1 мая Тухачевский стоял на нижнем ярусе у трибуны Мавзолея во время военного парада на Красной площади. Вместе с четырьмя другими маршалами Советского Союза.

9 мая Ворошилов посылает Сталину рукописный рапорт: «Прошу утверждения следующих назначений: […]». На бланке НКО за № 4458 пункт восьмой выведен карандашом особенно четко: «Ком. Приволжским военным округом – маршала Советского Союза т. Тухачевского М.Н. с освобождением его от обязанностей заместителя нар. коммиссара об-ны». Зам. наркома был назначен маршал Егоров, начальником Генерального штаба – Шапошников, командующими: Ленинградским военным округом – Якир, Киевским – Федько, Приморским – Кулик, Уральским – Гайлит[126].

Тухачевский был арестован 22 мая на новом месте службы в Куйбышеве. 24 мая под конвоем доставлен в Москву. Уже 26 мая после очных ставок с Примаковым, Путной и Фельдманом начинает давать первые «признательные показания».

23 мая в советских кинотеатрах начинается показ «Возвращения Максима» с музыкой Шостаковича. Это второй фильм из одобренной и курируемой Сталиным трилогии о становлении рабочего Максима – большевика сталинской школы. 1 июня фильм будет идти на восьми московских экранах. В городе начались аресты по «делу Тухачевского». Пока они держались в коконе государственной тайны. 3 июня секретарь Московского горкома Андрей Николаевич Богомолов признается Сталину в том, что его жена – сестра «врага народа», бывшего начальника Политуправления РККА Яна Гамарника. Боясь разоблачений, он только что покончил жизнь самоубийством. Сам Богомолов познакомился с самоубийцей в начале 1934 г. Вместе с женой был два раза на даче врага в Зубалове и в его отсутствие на квартире в Большом Ржевском переулке в Москве. К «врагу народа» имеет «формально-родственное отношение»[127]. В покаянном письме автор применяет для самооправдания обычные формулы отказа (шапочное знакомство, при свидетелях, на нейтральной территории). Это не спасет его от ареста и расстрела.

Шостакович скрывался от рано наступившего летнего зноя в весеннем Крыму. Тропическая жара доползла до Москвы и Ленинграда. 9 июня термометр в Северной столице показывал в тени 28 градусов. Жаркая погода была вызвана антициклоном, захватившим западную и среднюю части европейской территории Союза. В Северной столице было значительно теплее, чем в Крыму, на Черноморском побережье и на Кавказе. В Сухуми – +14, в Тбилиси – + 21. В Ленинграде жара вызвала усиленный наплыв публики в сады, парки, на набережные. Пляжи на Неве были переполнены. Много купающихся[128]. В эти дни в стране прогремел взрыв политической бомбы. 11 июня «Правда» опубликовала сообщение «В Прокуратуре Союза ССР». М.Н. Тухачевский, И.Э. Якир и другие обвинялись в тройном предательстве – «измене Родине, измене народам СССР, измене Рабоче-Крестьянской Красной Армии». На этот же день было назначено рассмотрение их «дела» в закрытом судебном присутствии Верховного Суда Союза ССР.

Обвиняемые были приговорены к расстрелу, который немедленно приводится в исполнение.

Одним из первых на новость о раскрытии т. н. заговора Тухаческого позволили откликнуться писателям – самому дисциплинированному, чуткому и политически подкованному отряду советской интеллигенции. В их числе ленинградцы Тихонов, Слонимский, Прокофьев, Лавренев, Зощенко и Г. Мирошниченко. Они письменно и публично зафиксировали, что «мерзкое дело изменников Тухачевского, Якира и других вызывает чувство глубочайшего отвращения и глубочайшей ненависти». Поэтому «смерть – единственно возможный приговор предателям […] Мы живем в пограничном городе. Враг орудует вблизи. Враг засылает в нашу страну диверсантов и шпионов. Вооруженные сталинской конституцией, мы обязаны, показывая в художественных образах силу и мощь нашего великого народа, разоблачать происки врага, показывать, какими хитрыми путями проникает он в ряды честных советских граждан. Большевистская бдительность – вот что должно руководить всеми нашими действиями»[129].

