К 5 июля создалось впечатление, что беспартийный композитор прошел круги негласной проверки на лояльность режиму и был признан незапятнанным связями с расстрелянным маршалом Тухачевским. Начало работы над «Великим гражданином», публикация рецензии Шостаковича на революционную оперу «Броненосец „Потемкин“» в Кировском театре, обнародование факта покупки им облигаций государственного займа на сумму в четыре тысячи рублей. Эти сигналы из «охранной грамоты» были поданы на важном, но все-таки локальном, а не на всесоюзном уровне. На страницах «Ленинградской правды» («Красная газета», а до нее «Вечерняя красная газета» были ликвидированы, также став жертвами большой чистки). Защищая ШДД, ленинградские власти действовали в том числе по конъюнктурным соображениям, а отнюдь не из-за идеалов пролетарского гуманизма. Они оберегали остатки своей административной автономии и право контролировать местную культурную жизнь и кадры литературы и искусства. Незыблемые привилегии времен руководства города на Неве Кировым после его убийства начинали существенно урезываться.
К 5 июля казалось, что атака на Шостаковича была отбита. Однако на следующий день в «Правде» появилась статья Е. Родзевича «На позициях „невмешательства“. Речь в ней шла о начальнике радиоуправления Наркомата связи СССР „враге народа“ В. Шостаковиче. Инициал „В.“ не совпадал с „Д.“ (Дмитрием), но массы читателей на эти детали внимания не обращали. В том числе полуграмотные чекисты низшего уровня служебных иерархий. Автор доноса в „Правде“ на уже допрашиваемого с пристрастием писал, что под руководством арестованного „сознательно разрушалось оборудование радиостанций и узлов, затягивалось новое строительство, удорожалась стоимость его. Так в 1932–1933 годах начали строиться радиостанции в Якутске, Минске, Свердловске и некоторых других городах. Но и по сей день строительство этих радиостанций не закончено. В 1935 году был составлен проект строительства радиостанции в Петропавловске-на-Камчатке. Сейчас установлено, что этот проект страдает крупнейшими недостатками“. Пафос статьи был направлен против неразоблаченных и недобитых соратников арестованного в Наркомсвязи. Статья твердила о радио, радиосетях, качестве вещания, радиостанциях, радиоузлах, радиослушателеях, негодных репродукторах. Наконец, о радиостанции имени Коминтерна и Октябрьской – главных в стране. Бдительный читатель главной газеты страны мог провести логичную аналогию. В. Шостакович – начальник Всесоюзного радио. Д. Шостакович – композитор и формалист. Смычка и сращивание очевидны. Враги навязывали слушать музыку формалиста в обеденный перерыв в „Рабочий полдень“ и после трудового дня, когда хотелось расслабиться под фокстроты и романсы. Понятно, что здесь не только семейственность, но и вражеская работа. Почему не реагируют руководство, творческие организации, райком партии и НКВД? В. Шостакович действительно оказался относительно близким родственником композитора – его двоюродным братом. Эта статья в „Правде“ заставила Дмитрия Дмитриевиче взяться за перо. Он пишет председателю Всесоюзного комитета по делам искусств при СНК СССР Керженцеву:
11/VII 1937
Ленинград
Многоуважаемый Платон Михайлович
Очень мне хочется написать Вам о событиях, которые произошли со мной за последние дни.
Дело в том, что недавно происходили выборы первого правления в Ленинградском союзе советских композиторов. Когда называли кандидатуры, то в числе других была названа и моя фамилия. Тогда тов. Иохельсон сделал отвод моей кандидатуре по политическим соображениям. Я в это время был в Москве и по этому случаю не мог дать никаких объяснений. Когда я вернулся и узнал об этом случае, то сразу же встретился с Иохельсоном (я забыл сообщить, что моя кандидатура была снята и не обсуждалась и не голосовалась).
В разговоре с Иохельсоном выяснилось следующее. Он сказал мне, что вынужден был сделать мне отвод по следующим причинам. 1) Арест и осуждение на 10 лет мужа моей старшей сестры. 2) Высылка моей сестры из Ленинграда, как жены своего мужа. 3) Мое родство с врагом народа Шостаковичем. 4) Арест моей тещи и 5) Мое знакомство с Тухачевским.
Совокупность этих фактов заставила Иохельсона сделать мне отвод. Я должен в скобках заметить, что В.Е. Иохельсон всегда был моим другом и следовательно все это он проделал „не со зла“ и т. п.
