партии»), Тринадцатая и Четырнадцатая симфонии, «Казнь Степана Разина». Певцами-солистами соло под аккомпанемент будут озвучены «Еврейские песни» и бесчисленное количество текстов, всегда апробированных цензурой (Главлитом), опубликованных в советских издательствах и в периодике и никогда (подчеркнем это местоименное наречие) в самиздате или в русскоязычной эмигрантской литературе. Поэзия и литература композитором изучались тщательно. Он был их непревзойденным знатоком. Тексты будут петь, музыка подчиняться им, в том числе законам их подцензурного бытия. Маяковского заменят Евгений Долматовский и Евгений Евтушенко, прошедшие цензуру переводы Микеланджело, стихов английских поэтов и испанские песни, а также сатиры Саши Черного и стихи Марины Цветаевой. Все под разрешительным грифом советской цензуры – Главлита.

Наконец, главный в программной статье в ноябре 1938 г. акцент пришелся на торжественный финал. Неслучайно, что она появилась в номере «Литературной газеты», посвященном выходу в свет постановления ЦК ВКП(б) о «Кратком курсе истории ВКП(б)»:

«Наша советская музыка, естественно, рождается и развивается из великих идей социализма. Мне в моей работе над Ленинской симфонией огромную помощь приносит книга, ставшая сейчас настольной у каждого советского человека, у каждого советского интеллигента. В истории партии Ленина – Сталина, в истории великих боев и побед марксизма-ленинизма каждый из нас черпает новые силы к борьбе и волю к новым победам, новое творческое вдохновение».

«Книга» в коричневом твердом переплете была сдана в набор 8 октября, подписана к печати 14–19 октября. Ее первый тираж составил полтора миллиона экземпляров. ШДД усвоил другой закон сталинской телеологии. Догмат непроизнесения всуе священных имен и понятий. Он не называет имени «Книги» (по-гречески «Библии») – «Краткого курса», но при этом мысленно ставит ее на свой письменный стол в качестве настольного путеводителя, звездочета, справочника, словаря, календаря. Мы не знаем, остался ли этот письменный стол от прежнего владельца новой квартиры Шостаковича – арестованного, расстрелянного академика Рудольфа Лазаревича Самойловича, но адрес нового постоянного места жительства композитора и последний адрес убиенного исследователя-полярника сомнений не вызывают и совпадают до последней остановки лифта и ступеньки лестницы, ведущей на последний, пятый этаж. Шостакович переселился на Большую Пушкарскую, 37, в квартиру замученного пытками и расстрелянного кавалера ордена Ленина, без зафиксированных угрызений совести.

Новый житель огромной квартиры в будущем признанного незаконно репрессированным академика, постоялец обкомовского дома-титаника причисляет себя к «советским интеллигентам» именно в том смысле, в каком сталинская социальная инженерия придумала это новое понятие о классе-прослойке и успешно применяла его в государственном строительстве. В проекте постановления о «Кратком курсе» Сталин зачеркнул такое требование: «Чтобы наша интеллгиенция стала действительно солью земли, чтобы она понимала, на какую вышку она поставлена историей, – она должна быть идеологически и политически подкована»[144].

ШДД торжественно клянется, что, несмотря на Маяковского, акынов, ашугов, сказителей, главным для него в трактовке образа Ленина («Мы говорим – Ленин, подразумеваем – Партия») отныне остается единственный ориентир – Сталин. Финал этой программной статьи, одновременно кредо и аутодафе, прозвучал обещанием новой жизни для всех, прошедших горнило великой чистки. ШДД из нее вышел победителем. Преподаватель консерватории («исполняющий обязанности профессора»), главный кинокомпозитор, видный общественный деятель.

Международный контекст опубликования манифеста также был поистине историческим. 30 сентября 1938 г. в Мюнхене Германия, Италия, Великобритания и Франция подписали соглашение о передаче Судетской области Чехословакии Германии. После аншлюса Австрии в марте это стало окончательным прологом Второй мировой войны. 2 ноября Политбюро утвердило лозунги к XXI годовщине Октябрьской революции. Призывы ЦК, публикуемые к Первому мая и к Седьмому ноября, были главными барометрами советской политической погоды. Дважды в год они замеряли ставки акций, приоритетные позиции, делали замеры не только внутреннего, но и международного положения и отношений Советского Союза с капиталистическими странами, оценки партийно-государственным руководством и прежде всего Сталиным горячих точек, потенциальных конфликтов и внутренних кризисов в Европе, Азии, а после Второй мировой войны и на глобальной сцене. В ту тревожную осень новые лозунги, как всегда, отредактировал и одобрил Сталин. Он отшлифовал правовое понятие «советская интеллигенция». Лозунг № 39 первоначально гласил, что «советская интеллигенция – это новая интеллигенция, подобно которой не знала еще история человечества». Разумеется, интеллигент Шостакович был «новым человеком», о котором мечтали в XIX веке революционные демократы. Он был советским интеллигентом по факту рождения, полученной им профессиональной подготовке в послеоктябрьской высшей музыкальной школе (петроградско-ленинградской консерватории), а также по своему трудовому опыту в государственной промышленной сфере – советской кинематографии, которая была одновременно идеологической индустрией и отраслью народного хозяйства. Он был воспитателем новых поколений советских композиторов. По объективным и субъективным причинам можно признать Шостаковича исключительно советским композитором, представителем когорты, «подобной которой не знала еще история человечества». Однако такое определение Сталину не понравилось. Он резко его откорректировал и заземлил торжественность превосходных степеней. В итоге лозунг зазвучал более прозаически и без восторженных эпитетов, просто: «Да здравствует наша советская, народная интеллигенция!» Значит, она еще до конца не сформировалась.