13 июня ленинградские писатели собрались в Доме имени Маяковского на митинг протеста[130]. Письменными коллективными аффидевитами дело не обошлось. Начались публичные инвективы. Поэт Тихонов: «Расстрелянная шайка шпионов – это лазутчики фашизма, проникшие в наш тыл». Поэт Виссарион Саянов: «Расстреляв всю эту нечисть, мы выиграли одно из наших сражений с врагом». Из уст тишайшего Самуила Яковлевича Маршака, певца чекистских будней Александра Прокофьева и др. прозвучало «глубочайшее презрение и ненависть к этой подлой кучке подлых лакеев фашизма». Резолюция принята единогласно: «Враги просчитались. Никакие предатели не ослабят боевой миссии Красной Армии, которая в нужный час под водительством Клима Ворошилова раздавит всякого, кто занесет грязную, кровавую руку на землю Советов». Газеты пестрели заголовками: «Мы все – верные помощники славного НКВД», «Привет славной советской разведке», «Миллионами глаз будем следить за врагом», «Свято хранить государственную тайну», «Гады просчитались», «Собакам – собачья смерть»…

Переписка Шостаковича с казненным маршалом, черновики или копии с корреспонденции самого Тухачевского, фотографии, дарственные надписи на книгах и партитурах если и существовали, то по непреложным законам того времени были немедленно конфискованы в ходе многочасового обыска в квартире маршала в Доме на Набережной в Москве, на даче и по другим адресам его родных и близких. Разбор архива «советского Бонапарта» займет не один месяц. Ровно через год после его ареста и гибели начальник секретариата НКВД СССР старший майор госбезопасности Исаак Ильич Шапиро пошлет помощнику Сталина Александру Николаевичу Поскребышеву «один документ [1935 г.], изъятый у осужденного ТУХАЧЕВСКОГО»[131]. Это был текст изрядно отредактированной и в чем-то переписанной Сталиным статьи «Военные планы Гитлера». Вождь тогда исправил ее название на «Военные планы нынешней Германии». Возможно, в том же архивном кладезе были и вещественные доказательства, связанные с Шостаковичем. Судьба оказавшейся на Лубянке коллекции до сих пор неизвестна[132].

В череде гневных проклятий 17 июня «Советское искусство» опубликовала резолюцию собрания ленинградских композиторов:

«Общее собрание ленинградских композиторов горячо приветствует решение Верховного суда, приговорившего заклятых врагов родины к высшей мере наказания. На происки фашистов мы ответим напряжением всех своих творческих сил. Как преданные своей родине советские граждане, мы будем неуклонно повышать политическую бдительность, глубже усваивать теорию и практику большевизма, бороться с беспечностью и политической близорукостью.

Еще теснее сплотимся вокруг партии и любимого вождя мирового пролетариата – товарища Сталина!

Приветствуем наш славный НКВД во главе с наркомом т. Ежовым, сумевшим распутать нити подлого заговора и тем нанести сокрушительный удар коварным планам фашистов, готовящих войну против нашей великой родины».

По поручению собрания переданную в печать резолюцию подписал «президиум», а именно: Владимир Владимирович Щербачев, Владимир Михайлович Дешевов, председатель Ленинградского горкома (профсоюза) композиторов Арсений Павлович Гладковский, пианист и композитор Нестор Николаевич Загорный, отв. секретарь ЛОССК Владимир Ефимович Иохельсон и композитор и дирижер ленинградского «Мюзик-холла» Константин Михайлович Аренков. То не был президиум правления ЛОССКа. Это – люди, сидевшие на собрании за столом под красным бархатным сукном[133]. О связях Шостаковича с Тухачевском не знали разве что те, кому было неведомо имя композитора. Его подписи под письмом нет, потому что в президиуме его не было. Ответ прост.