Теперь о вышеизложенных фактах.
С мужем моей сестры я никогда не был в близких отношениях и бывал чрезвычайно редко у них в гостях, я совершал довольно неохотно из вежливости перед моей сестрой, которую я люблю и уважаю. Его деятельность и жизнь для меня никогда не были известны и интересны. Это был чужой для меня человек. Что касается до моей сестры, которую сейчас выселяют, то к ней я питаю хорошие чувства, т. к. на мой взгляд она является очень хорошим и очень советским человеком. Она 14 лет проработала в гос. хореографическом техникуме учительницей музыки. Она всегда была там на очень хорошем счету, как хорошая учительница и активная общественница. Она состояла там в группе сочувствующих. И когда в 1922 году умер наш отец, она содержала всю семью, в том числе и меня на своем иждивении до тех пор, пока я не встал на ноги. Я надеюсь, что ей простят близость с ее мужем и разрешат вернуться в свою семью и к своей любимой работе, тем более, что сейчас она развелась с мужем и прекратила с ним связь.
С Шостаковичем бывшим начальником Радиоуправления Наркомсвязи я познакомился в театре в 1933 году. Узнав, что мы однофамильцы, мы стали выяснять наше родство. Оказалось, что наши деды были родные братья, отцы двоюродные, а мы – троюродные. С этим Шостаковичем, имя и отчество которого мне неизвестно, я больше не встречался ни разу.
Моя теща была месяца 2–3 тому назад арестована. Недели 2 тому назад ее судили и оправдали.
С Тухачевским я был знаком лет 8. За все время знакомства он был у меня раза 4–5, а я у него раз 10. За близкое товарищеское знакомство это считать нельзя. Тем более что я у него и он у меня бывали „в гостях“, т. е. в присутствии других гостей на обеде, ужине и т. п.
Он был большим любителем музыки и все наши разговоры касались исключительно этого предмета.
Всего этого оказалось достаточным, чтобы на общем собрании композиторов бросить на меня огромную тень.
Я уже не говорю о том, что среди моих родных, знакомых и друзей имеются лучшие сыны и дочери нашей Родины. Но неужели же моя собственная личность, моя работа творческая, иногда ошибочная, но всегда честная, моя активная общественная работа, не дает мне права быть чистым и незапятнанным гражданином.
Об этом всем я говорил с Иохельсоном, Цильштейном и мы даже встретились втроем. Я никак не могу пожаловаться на отношение этих товарищей ко мне. Мне было сказано, что мне верят, меня ценят, любят и вообще много хороших слов я наслышался за это время.
Вчера я подал обо всем происшедшем заявление в Новое правление Союза. И опять я наслышался много хороших слов со стороны и партийной, и непартийной части правления.
Но пятно все же не смыто. Я не знаю, как его смыть. Сенсацию и нездоровую сенсацию это вызвало во всем городе. Я чувствую себя очень плохо.
Я по-товарищески пишу Вам обо всем случившемся. Я прошу в трудную и тяжелую минуту моей жизни такой помощи и поддержки.
С приветом Д. Шостакович.
P.S. Я сегодня уезжаю на дачу. Там нету почтового отделения. Если Вы найдете нужным что либо мне написать, то напишите по адресу. Ленинград 101-е почтовое отделение. Мне. До востребования. В квартире у меня сейчас никого нет. Все на даче»[138].
Комментарии излишни. Покаянное письмо ШДД было образцом мастерского упражнения в жанре, ставшем традиционным для эпохи. Другим примером было приведенное выше письмо родственника «врага народа» Гамарника. В официальном документе, посланном ШДД председателю комитета в ранге министра, важна выверенная дозировка, которой композитор мастерски обучился в политической школе мер и весов. С детства это скрупулезное отмеривание всего и вся отличало музыканта при его общении с представителями властей всех уровней. Автор, защищаясь, говорит только о себе и о своих ошибках, прегрешениях, заслугах и достоинствах. Он понимает, что при перекладывании вины и ответственности на других могла создаться видимость групповухи. Любая новая фамилия или неизвестный властям факт привели бы к новым вопросам, сверкам по чекистским картотекам арестов, допросов, доносов, агентурных сигналов, а в результате к вероятному появлению неподконтрольной автору качественно новой информации, которая в свою очередь также требовала бы проверки и перепроверки. Порочный круг тогда вряд ли можно было прервать. Болотный омут был бы гарантирован. Поэтому покаяние нужно было замыкать на себе. К тому же было неизвестно, перешлет ли (или все-таки переслал?) Керженцев это письмо Сталину, Молотову или секретарю ЦК и наркому внутренних дел Ежову. В известных рапортичках первых лиц государства свидетельств об этом не выявлено. Да и письмо ни о чем конкретном не просило и не предлагало. Оно скорее было информационным, «к сведению».