Время для восторгов прошло. В Европе и СССР наступали суровые предвоенные будни. Лозунги призывали: «Больше внимания политическому воспитанию и большевистской закалке советской интеллигенции!» Под этим подразумевалось изучение катехизиса «Краткого курса». Глубинный смысл призыва заключался в его скрытой иносказательности. Чем, если не «большевистской закалкой», стала для советской интеллигенции великая чистка? «Сталь», о которой писал А. Островский, не только «закалялась» в процессе, но закалилась окончательно, и появилась ее высшая марка – сталинская сталь. Шостакович начал проходить период стальной перековки раньше своих коллег. Для него она открылась двумя редакционными статьями в «Правде». Как мы теперь знаем, навеянными указаниями Сталина и проводимыми в жизнь его верным наместником в области культуры Керженцевым. Ее продолжением стали «дело Тухачевского» и аресты в близком семейном окружении. Он выдержал экзамен совести с честью и доказал успех своей перековки прежде всего ударной, стахановской работой в кинематографе, в его бригадах и коллективах с их строгой иерархией, с жесткими рамками утвержденных Политбюро тематических планов, в сроки, при бюджетах и под пристальным вниманием главного судьи, который с карандашом в руках читал многие киносценарии до их пуска в производство и просматривал картины перед их выпуском на всесоюзный киноэкран. Точно по такой схеме, которую начертал в случае с Шостаковичем лично Сталин: «Композиторами должны руководить». В конце 1937 г. наступил новый этап «перековки» – сдача политического экзамена в самостоятельных музыкальных проектах, а не в коллективных киноакциях.

Отличительной особенностью сталинской теории и практики политического руководства было то, что многие законы жизни оставались непроговоренными аксиомами, нигде не зафиксированными и не кодифицированными в апробированных словесных документах. Это отбрасывало советский опыт в досознательный этап развития цивилизации с его мифологическими экспериментами. Вещи не назывались ни своими, ни чужими именами. Список негласных табу был бесконечным. Неартикулированность законов жизни и смерти, секретов взлетов и падений, аксиом расцветов и закатов биографий, карьер, творческих судеб оставила для потомков выжженное поле загадок и бесконечных знаков вопросов. В лучшем случае рисунок жизни можно воссоздавать по пунктиру чудом сохранившихся точек. У самих современников табуированные артикулы кодов поведения и статей уголовных уложений с их ответственностью за нарушение законов бытия сомнений не оставляли. Все всё понимали с полуслова. Интуитивно. Когда секретари ЦК Андреев и Жданов предложили Сталину расшифровать в тех лозунгах ноября 1938 г. понятие интеллигенции как «кадров нашего государственного аппарата», Сталин предсказуемо такую расшифровку резко зачеркнул. Это была засекреченная информация. Зачем же ее разглашать? Кадры писателей и композиторов, особенно номенклатурные, как Шостакович, Асафьев, Глиэр, Хачатурян и др., не должны были знать, что они часть «государственного аппарата»[145]. Кем они, разумеется, являлись. Именно роль советского интеллигента как кадра, номенклатурной единицы определенного уровня в очень сложной иерархии не просто как субъекта, а частицы государственного аппарата лучше всего описывала их положение солдат и матросов, сержантов и старшин, офицеров, генералов, адмиралов и маршалов советского интеллектуального фронта.

Действительно, гражданин Шостакович по своей сути ничем не отличался от нескольких тысяч элитных советских творческих и технических служилых интеллигентов – винтиков, а скорее винтов, государственного аппарата. До конца своей жизни он был, оставался и останется после смерти вплоть до краха советской системы в 1991 г. номенклатурным кадром советско-большевистского и партийно-государственного аппарата. Вся его творческая и общественно-политическая биография была прохождением по бесконечным лабиринтам аппарата и восхождением по его ступеням к вершине пирамиды, к трону маршала советской музыки. Кто-то может уточнить: ее генералиссимуса. Возможно. Иначе мало бы кто узнал о нем при жизни, и тем более не вспомнил после смерти. Его слава прямо пропорциональна его месту в сталинской и постсталинской иерархии. Она ему была положена по должности.

3 января 1939 г. Президиум Верховного Совета СССР утверждает текст военной присяги для воинов Красной армии: «[…] Я всегда готов по приказу Рабоче-Крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины – Союза Советских Социалистических Республик, и, как воин Рабоче-Крестьянской Красной Армии, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами». Наказание за нарушение клятвы было жестоким, но справедливым: «Если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся». Письменная, публичная, личная присяга Шостаковича, опубликованная в главной газете советской интеллигенции, стала подтверждением осознания им этой миссии, его обязательством строго ей следовать. Он был предупрежден об ответственности. Присягу с его подписью можно было положить в личное дело с пометой «Хранить вечно».