В те труднейшие и решающие для дальнейшей жизни и творчества биографии ШДД дни в ленинградской печати пунктиром проскальзывают лаконичные сообщения – косвенные свидетельства о его борьбе за выживание. Возможно, помимо его воли. Героя нес поток наводнения, вызванного гигантским цунами. Композитор, всю жизнь игравший сложные шахматные партии на сеансах одновременной игры, и на этот раз имел шанс на спасение благодаря своей поливекторной многоликости. Спасение было не в чистой музыке, а в прикладной – в кино. К лету 1937 года он стал неприкасаемым участником грандиозного сталинского кинопроекта. Дисциплинированно следовал указаниям вождя, которые тот дал Шумяцкому после публикации «Сумбура». Он денно и нощно работал в киноиндустрии. Когда в середине июня в магазины Партиздата и Книгоцентра поступает брошюра С. Уранова «О некоторых коварных приемах вербовочной работы иностранных разведок» (тираж 75 тысяч экземпляров, издательство «Ленинградская правда»), то в Луге, в колхозе «Толмачевец», «Ленфильм» уже вовсю ведет съемки фильма «Дальний Восток» («Волочаевские дни»)[134]. Музыку к нему пишет Шостакович (ор. 48). Кому бы пришла в голову безумная мысль тревожить (арестовывать) композитора, работавшего над столь актуальным антисамурайским фильмом? Не проходит и трех дней, как ленинградцам сообщают о фильме «Выборгская сторона» – третьей и последней серии из многосерийного «Максима». Козинцев и Трауберг беседуют с корреспондентом «Ленинградской правды» и рассказывают о том, что в новом фильме будет показано взятие Зимнего дворца, создание первых наркоматов, национализация Госбанка и разгром Учредительного собрания. На роль Ленина намечен заслуженный артист РСФСР Василий Ванин (выберут Максима Штрауха). Режиссеры не знают, что сценарий фильма скрупулезно изучит Сталин и даст руководящие ценные указания. Когда фильм выйдет на экраны, в нем в роли Сталина появится малоизвестный в СССР актер Тбилисского театра имени Шота Руставели Михаил Георгиевич Геловани (одновременно он снимался в роли Сталина в «Великом зареве» М. Чиаурели). Со временем Геловани станет эталоном изображения образа вождя в кино. Съемки начнутся в Ленинграде вот-вот, в июле. Авторы рапортовали, что рассчитывали закончить проект к 20-й годовщине революции. Сроки – нереальные, но тем, кому нужно было прочитать подтекст рекламы, становилось ясно, что и в этой новости с кинофронта подспудно была зашифрована фамилия ШДД. Если он написал музыку к двум первым сериям трилогии, то и к завершающему апофеозу тем более[135]. Невидимая рука Фортуны на глазах и прилюдно выводила Шостаковича из смертельной ауры сферы влияния казненного маршала.