Сохранившийся в российских архивах громадный массив покаянных писем, отправленных вождям и в органы советской власти, позволяет сравнивать и делать выводы. Письмо ШДД дает право утверждать, что беспартийный композитор (очень важно, что беспартийный, неподсудный уставу ВКП(б) нашел приемлемую для власти стилистику и нормированную пропорцию самозащиты и самокритики. При этом не раздул пожара политического дела. Да и адресатом был не нарком внутренних дел полуграмотный Ежов, а все-таки просвещенный большевик уровня Луначарского Платон Керженцев. Современники композитора по цехам советского искусства во время увертюры к великой и вселенской чистке – кампании по борьбе с формализмом и натурализмом, как правило, вели себя по-другому. Они обращались к Сталину, Андрееву, Молотову, Ежову, то есть отвлекали помощников из канцелярий вождей от решения всемирно-исторических головоловок. Тем самым делали ошибку, навлекали на себя хмурое неудовольствие, а иногда даже гнев. ШДД при самозащите выбрал другой путь, осторожный и победный. Отвечать только за себя. Не расширять круг свидетелей или обвиняемых, правых или виноватых. Безукоризненно, даже льстиво говорить о начальниках (Иохельсон, зав. Культпросветотдела горкома ВКП(б) Эммануил Цильштейн) и об абстрактных коллегах. Не вмешивать в это дело партийные, а тем более компетентные органы.
14 июля помечена подписанная Керженцевым ответная телеграмма Шостаковичу. 101-е отделение связи тогда (да и сегодня, без малого девяносто лет спустя) располагалось по адресу: Кировский проспект, 15 (после революции улица Красных Зорь, до революции и сегодня – Каменноостровский проспект). Это в двух шагах от дома № 14, где в РЖСКТ – Доме работников искусств 1934 г. постройки – жила семья Шостаковича.
«Гор. Ленинград 101-е отд.
Почтовое Отделение
До востребования Д. Д.
Шостакович.
14/7 37
Д. Шостакович.
Д.Д. Я получил ваше письмо, я считаю, что Ваша политическая репутация будет определяться в значительной степени Вашей творческой продукцией – ее характером, направленностью и качеством.
На это Вам и надо прежде всего обратить свое внимание.
(Керженцев)»[139].
Обычно писучий и словоохотливый Керженцев на этот раз ответил краткой формулой Дельфийского оракула, применимой к любому критикуемому советскому человеку. Это исключительно сталинский по букве и духу ответ. Сказанное сейчас прозвучит бездоказательно, потому что документов в этом случае, как и с материалами редакционной статьи «Сумбур вместо музыки» в газете «Правда» и многими другими «легендарными» и «легендируемыми» эпизодами из политической биографии Шостаковича, нет. Ответ Керженцева похож на резолюцию кого-то из больших начальников. Устную или письменную резолюцию – неважно. Такая форма руководства при Сталине была принята. Есть свидетельства о том, что существовали альбомы устных резолюций вождя.
Творческая продукция определит политическую репутацию ШДД? Она появится. Со знаком высочайшего качества. Не только прозвучавшая в ноябре 1937 г., в дни 20-летия Октябрьской революции, Пятая симфония (ор. 47), которая такими трубадурами режима, как Алексей Толстой и Александр Фадеев, будет оценена как эталонная. Политическая репутация закалялась в те самые летние дни. ШДД был в процессе или на подступах к работе одновременно над четырьмя кинокартинами «Ленфильма». Одна важнее другой. С вершиной в сталинском спецзаказе – «Великий гражданин». Творческая деятельность не прерывалась ни на минуту. Она была публичной. «В стол» композитор ничего не писал.
Большая чистка продолжалась, но отныне и навсегда минуя ШДД. Сам он выходил из опаснейшего ступора, сдав очередной экзамен на «отлично».