Так ленинградский кинофронт сделал два прицельных предупредительных выстрела в защиту своего главного композитора. Эффект был ожидаемым. Выданную Сталиным Шостаковичу после провала «Леди Макбет» охранную грамоту никто отменить не мог. Она была действенна, как никогда. Шостакович был и оставался в сталинской личной номенклатуре. Строительство двух рубежей наступательной обороны показалось мало. Завершающим аккордом в деле защиты ШДД стала статья, опубликованная в той же «Ленинградской правде», на ее «Литературной странице» за подписью журналиста Давида Славентантора. В ней сообщалось о кинопроекте Тихонова и Лео Арнштама под названием «Друзья». Автор с удовлетворением признал, что киносценарий представляет собой законченную литературную вещь. Это история двух бедняков – худого и хмурого осетина Беты и ингуша Мусы – лоснящегося и благодушного толстяка, напоминающего Санчо Пансу. До революции они все время враждовали, крали друг у друг лошадей, ругались на почве межевания соседних полей. Затем из-за конфликтов с князями и богатыми казаками им не оставалось ничего другого, как уйти в абреки. На горной дороге они повстречали бежавшего из политической ссылки русского рабочего Алексея и становятся его кунаками. Но «Алексей» был непростым человеком. Орган Ленинградского обкома ВКП(б) авторитетно объясняет: «А русский человек Алексей, в чертах которого виден С.М. Киров и которому посвящен сценарий Н. Тихонова и Л. Арнштама „Друзья“ (опубликован в журнала „Звезда“ за 1936 г.), ушел в горы и там, в пещере, нашел восставших против царской власти кабардинцев во главе с молодым кузнецом Умаром. Нашел их и стал их другом». Так, под руководством русского большевика Алексея (читай – Кирова) возникла в горах интернациональная организованная полувоенная группа «друзей» из представителей трех титульных народов Северного Кавказа, к которой присоединился молодой казак Назарка и юная Шуанет. Апофеозом этой фантасмагории стало включение в группу жены Алексея Веры, к тому же с ребенком. Это было авторской выдумкой и лакировкой действительности. У супруги Кирова, хронически больной Любови Львовны Маркус детей не было, и в своей революционной юности по горным дорогам, пещерам и ущельям она не шаталась. Пока из сценария было непонятно, как в нем появились окружившие друзей белогвардейцы. Но то – легко исправляемая деталь.

Сценарий «Друзей» был проникнут музыкой. Музыкой Шостаковича. По сценарию заключительные эпизоды фильма звучали как «патетическая музыка»: «Издалека слышен гул. Что это – пушки Красной Армии или горные обвалы?» Нет, это пушки! «Ветер донес из-за перевала до отряда песню Красной Армии. И тогда отряд друзей двинулся ей навстречу с песней о „мюридах Октября“, с песней навстречу белым, уходящим от сокрушающего напора Красной Армии». Финальный апофеоз виделся авторам сплошным киноклипом (музыкальность «Чапаева» долго не давала покоя советским кинематографистам): «– Вперед! Вперед! – кричал Алексей, и Бета еще громче пел песню, грозную горскую песню о революции, о русском человеке Алексее, о поражениях и победе… И песня, что пели горцы, сошлась с песней, что пели в отрядах красных». Кто, кроме Шостаковича, мог создать политически правильный гимн «Мюриды Октября»? Прочитав через десять дней после казни Тухачевского, утром 24 июня, в «Ленинградской правде» синопсис этого сценария, у кого из чекистов и негласных бойцов невидимого фронта могла возникнуть абсурдная, если не преступная мысль потревожить мир и покой лучшего и талантливейшего композитора нашей советской эпохи? Только у скрытого врага, саботажники или предателя[136].

В титрах фильма, когда он выйдет на экраны, фамилия композитора будет стоять сразу после авторов сценария и до режиссера. Это будет беспрецедентным признанием. В фильме будет всё. «Аулы идут!», «Помощь идет! Красная армия с вами, друзья!». Правда, марш «Мюриды Октября» будет заменен парадом частей красных казаков перед человеком, похожим на Кирова, который как автомат будет провозглашать один лозунг за другим: «Да здравствует дружба народов!», «Да здравствует Красная Армия», «Да здравствует советский казак!», «Да здравствует товарищ Ленин!».

В июне – июле 1937 года ШДД удержал титул короля киномузыки и потому спасен от привлечения к «делу Тухачевского». Вызовом законам советской политической культуры довоенного сталинизма. При помощи усилий и героической поддержке своих друзей, соратников, коллег (Эрмлера, Трауберга, Козинцева и Арнштама). Благодаря своей политической мудрости, воле и виртуозному следованию авторской политике «мер и весов». Его исключение из кинопроцесса грозило бы катастрофическими провалами, многотысячными, если не миллионными издержками государственному бюджету. Это можно было бы квалифицировать как вредительские потери для всей киноотрасли. В итоге помешало бы, приостановило и даже парализовало работу крупнейшей киностудии страны – ордена Ленина «Ленфильма». Эта киностудия была любимым детищем Бориса Шумяцкого. В ущерб «Мосфильму». Акции самого Бориса Захаровича этим летом резко качнулись вниз. Прежде всего из-за вскрывшихся финансовых махинаций в киноотрасли. Падение акций не будет останавливаться до его публичной дискредитации в январе следующего года, снятия с работы, ареста, тайного судилища, расстрела, анонимной кремации и развеяния праха в безымянной братской могиле. Защита Шостаковича, его спасение для судеб важнейшего большевистского искусства были делом чести не только для Шумяцкого, но и для двух партийных хозяев города – Андрея Жданова и Александра Щербакова. Без музыки ШДД питерские кинопроекты к октябрьской годовщине оказались бы проваленными. А их за ним на июнь 1937 г. числилось три.

К началу июля могло показаться, что ураган «Тухачевский» прошел стороной мимо ШДД. 4 июля «Ленинградская правда» сообщила о начале съемок на «Ленфильме» «Великого гражданина», уже четвертого кинопроекта с участием ШДД. Вряд ли случайно, но следующий день, 5 июля, та же газета напечатала краткую, но исключительно важную рецензию ШДД на оперу Олеся Чишко «Броненосец „Потемкин“», которая была названа «несомненно большой победой Кировского театра», его оркестра, хора, солистов и особенно дирижера Ария Пазовского. Неизмеримо большей победой стал факт публикации в главной газете второй столицы мнения именно ШДД. Это означало, что горком и обком, их Агитпроп и Культпрос, а значит, опосредованно и вождь ленинградских коммунистов Жданов и второй секретарь обкома Александр Щербаков взяли композитора под свою защиту и юрисдикцию. ШДД написал в рецензии, что Кировский театр вновь «становится в ряды ведущих театров Союза». Опосредованно в ряды ведущих композиторов вновь становился и Шостакович. Ведь ему доверили рецензию.

На улицах города, разморенного тропической жарой и уставшего от грохота трамваев и клаксонов авто, были развешаны транспаранты с призывами: «Ни одного трудящегося, не подписавшегося на заем укрепления обороны!» В Театре имени Кирова, несмотря на отпуска и гастроли, за один день подписались на сумму в 260 100 рублей. Худрук театра Пазовский приписал: «Защита советских границ есть защита свободного труда. Приветствую выпуск Займа Укрепления Обороны и подписываюсь на 4000 рублей»[137]. Возвращение в лоно родного Советского государства его полублудного сына Шостаковича по законам жанра должно было найти соответствие в форме высшего выражения любви – в материальном приношении. 4 июля та же газета не преминула сообщить:

«Дружно идет подписка на новый заем среди работников искусств. В Управлении по охране авторских прав на 4 июля подписка достигла 185 тысяч рублей. Среди подписчиков – композиторы, драматурги, либреттисты, сценаристы и т. д. Композитор Дунаевский подписался на 30 тыс. руб., Дзержинский – на 20 тыс. руб., Стрельников – на 6 тыс. рублей, Асафьев – на 5 тысяч рублей, Шостакович – на 4 тысячи рублей.

В театре Оперы и Балета им. Кирова подпиской охвачено 1036 человек на сумму 268 тыс. руб. Заслуженный артист республики Печковский подписался на 4 тыс. руб., народный артист республики Пазовский – на 4 тыс руб., заслуженный деятель искусств Журавленко – на 2 тыс. рублей».

ШДД фактически безвозмездно передал государству четыре тысячи рублей (профессор Мясковский в месяц получал в консерватории триста). Предчувствуя, что никогда назад ничего не получит. Подарил столько же, сколько дирижер Пазовский, на одну тысячу меньше, чем очень богатый (по советским меркам) Асафьев (чьи балеты не сходили со сцен Кировского и Большого, он мог бы поддержать обороноспособность Родины и более внушительной суммой) и на две тысячи меньше спасенного в «кировский» покос фольксдойче Стрельникова (он же фон Мензенкампф).

Казалось, что прощение Шостаковича было завершено. Ударение поставим на слове «казалось».